из любопытства

[arbeka]

((Насчет "выразительное умолчание об Осипе" можно посомневаться.
Зачем 14 деве Осип?
Нельзя же ВСЕ оценивать Осипо-центрично...))
........
«Грозный муж» Арсений Федорович не был ее первым мужчиной

(невинности Ольга лишилась в 11 лет, в сущности из любопытства), но первая же близость с ним показалась ей настолько отвратительной, что она его возненавидела. Боясь перенести эту ненависть на всех мужчин, она испробовала то же самое и с другим («для сравнения», как она холодно пишет) и, увы, с неизменным результатом. Все это, возможно, проясняет порхающий стереотип ее последующего поведения с бесчисленными ухажерами, разочароваться в которых она так боялась: быстро и легко, почти бездумно сойтись — и еще быстрей и еще легче, безо всяких сожалений расстаться!
................
"7 июня 1916 г. Осип Мандельштам вместе со средним братом Шурой приехал в Коктебель, где они провели около полутора месяцев — до тех пор, пока 24 или 25 июля телеграмма о том, что при смерти находится их мать, не вернула братьев в Петроград. В промежутке обычное коктебельское обормотство и несколько совместных с Ходасевичем и Волошиным поэтических выступлений на разных площадках Коктебеля и Феодосии.

Ольга Ваксель, заболевшая весной 1916 г. ревматизмом, находилась в Коктебеле уже с 8 мая. Вместе с ней были друзья ее матери — Георгий Владимирович Кусов и художница Варвара Матвеевна Баруздина («Матвеич»). Ее мать, Юлия Федоровна Львова, приехала позднее, около 22 мая, с тем чтобы уехать вместе с дочерью в Петроград около 13 августа[9]. 17 мая в Коктебель приехала Марина Цветаева с Сергеем Эфроном — с тем, чтобы уехать уже через пять дней (Эфрона вызвали телеграммой в военный комиссариат), но успела заявить, что в «это лето в Коктебеле нет духа приключений»[10].

Иного мнения была 14-летняя Олечка Ваксель «…Исходив эти горы вдоль и поперек, я полюбила их…» Поразил ее и волошинский Дом поэта, населенный «…почти исключительно петроградской и московской богемой. Было несколько поэтов (и тут она выразительно умолчала о Мандельштаме. — П. Н.), порядочно актеров, пара музыкантов». Несколькими страницами ниже: «Иногда в мастерской Макса устраивались вечера поэзии, в которых принимали участие все проживавшие в Коктебеле поэты разных направлений (еще одно выразительное умолчание об Осипе Эмильевиче. — П. Н.). Слушателями были избранные ценители искусств».

https://www.rulit.me/books/vozmozhna-li-zhenshchine-mertvoj-hvala-vospominaniya-i-stihi-read-320821-2.html

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Отношения (https://www.livejournal.com/category/otnosheniya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Мне довелось познакомиться со стихами Волошина еще в конце семидесятых,

...и списываться тайно и украдкой,
При жизни быть не книгой, а тетрадкой...

Оччень нерядовой был автор. Многослойный.

Оччень нерядовой был автор.

[belkafoto.livejournal.com]

Я его почти не знаю. Хотя, конечно, он упоминается чуть ли не во всех лит. мемуарах этой эпохи.

Re: Оччень нерядовой был автор.

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Тогда - вперед! Сейчас все тексты открыты.
Навскидку: "дом поэта", стихи о гражданской войне. венок сонетов ... понравится - дальше сами найдете.

венок сонетов ...

[belkafoto.livejournal.com]

Наверное, склонность к поэзии я упустил лет пиисят назад. Сейчас несколько бОльший интерес вызывает голое быто-писание:
кто, где, почем. В полном соответствии с вульгарным Марксом: "Бытие определяет сознание".

[belkafoto.livejournal.com]

Помню я своего дедушку Александра Львовича Вакселя[46], красивого старика, страшного бабника, имевшего гарем в своем доме в Ковно[47]. Он до того любил женщин, что однажды ухаживал за собственным сыном на маскараде[48].

Помню его смутно, больше по скандальным анекдотам[49] и благоговейным воспоминаниям бабушки[50] (урожденной Львовой, дочери композитора «Боже, Царя храни»)[51]. Бабушка, сама очень красивая в молодости обожала своего ветреного супруга; последнего ребенка имела в 40 с лишним лет[52]. Последние воспоминания о ней относятся к 1917 г., когда она жила на Петроградской стороне, где умерла, кажется, в 1920 г. Я была у нее с отцом; после удара она потеряла речь и движение, но все же узнала меня и плакала и лепетала что-то.

Родителей матери[53] я не помню совсем. Бабушка[54] умерла в 1907 г. в Челябинске, где была начальницей института, будучи в ссоре с моей матерью. Дедушка[55] умер, когда матери было 10 лет[56]. Он был химиком, одним из основателей Русского Технического общества, пробыл 10 лет на каторге в Сибири после дела Петрашевского[57], в котором принимал участие и Достоевский[58].

[belkafoto.livejournal.com]

Первое, что я помню о себе, относится к городу Поневежу[59], около которого было дедушкино имение «Романи».

Помню свою первую няньку, веселую польку Машу[60]. Она пела: «Как старушке двадцать лет, молодушке года нет». Помню, как писали мамин портрет[61] в белом атласном платье с открытыми плечами, с руками, покрытыми изумрудами. Помню моего отца[62], бородатого и меланхоличного, красивого и избалованного. Его собаки и ружья, его победы и слава запомнились с горделивым чувством. Он прекрасно пел, не зная нот, выученный с голоса как скворец, моей матерью, талантливой музыкантшей[63].

[belkafoto.livejournal.com]

Потом помню себя в «Романи», прекрасном имении с вековыми деревьями, старым домом и множеством собак[64]. Там меня начали учить по-французски так успешно, что я за время недолгой отлучки матери разучилась говорить по-русски. Я встретила ее к поезду и обратилась к ней: «Vous etiez malade? Vous restiez au lit?»[65]

Когда мне было два с половиной года, мои родители развелись[66], и мать увезла меня в Петербург. Мы поселились на Фурштатской вместе с кузиной Соней Лансере[67]. Квартира была более чем скромная, обед нам носили из ресторана, моя мать давала уроки и проходила партии с консерваторскими учениками.

[belkafoto.livejournal.com]

Ваксель Александр Львович (1839–1907) — генерал, директор Петербургского женского воспитательного дома (Николаевского сиротского дома), действительный статский советник. Потомок С. Вакселя, дед О. Ваксель со стороны отца. А. Смольев- ский так характеризовал родственников своего прадеда: «Дедушкина родня вся была напичкана кастовыми предрассудками. Здесь признавались только военная служба, лошади, охота и любительские занятия искусством. Необходимость общения с людьми низшего круга или какой-нибудь теснимой национальности воспринималось как неизбежное зло. <…> Свысока дедушка относился и к своим двоюродным братьям по матери, детям Федора Алексеевича Львова» (см. примеч. 97) (Восп. А. С. Л. 35).

[belkafoto.livejournal.com]

Львова Юлия Фёдоровна, Жужа (1873–1950) — О. Ваксель, дочь Ф.Н. Львова и Е.А. Ротчевой (см. примеч. 55,54). Оба ее мужа были внуками композитора А.Ф. Львова: первый — по линии отца, другой — по линии матери, — и приходились друг другу двоюродными братьями. В дружеском кругу ее называли «Lа belle madame re-Lvoff» — «дважды Львова» (из поясн. А. С.).

[belkafoto.livejournal.com]

Ваксель Александр Александрович (1874–1926) — отец О. Ваксель, внук композитора А.Ф. Львова по линии матери и рисовальщика Л.Н. Вакселя — по отцовской линии, племянник П.Л. Вакселя (см. примеч. 45,108). Офицер Кавалергардского полка, предводитель местного дворянства Ковенской губернии. По семейному преданию, унаследовал способности к рисованию, музыкальный слух, обладал прекрасным тенором. Окончил Пажеский корпус, служил в Кавалергардском полку. Выйдя в отставку, легкомысленно относился к своим обязанностям местного предводителя дворянства Ковенской губернии. Безалаберное ведение дел, кутежи и охота привели к тому, что имение было заложено, а состояние окончательно расстроено. Кроме того, Ваксель в 1900 г. женился по любви на бесприданнице Ю.Ф. Львовой. Правда, занятия музыкой давали Юлии Федоровне возможность подрабатывать и даже оплачивать долги мужа. После развода у супругов сохранились хорошие отношения. На письменном столе второй жены Вакселя, Марии Матиссен (см. примеч. 106), всегда стояла фотография Ю.Ф. Львовой. В начале Первой мировой войны вернулся в армию, служил в кавалерии, был в плену. После событий 1917 г. поселился в своем литовском имении — усадьбе Наядварис. Зимой 1925/26 Г; утонул в Немане (см. примеч. 235).

[belkafoto.livejournal.com]

Ю.Ф. Львова — музыкант и композитор. В 1883–1892 гг. обучалась в Петербургской консерватории по классу композиции у А.К. Лядова и А.К. Глазунова, по классу фортепиано — у Чези. Совершенствовалась в Вене у Т. Лешетицкого. С 1889 г. давала частные уроки игры на фортепиано и теории музыки; работала концертмейстером оперных классов, концертировала. Участвовала в фольклорных экспедициях по России (затем СССР), Турции, Испании. Занималась изучением цветомузыки, разрабатывала совместно с В.Г. Каратыгиным (см. примеч. 342) проект цветозвукового рояля-фонофота. Автор многочисленных музыкальных произведений, в том числе на слова Н.С. Гумилева, а также: детской оперы «Мила и Нелли» (1897); сочинений для симфонического оркестра и различных инструментов; песен и музыки к драматическим спектаклям, например «Читра» Р. Тагора (1922), «Пир во время чумы» А.С. Пушкина (1932); обработок песен народов СССР. По свидетельству внука, «в годы нэпа она подписывала свои музыкальные произведения псевдонимом Реджи Фокс, в послевоенные — Гюль» (ИРЛИ. P. I. Оп. 4. Ед. хр. 244. Л. 4). Об особенностях работы Ю.Ф. Львовой как музыканта А.А. Смольевский пишет: «Сочинять она предпочитала полулежа и без рояля, иногда наигрывала в воздухе на воображаемой клавиатуре или скрипке; за роялем она вносила исправления. Первые наброски она обычно делала ночью, а у нее была манера ложиться часов в шесть вечера и просыпаться в три-четыре часа утра. Она почти никогда не импровизировала за роялем на людях, но по просьбе друзей могла сочинить тут же пародию на кого угодно — на Рахманинова, на Вагнера, на Чайковского, на Стравинского, на Дебюсси, на Шёнберга, на Альбениса, и все получалось очень похоже, на вещи салонных музыкантов, которых она знала великое множество; удачно передразнивала певцов — от цыганских до оперных примадонн… очень забавно изображала восточных певцов — от кавказских до китайских; умела подражать воплям дерущихся котов и крику индюка и т. д., и т. п.; изображала патетическую декламацию французских трагиков — Мунэ-Сюлли, Жюлиа Бартэ, Сары Бернар.

[belkafoto.livejournal.com]

Пела она всегда очень верно и звучно до последних дней своей жизни; голос у нее никогда не качался, пела и на многих языках — французские и итальянские оперные арии, романсы и народные песни, польские, литовские, украинские, пела по-немецки, реже — по-английски, а иногда даже и по-цыгански; русские стихи читала удивительно просто и терпеть не могла патетического завывания; иногда показывала мне, как читали поэты, известные декламаторы и актеры прошлого — Бальмонт, Вячеслав Иванов, Кузмин, Ходотов, Ведринская, Горбунов; изображала пение Вяльцевой и Вари Паниной, Фигнера, разных французских шансонеток» (Восп. А. С. Л. 80–81).

[belkafoto.livejournal.com]

Среди прочих историй, записанных А.А. Смольевским по рассказам Ю.Ф. Львовой, сохранился эпизод о ее возвращении из Петербурга в Романи, «где Лютик некоторое время оставалась на попечении Вакселей», зачем-то внушавших ей, что ее мать заболела и не едет к ней. Юлия Федоровна рассказывала: «Лютик вышла навстречу и вместо того, чтобы броситься ко мне, как обычно, церемонно отступила и холодно спросила: “Вы были больны? Вы лежали в кровати?”… Очень скоро все вошло в прежнюю колею, слава Богу» (коммент. А. С.).

[belkafoto.livejournal.com]

Родители О. Ваксель расстались в декабре 1905 г. Развод состоялся позднее. Из воспоминаний А.А. Смольевского следует, что родственники А.А. Вакселя были заинтересованы в его разводе, поскольку относились к невестке недоброжелательно. Она для них была «дочерью каторжника» и «бедной родственницей», так как отец был петрашевцем и приданого за ней не было. Родители Вакселя рассчитывали поправить семейное положение, удачно женив красавца-сына на богатой девушке. Такой брак давал им надежду выдать замуж четырех дочерей. Вышли замуж лишь две из сестер Вакселя: Мария — за А. А. Богдановича, Прасковья — за В.В Салова (см. примеч. 107). «Дедушка участвовал в кутежах и попойках устраиваемых Аггеем, — вспоминал А.А. Смольевский, — влезал в долги, которые бабушка должна была оплачивать неизвестно из каких средств (для этого она даже потихоньку давала уроки музыки, что супруге предводителя дворянства, конечно, не подобало), буянил дома, в пьяном виде становился непохожим на себя, за косу таскал бабушку вокруг стола в столовой, дрался, а протрезвев, валялся в ногах, и молил о прощении, клялся, что это не повторится, но это повторялось, и раз от раза все хуже. Бабушка долго прощала ему, зная и ценя его бесконечную доброту, отзывчивость, обаяние, бескорыстие, готовность помочь в беде (он мог “отдать последнюю рубашку”), долго терпела его безволие, проявления кастовой спеси, неприспособленность и безалаберность ради сохранения семьи, от которой осталась, наконец, одна лишь видимость. “Я больше не могла выносить издевательств и скандалов, забрала Лютика, которой шел третий год, и буквально с последним поездом уехала в Петербург. Начиналась всеобщая декабрьская забастовка 1905 года”. Одной из причин развода было увлечение дедушки какой-то дамой…» (Восп. А. С. Л. 28–29).

[belkafoto.livejournal.com]

Львов Алексей Федорович (младший, 1872 — не ранее 1943) — офицер 1-го железнодорожного полка, капитан 1-го батальона, отчим О. Ваксель. Принимал участие в строительстве Федоровского городка в Царском Селе и царского павильона (см. примеч. 167, 74); начальник личного вокзала для семьи императора. Внук композитора А.Ф. Львова (старшего), хранил семейные реликвии-портреты, пюпитр деда с гербом рода Львовых. Считался «худородным» (см. примеч. 97), приходился двоюродным братом отцу О. Ваксель, следовательно, был ее дядей. Имел прекрасную библиотеку, изучал естественные науки, занимался всемирной историей, историей религии, теософией, народоведением. Второй муж Ю.Ф. Львовой, при участии которой и других музыкантов устраивал публичные лекции по истории религии с использованием «волшебного фонаря» (см. примеч. 133) и музыкального сопровождения. В 1918 г. эмигрировал в Америку. Семья до начала Великой Отечественной войны получала от него известия и посылки. А.А. Смольевский сообщил об этом следующее: «Помню название его местожительства к началу 1940-х годов: город Бостон, штат Массачусетс. Там он продолжал занятия теософией, слушал лекции Кришнамурти, а зарабатывал малярным делом. Время от времени Стришка (см. примеч. 69) присылал также доллары или посылки с какими-нибудь полезными… вещами…» (Восп. А. С. Л. 39–40).

[belkafoto.livejournal.com]

«Лютик рано стала проявлять признаки самостоятельности — пояснял А.А Смольевский. — В детстве она носила длинные распущенные волосы, завязанные большим бантом. В один прекрасный день она, ни у кого не спрашивая разрешения, отравилась к парикмахеру и довольно коротко обрезала волосы».

[belkafoto.livejournal.com]

или ходить с няней Оней в Приорат[93] или в сторожку железнодорожного мастера — ее отца. Там всегда пахло свежим черным хлебом, испеченным в русской печке на капустных листьях. Только там я с удовольствием пила холодное молоко, казавшееся таким вкусным после прогулки. У них было много икон, украшенных бумажными розами, белые деревянные столы и скамьи и классический комод, покрытый вязаной скатертью и уставленный фотографиями солдат с остановившимся взглядом, и старушек с буфами на рукавах.

В этом доме я впервые пережила ревность (лет 5). Сестра моей няньки вздумала меня дразнить: она говорила, что Оня скоро от меня уйдет, что она будет жить у другой, хорошей девочки. Я схватила со стола ножницы и бросила в руку моей обидчицы. Ножницы застряли, когда их вынули, пошла кровь, девушка плакала от боли, меня сгребли и увели домой. Дома я ревела, пришлось рассказать маме; меня перестали пускать.

[belkafoto.livejournal.com]

В своих воспоминаниях А.А. Смольевский уделил много места бабушке, заменившей ему мать и щедро делившейся с ним семейными преданиями. О ранних годах жизни Юлии Федоровны он писал: «В детстве бабушка была очень подвижна, непоседлива… <…> Ее способностям, красоте, культуре многие завидовали… <…> Она часто дралась с девчонками, которые говорили, что у нее наклеенные брови. Чтобы доказать, что брови у нее свои, она однажды выстригла себе кусок одной брови, и когда выросли новые волоски, и все убедились, что свои, и дразнить перестали» (Восп. А. С. Л. 70,83).

Смольевский писал об этом: «С двенадцати лет, после смерти отца бабушке пришлось начать зарабатывать уроками музыки, концертмейстерской работой в оперном классе профессора Сонки. <…> Концертмейстерская работа требовала умения легко играть с листа, огромной памяти (нужно было знать наизусть не только всю музыку, каждую партию, но и все оперные тексты), выносливости, физической силы» (Восп. А. С. Л. 73,74). На вопрос внука о заработках Ю.Ф. Львова отвечала, что за месяц она «без особого труда могла заработать сто рублей и даже больше, откладывала на лето, на путешествия, на праздники. Как правило, на Пасху откладывалось 50 рублей. <…> Юлия Федоровна ни минуты не сидела без дела, поэтому она никогда не скучала; иногда ей приходилось делать по нескольку дел одновременно — шить, готовить, да еще и сочинять.

любила перевешивать картины и портреты, сама делала себе шляпки, костюмы из старых вещей, когда было трудно с промтоварами; умудрялась даже шить себе обувь. Голова ее всегда была полна разных мелких, но остроумных проектов, и то, что она не могла осуществить сама, то ей помогали выполнять друзья, иногда дочь (Лютик), и, под конец жизни я» (Восп. А. С. Л. 75,82). Сонки (Зонкинд) Станислав Максимович (1853–1941) — вокальный педагог и методист. Учился пению в Милане, с 1891 г. жил в Петербурге, читал лекции по методике сольного пения. В 1911 г. организовал и возглавил Вокальное общество.

[belkafoto.livejournal.com]

Права незамужних женщин в вопросах образования вплоть до последней четверти XIX в. были ограниченны; так, в 1909 г. даже были введены очередные ограничения для поступления женщин в университеты. Ю.Ф. Львова, после ухода из Консерватории для прохождения курса юридических наук в Петербургском университете в качестве вольнослушательницы «вступила в фиктивный брак с неким Федором Федоровичем Платоновым (Фифочка Платонов, как она называла его потом, вспоминая свою юность). Этот господин имел весьма определенные виды на Татушины (Е.А. Львовой. — Е. Ч.) доходы и регулярно вытягивал у нее большую часть того, что она зарабатывала переводами» (Восп. А. С. Л. 77). Впоследствии брак был расторгнут по обоюдному согласию. «Фифочка разыграл с какой-то девицей сцену супружеской измены» при свидетелях (Там же). В университете девушка «посещала все лекции и усиленно изучала латынь и по окончании курса представила работу о римских сервитутах.<…> Юристом Юлия Федоровна не стала, но много работала в попечительстве тюрем и прекрасно овладела искусством составления разных бумаг, ведения протоколов и пр., хорошо знала законы»

[belkafoto.livejournal.com]

Вернувшись в Гатчину, я впервые обратила внимание на то, что дом наш не так уж велик, моя комната не так уютна, как мне казалось раньше. Кроме того, от меня ушла моя любимая няня Оня. Она вышла замуж за того вестового, который мне рассказывал сказки. У меня появилась какая-то мерзкая старушонка, маленькая и сгорбленная, ходившая в темных ситцах с цветочками, была крайне хитра, обжорлива и нечистоплотна. Последним в ряду ее художеств было посещение нами десятикопеечной бани. Пока она парилась, я а ужасом смотрела на всяких каракатиц, ползавших в пару.

[belkafoto.livejournal.com]

Булочные купца Филимонова были известны как в Москве, так и в Петербурге. Горячие филипповские пирожки с мясом, яйцами и рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем по пятачку за штуку были популярны во всех слоях общества.

[belkafoto.livejournal.com]

В Гатчине появились новые лица. Часто стала приезжать Анна Викторовна. Мать ее утешала, как могла, в ее несчастной семейной жизни; часто я слышала взрывы смеха, а еще чаще видела, как прятались под диван бутылки с ликером при появлении новых гостей.

[belkafoto.livejournal.com]

К тому времени я полюбила многочисленное детское общество, принимала у себя, устраивала питье шоколада и прогулки. До двух десятков детей составляли мой кружок. Для этих сборищ у нас в сад поставили настоящую солдатскую палатку. В один из таких приемов попал сын Анны Викторовны, Толя, живший в Царском Селе. Я не обратила на него внимания — он был очень молчалив и застенчив. Когда мы отдавали Корольковым визит, пришлось приехать со станции «Александровская», а идти через Баболовский парк[117]. Недалеко от решетки Александровского парка в пруду купался слон[118]. Он набирал в хобот воды, лил себе на спину.

[belkafoto.livejournal.com]

В старых деревьях около дома в дуплах гнездилось много сов. Они таскали птенцов, тушканчиков и страшно выли в сумерках. Я их ненавидела. Однажды утром я заметила сову, сидевшую на высоком сучке большой липы. Она ничего не видела, мелкие птички без страха летали вокруг нее. Я побежала за ружьем. Сова не двигалась. Я стала шуметь, чтобы ее спугнуть, она повертела головой, но не улетела. Тогда я взяла ее на мушку и очень спокойно выстрелила дробью. Сова упала в кусты, прибежали ребята, стали ее искать, она была еще жива и смотрела желтыми, прозрачными глазами. Когда ее взяли в руки, она стала биться. На груди и на крыле у нее были красные пятнышки. Скоро она затихла, глаза закрылись серой пленкой. Мне было очень стыдно, но все меня хвалили, особенно кузен Саша («Алексан-дур», как звала его сестра к чаю). Только мама сделала вид, что сердится, и не разговаривала со мной два дня.

[belkafoto.livejournal.com]

В одно из таких возвращений состоялось наше знакомство с государем. Он шел по дороге с двумя старшими княжнами[137]. Мы остановились на краю дороги, чтобы поклониться. Николай спросил: «Чьи это дети?» Денщик, зажав хлеб подмышкой и не выпуская корзинки, стал во фронт и отвечал громовым голосом: «Штабс-капитана Королькова, Ваше Императорское Величество!» Я обиделась на такое обобщение и заявила, что я — девочка капитана Львова. Государь посмеялся и при последующих встречах узнавал: «А, девочка капитана Львова!», — и спрашивал о школьных успехах, о здоровье мамы. Девочки тоже обращались ко мне очаровательными, воркующими голосами.

[belkafoto.livejournal.com]

Об обстоятельствах этого убийства и его последствиях более подробно написал А.А. Смольевский: «Новый брак деда не долговечным. Увлекшись какой-то очередной красивой дамой, дедушка застрелил из пистолета ее поклонника, и был за убийство судим и приговорен к нескольким годам тюрьмы. Его спрашивали: “Саня! Зачем ты это сделал?” — Он отвечал: “Я и сам не знаю”. В тюрьме он просидел, однако, не слишком долго. Родичи всячески старались скрасить и облегчить ему пребывание там, посылали ему лакомства, теплое белье и т. п.; благодаря светским связям выхлопотали ему даже разрешение бывать дома, раздобыли всякие медицинские свидетельства о его неуравновешенности, невменяемости, Бог уже знает о чем; бабушку тоже умолили похлопотать об облегчении дедушкиной участи, и она специально ездила в Ливадию, где добилась аудиенции у Николая II, и тот изволил с ней милостиво разговаривать и “выразил сочувствие”. Эта аудиенция имела своим последствием то, что, в конце концов, дедушку отпустили на поруки… и, несмотря на жалобы его, что он смертельно устал от всего этого, все началось сначала. Третьей законной женой деда была баронесса Рокоссовская, от которой у него было трое сыновей» (Восп. А. С. Л. 29–30).

[belkafoto.livejournal.com]

Арсений Федорович Смольевский (1883–1967, Арсенька, А. Ф.) — первый муж О. Ваксель, «учился сначала в церковно-приходской школе, затем в духовном училище, с отличием окончил Каменец-Подольскую духовную семинарию, после чего должен был поступать в Петербургскую духовную академию, а вместо этого держал экзамен в Варшавский университет; переехав в Петербург, учился в Петербургском университете (на физико-математическом факультете), окончив его, преподавал в частных гимназиях, в том числе в гимназии Левицкой (см. примеч. 132), затем поступил в Институт инженеров путей сообщения, где сперва учился, а потом и преподавал. Одновременно работал секретарем Бегового общества (председателем об[щест]ва был бар[он] Штейнгель, покровительствовавший Арсению Федоровичу)» (коммент. А. С.). Штейнгель Николай Николаевич — барон, секретарь императорского Петербургского общества поощрения рысистого коннозаводства.

А.Ф. Смольевскому удавалось произвести впечатление не только на девочку-подростка, но и на других людей. «Бабушка Юлия Федоровна характеризовала его как большого любителя переводной, иностранной литературы, героям которой, особенно английской, он старался подражать в манерах, во вкусах. Он любил порядок, все дорогое и изящное: красное дерево, трости с резными набалдашниками, старинные часы, костяные и черепаховые ножи для разрезания бумаг, хрустальные ванночки и стаканы для карандашей, всегда идеально очиненных с помощью острейшей) скальпеля; картины, ковры, шелковые занавески, пледы и т. п. Одевался строго, добротно, всегда был тщательно выбрит, ногти, обувь в безукоризненном порядке, носовые платки, рубашки ослепительной белизны. Словом, денди, стройный, спортивный (он любил плаванье, игру в теннис), с лицом в стиле Шерлока Холмса, с изящным выговором. Помню, что он любил изысканно поесть, обедал всегда дома, по крайней мере, пока при нем состояла старушка, считавшаяся моей няней; часто ходил в Филармонию. В послевоенные годы он вместе с волосами и зубами уже утратил этот лоск, и постепенно в его лице проступали черты старого польского или западно-украинского крестьянина» (Восп. А.С.Л. 4–5; см. примеч. 279).

[belkafoto.livejournal.com]

Распутин вваливался в грязных сапогах и ни за что не хотел надевать халата. Моя мать бесстрашно с ним воевала, рискуя вызвать гнев императрицы. Великие княжны тоже ежедневно бывали на перевязках, работали наравне с сестрами. Это две старшие. Младшие[174] же оставались девчонками, хохотали и говорили глупости, играли с ранеными в шашки и в военно-морскую игру[175]. Мария, желая удивить, складывала собственное ухо вчетверо, и оно так и оставалось. Она с любопытством смотрела на производимое ею впечатление.

[belkafoto.livejournal.com]

Был там один офицер, немолодой и некрасивый, который рассказывал мне о своих детях и всегда радовался моему приходу. Ранен он был не очень тяжело, семья его жила где-то в провинции, он собирался скоро переехать в город перед отправкой на фронт. И этот ничем не замечательный человек поразил мое воображение настолько, что я вообразила себя влюбленной и думала о нем все время в самой поэтической форме.

Лазаретные эпизоды, разговоры, слухи, тексты газет — все накладывало нездоровый отпечаток на мои мысли. К концу ноября я дошла до того, что перестала ходить в гимназию, а вместо этого отправлялась в парк и бродила до изнеможения по мокрым дорожкам. К этому времени мой герой снял комнату на бульваре и бывал в только раз в несколько дней. Я узнала его адрес. Много дней я носилась с мыслью навестить его, потому что мне действительно недоставало его общества. Однажды, неожиданно для самой себя, я очутилась перед его домом. Я хотела повернуть назад, но было уже поздно: он увидел меня из окна и шел открывать мне дверь. Я вошла, ни слова не говоря, и смущенно села на кончике стула. Он старался меня расшевелить, но я упорно молчала. «Ну, вот, через неделю на фронт, довольно отдыхать, маленькая стрекоза! Я опустила нос еще ниже и стала тихонько плакать. Он меня утешал и не спрашивал причину моих слез, а только поднял меня на руки и гладил по волосам. Я сказала: «Как это ужасно, что Вас не будет, я так Вас люблю». Он отстранил меня от себя и смотрел удивленно и серьезно. В меня вселился какой-то бес. Я все повторяла: «Да, да, люблю, Вы думаете, что я маленькая, но я не хочу, чтобы Вы меня забывали». Он действительно серьезно отнесся к моим словам. Он почтил меня своим полным вниманием. Я ушла от него с таким ужасом и отвращением к жизни, какого никогда еле не переживала. Я ни слова не сказала никому, моя утомленная бессонными ночами, ничего не заметила, герой уехал. Я с ним не попрощалась. Через две недели он был убит на Западном фронте. Мне было 11 лет.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды мы были приглашены к «Арсеньке», как называли его ученики школы Левицкой, на специально для нас устроенный шоколад. Мы явились к нему ряжеными, нацепив на себя платья наших мамаш. Мы надели корсеты и подсунули подушки вместо бюстов. Наступая на подол, путаясь в юбках, мы с хохотом ворвались в его маленькую квартирку, напугав его хозяйку, старую немку, Fraulein Лундберг[179]. Мы перерыли у него все ящики, съели весь найденный шоколад, взяли с него обещание, что он будет привозить еще (обещание, добросовестно им выполненное), и, перевернув все вверх дном, убежали так же быстро, как появились. На лестнице я потеряла корсет через ноги, и это обстоятельство сыграло впоследствии большую роль в моей жизни. «Арсенька»[180] мне казался идеалом и вдохновлял меня писать стихи.

[belkafoto.livejournal.com]

Волошин Максимилиан Александрович (1877–1932)

[belkafoto.livejournal.com]

Дом был в 30 шагах от моря, и я, услышав запах кофе, вскакивала с постели, бежала купаться, растиралась мокрым песком и шла в дом раскрасневшаяся и довольная.

Выпив наскоро чего-нибудь, я набирала полную охапку черешен, шла на пляж до обеда. Проводила голышом часов пять-шесть, бесконечное число раз забиралась в воду, потом обваливалась в песке, лежала, пока он не высыхал и не обсыпался.

[belkafoto.livejournal.com]

Но всех усерднее был Николай Николаевич Кедров, мастер на все руки, неутомимый и веселый. Его дочь Ирина, ныне блистательно разъезжающая по Европе в «Ballets russes» и самостоятельно, была тогда рыжей, веснущатой девчонкой, с тоненькой косичкой и полным отсутствием талии.

С появлением Ирины жизнь моя в Коктебеле приобрела особый интерес. Ирина своей восторженностью и живостью заразила меня. И с тех пор мы стали неразлучны. Я целые дни торчала на даче Павловых, ходила домой только обедать, ужинать и спать, но и то с большой неохотой. Случалось, что, попрощавшись на ночь с мамой, я делала вид, что ложусь спать, а сама, пользуясь тем, что моя комната имела отдельный выход, удирала обратно.

К концу лета в доме Павлова появилась для меня новая притягательная сила. Дело в том, что Ирина с самого приезда была влюблена в младшего Павлова — Лелю. Ей было 12 лет, а ему 16. Я, конечно, не забывала Арсения Федоровича, но увлечение Ирины из-за нашего постоянного сообщения передалось и мне. Сначала я только выслушивала ее признания и хвалебные гимны, стараясь себе представить, что должна чувствовать Ирина, но потом однажды обнаружила, что Леля Павлов мне нравится тоже.

[belkafoto.livejournal.com]

«Мы — Робинзоны» — можно читать на всех лицах, начиная от почтенного профессора консерватории и блестящего гвардейского ротмистра, закатавшего штаны до колен, и кончая шестилетней Лиленькой Кедровой, бегающей голышом и нисколько этим не стесняющейся. Мы с Ириной тоже не сильно одеты: она в желто-черном купальном костюме[223], я — в трусиках и сетке. Самой одетой была, конечно, моя мамаша, лежавшая целый день под зонтиком и изнемогавшая от жары, глядевшая на все вполглаза.

А.А. Смольевский в этом месте дал оригинальное пояснение: «Купальники назывались “костюмами невидимых помощников” сокращенно — “невидипомо”». Как видно, такое название было принято в определенном узком кругу того времени и могло быть услышано им от бабушки

[belkafoto.livejournal.com]

Время от Рождества до февраля прошло очень быстро и тревожно. Моя мать не каждый раз бывала у меня на приеме, приносила мало сладостей, говоря, что трудно достать, да и другие девочки передавали, что масло стоит рубль фунт и не всегда бывает. Меня это мало огорчало, но то, что в институте стали хуже кормить, было уже серьезнее.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще от «полосатых» мы узнали, что царя больше нет, а на приеме Лили издали сделала мне знак, приложив руку к виску, желая показать этим, что Николай II застрелился.

2 марта[231] нас распустили. За мной приехала мама в нашей черной каретке, у лошади был красный бант на хвосте, у кучера красная повязка на рукаве. Мы ехали по темным улицам, на всех домах были красные флаги, навстречу попадались ощетинившиеся вооруженными людьми автомобили. На Кирочной стреляли, на Шпалерной — тоже. Но я была чему-то рада, и вспоминался рыжеусый капитан Дядин[232]; бивший в строю солдат по лицу. Дома показалось тесно и душно, хотелось пойти на улицу посмотреть, что там делается. Но рядом на Тверской догорал полицейский участок, а у нас на чердаке нашли околоточного с пулеметом и сбросили его с 6-го этажа.

[belkafoto.livejournal.com]

Махиндрапис — еврейский жаргон, значит удирать (примеч. О. Ваксель.). От немецкого глагола machen — делать, обе части этого слова есть в идише (сообщено специалистом по иудаике В.А. Дымшицем, СПб.).

О дальнейшей судьбе А.А. Вакселя, видимо, было известно Ю.Ф. Львовой. Сохранилось свидетельство А.А. Смольевского: «После окончания войны и Октябрьской революции дедушка окружным путем (через Югославию) добрался до своего литовского имения.

…Доживал свой век дедушка в своей усадьбе (часть земель была продана), а зимой 1926 года, переезжая в санях в трескучий мороз по льду через Неман, попал в прорубь. Кучеру удалось спастись, а сани с дедушкой, на котором было три шубы, и лошади ушли под лед. Тело дедушки нашли только поздней весной, намного ниже по течению реки. Ему цыганка предсказала: “Бойся воды”. Вот и сбылось! Вдова его осталась с детьми в довольно стесненных денежных обстоятельствах» (Восп. А. С. Л. 30).

[belkafoto.livejournal.com]

Мама оставалась недолго[237] и уехала в Петроград, оставив меня на попечении Ниселовских. Я не считала нужным подчиняться этим мало знакомым мне людям, единственное, что я считала необходимо — это вернуться с ними в Петроград. Я начала с того, что ушла в двухнедельную прогулку по Крыму. Начали с Коктебеля, кончили Симферополем, вернувшись оттуда по железной дороге в Феодосию. Если не считать того, что нас чуть не съели пастушьи собаки и один из наших спутников заболел дизентерией, все обошлось прекрасно.

Мы ночевали на Ай-Петри, переходили вброд ручьи, заходили во все деревни, лежавшие на нашем пути. Одичавшие, с обгорелыми лицами, изодранными ногами и пустыми рюкзаками явились мы в Коктебель. Весь свой багаж мы растеряли по дороге, и пришли пешком ночью без копейки денег. Несколько дней мы отъедались и отлеживались, но потом приняли вполне нормальный вид, лишь приобретя некоторую независимость и почтительное отношение.

Без всякого предупреждения Ниселовские стали собираться к отъезду. Я не могла оставаться одна в Коктебеле, пришлось собираться и мне[238]. Последний вечер я провела, конечно, на уютной террасе Павловых, откуда все отправились меня провожать при лунном свете. Перед моим крылечком я обнялась со всеми по очереди, последним ним был Леля, я поколебалась секунду, но потом решительно шагнула к нему, обняла рукой за шею и поцеловала в щеку. Он тихо засмеялся от смущения, я же поспешила убежать в свою комнату. Но я была так взволнована и предстоящим отъездом, и этим оставшимся единственным поцелуем, что полночи сидела, не раздеваясь и не зажигая огня на своей узенькой постели.

[belkafoto.livejournal.com]

Во время Октябрьского переворота занятия прекратились[242], и я несколько раз напрасно пешком добиралась до боковым улицам, только для того, чтобы встретить несколько, испуганных девочек, приносивших панические слухи с других концов города. Бегство Керенского[243], казавшегося до тех пор театральным героем, принимавшего розы и поклонение, вызвало взрыв негодования среди обожавших его девчонок. Он перестал быть идолом, а взамен ему некого было поставить. Не этого же плешивого, страшного Ленина, говорившего такие ужасные вещи.

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой я неожиданно встретила в трамвае Арсения Федоровича. Мы друг друга узнали, но не поздоровались. Когда я сошла у нашего дома, я видела, как он вышел на площадку и смотрел, куда я иду. Через несколько дней последовал телефонный звонок. А.Ф. говорил, что я так повзрослела, что меня трудно было узнать[246]. «Вижу, ходит барышня, в шляпке и котиковой шубке и не смотрит по сторонам. Неужели это Лютик, девчонка из Царского Села, устроительница футуристической выставки на крыше беседки, пожирательница моих конфет?» — «Да, да, это я, приходите, мама будет рада Вас видеть». Моя мама вовсе не была рада его видеть, но зато я — очень. Он носил полувоенный костюм, очень изящно сшитый, и защитного цвета бекешу[247] с красным каракулем.

Его появление в нашем доме было, несомненно, появлением «жениха». Хотя он был убежденным холостяком и человеком, считавшим себя неудачником в личной жизни, это не мешало ему бывать у нас с удовольствием, заниматься со мной математикой, водить меня в концерты и вообще проводить со мной довольно много времени. Я писала стихи, которых никому не показывала, и решила окончательно: он будет моим мужем[248].

[belkafoto.livejournal.com]

О раннем замужестве О. Ваксель сохранились разноречивые мнения. Так, А.Ф. Смольевский уверял сына во время одной из встреч, произошедшей не ранее 1950 г., что мать Лютика «хотела сбыть с рук дочь и потому поскорее выдала ее замуж» (Восп. А. С. Л. 10). Однако, судя по другим поступкам О. Ваксель, она была достаточно самостоятельна в принятии решений (см. также примеч. 267). «Лютик вышла замуж за А.Ф., едва ей исполнилось восемнадцать лет, никакие попытки близких отговорить ее, не помогали» (коммент. А. С.).

[belkafoto.livejournal.com]

Я действительно переросла своих сверстниц: во-первых, я занималась хозяйством, во-вторых, у меня был жених и, в-третьих, я начала служить. Мой день был действительно сложен и полон забот, более серьезных, чем учение. Я вставала в 6 утра, топила ванну, готовила на весь день на себя, мать и Кусова, переехавшего к нам, потом купалась и шла в школу, где размышляла преимущественно о том, что сегодня выменять на рынке и как приготовить, чтобы было мало-мальски съедобно.

После школьного завтрака, к которому я часто не прикасалась, если он состоял из селедки или воблы, поев одного хлеба, отправлялась на толкучку, где старалась выменять или купить что-нибудь на завтра. Не заходя домой, я отправлялась на книжный склад, где служила помощницей заведующего. В мои обязанности входило не только продавать книги и давать объяснения покупателям, но и красить полки и прилавки, подметать пол, протирать стекла, топить печку и закрывать магазин, захватив с собой счетные книги. Я возвращалась пешком с Литейного и часто заставала у нас А.Ф., ожидавшего меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Я отказалась от своей комнаты и переселилась в кухню, потому что там было теплее. Вода не шла, мне приходилось носить ее со двора на 5-й этаж и таким же образом грязную воду вниз. Для меня было большим лишением не иметь возможности купаться каждый день, как я привыкла, а весной, когда поправили водопровод, у нас не было дров, чтобы топить ванну, и так мы пожгли много хорошей мебели, чтобы согреть нашу «буржуйку», на которой мы готовили и пекли, вокруг которой собирались, чтобы погреться[251].

[belkafoto.livejournal.com]

А.Ф. сидел на диванчике в кухне и разговаривал своим скрипучим голосом, я в это время чистила овощи или кастрюли или колола на тонкую лучину ножки от столов красного дерева для нашей ненасытной «буржуйки». Потом мы занимались добросовестно, без лишних слов, потом отправлялись гулять, я провожала А.Ф. до Ивановской, он меня обратно до Таврической[252], потом я еще его немножко, потом он меня до дому. Расстояниями мы не стеснялись.

Летом 1919 г. я ездила на огород, где жил постоянно садовник, которому я помогала копать и полоть грядки, а под осень собирать жатву. Не один раз возвращалась я из Удельной пешком, таща на спине пуда по два овощей.

[belkafoto.livejournal.com]

Под осень я решила поехать за мукой в Череповец. Взяла гвоздей, соли, каких-то тряпок, катушек, получила разрешение на проезд[253] и отправилась, сначала в «теплушке», где было человек 40 народу, потом, выйдя на станции и не попав обратно — между буферов, набросав на них еловых веток. Вместо нескольких часов ехала двое суток. Поезд ни с того ни с сего вдруг останавливался среди поля и стоял таким образом часами. Вначале все интересовались причиной остановки, потом перестали спрашивать. Каждый занимался своим: кто спал, кто играл в карты, а кто ловил вшей. Было холодно по ночам, но я так хорошо устроилась на буферах, что мне не хотелось идти обратно в теплушку, где был ужасный воздух, прокуренный махоркой и пропахший сапогами.

Недалеко от Череповца, куда мы приехали ночью, мне удалось выменять мои сокровища на пуд муки, связку луку, кусок масла и немного печеного хлеба — мне на дорогу. Попасть обратно было уже не так просто, но к счастью мне попался один знакомый молодой человек из нашего дома, опытный в поездках подобного рода, не раз кормивший меня гоголь-моголем во время моих ночных дежурств у ворот за дворника.

На обратном пути всюду были заградительные отряды, поезд тащился так, что можно было идти рядом пешком. На каждой станции проверяли документы, а в Петрограде я чуть не застряла при выходе. У меня не оказалось какой-то нужной бумажки, и, если бы не мой спутник, заговоривший зубы коменданту станции, мне пришлось бы ночевать в караульном помещении вокзала вместе с несколькими десятками вшивых путешественников. Быть арестованной было бы очень неприятно, тем более что мамы не было в Петрограде — она в Москве хлопотала за Кусова, сидевшего в концентрационном лагере[254].

Деньги, оставленные мне на покупки, я тратила почти исключительно на кино, бывая в трех-четырех в один вечер — все равно, на эти деньги купить ничего нельзя было, кроме ржаных лепешек у грязных торговок.

[belkafoto.livejournal.com]

Знакомые евреи боялись погрома, и мама раздавала им крестики[256]. От холода и недоедания я, наконец, свалилась. У меня сделалось сильнейшее воспаление легких, мама тоже захворала, мы с ней лежали в одной комнате, за нами ухаживал Георгий Владимирович, недавно вышедшей из тюрьмы. Я пролежала больше двух месяцев — когда встала, чтобы в первый раз принять ванну, испугалась собственной худобы. Всю весну мне не удавалось поправиться, я была слаба, как новорожденный теленок, но одной знакомой теософке пришло в голову пригласить меня в Тайцы[257], где она работала в лаборатории по спектральному анализу. Я переехала туда с небольшим количеством вещей, но с порядочным запасом хлеба, который возили из города. Я получила хорошую чистую комнату в доме бывшего владельца лаборатории, в которой раньше изготовлялся крысиный мор. Его дочка, на год старше меня, собиралась в Петроград поступать в университет. Мамаша ее ревновала меня к ее шестидесятилетнему мужу. Я, конечно, этого не замечала и узнала об этом только в конце лета. Как ни плох был наш стол, состоявший почти исключительно из овощей, грибов и козьего молока, мне удалось совершенно поправиться и загореть.

[belkafoto.livejournal.com]

Я один раз на день ездила в Петроград и видела А.Ф. Остаток лета, уже оправившись настолько, чтобы ездить верхом на лошадях знакомых моей приятельницы «краскомов»[258], мы ездили в Петергоф и в Красное Село на полковые спектакли, в которых женские роли исполнялись красноармейцами. Однажды мы отправились из Тайц в Гатчину. Я шагала так усердно, что перегнала всех. Обратно было идти труднее, мы вернулись только к вечеру.

К счастью, в доме было много книг, рояль и просторные комнаты, отделанные деревом. Все это мне нравилось особенно книги, и, мне удалось без особой скуки протянуть до августа. Иногда я писала стихи, довольно много рисовала, но больше всего лежала на солнце в шезлонге с книгой. Вернувшись в Ленинград, я решила поступать на вечерние курсы Института Живого Слова[259].