Маркс и Ленин

[arbeka]

Маркс и Ленин это я

((Про какого-то немецкого императора писали, что он хотел быть самым главным на крестинах, свадьбе и похоронах.

В истории СССР, одна из самых впечатляющих страниц - это репрессии.
По чувствам, которые они вызывают, соц. стройки и прочие автопробеги, смотрятся вяло.

А единственный "козырь": "зато мы выиграли войнушку", - сомнительно.
Тему причины и мотивы "сталинских" репрессий, кажется, уже обглодали до атомов, молекул и О!микрона.

И на сегодняшнем этапе исследований, похоже, иссякли.
...........
Поскоку я не специалист, "объяснение" у меня чисто любительское.

(Естественно, "сталинские" репрессии надо ставить в кавычки, потому что осуществлялись они бессчетным /"всех поименно назвать?"/ количеством народа.)

У "сталина" на каком-то этапе "социалистического" "строительства" созрело твердое убеждение, что великая тайна подлинного МАРКСИЗМА-ЛЕНИНИЗМА дана только "ЕМУ".
Все остальные - не при делах.

Вне зависимости (точнее, в очень слабой зависимости) от БЫЛЫХ как бы заслуг, ВСЕ, и ближние и дальние, это только материал, "цемент" и "песок" для великого строительства.
Жалость к этим песчинкам смешна, нелогична и не продуктивна.

Людишки в принципе не имеют цены. Они - шваль, отбросы.
..........
Но кроме ВЕЛИКОЙ ЦЕЛИ, есть реальная политика.
Как говорил дедушка, коммунист должен превратиться в купца.

Купец "сталин" хладнокровно менял медали, генералов, кредиты на дебиты.
...........
Возможно сие девство было только ПРИ УСЛОВИИ сохранением Великой Государственной Тайны.
Которая хранилась в черной комнате, в черном сундуке, в черном яйце и т.д.

А хранителей ТАЙНЫ, следовало регулярно вычищать, ибо ничто человеческое им, при жизни, не чуждо.
...........
Поэтому, я не могу себе представить "сталина" глубоко обеспокоенным по поводу,
что будет с миром и социализьмом после его, "сталина" естественной смерти.

В его вселенной, с его гибелью, исчезало все.

Мыши хоронили кота.))

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1941 года, в начале Великой Отечественной войны, был на каникулах у своей тётки по отцу в Порхове. Город был вскоре занят германскими войсками. «Немцы собрали возле школы всё население, вынесли из помещения несколько застеклённых рамок с портретами наших вождей и, трахнув ими о землю, начали топтать сапогами, приговаривая ругательства, яростно и одновременно весело сплёвывая. Хрустели портреты Сталина, Ворошилова, Кагановича. Топтали наши иконы, изображения наших идолов. Никто даже пикнуть не успел, как всё было кончено. И стало ясно: пришло время, способное растоптать не только портреты, но и любого из нас. Именно эта демонстрация врагом наглядного урока с применением наглядных пособий потрясла моё детское воображение до изначальных глубин»[3]. Оказавшись на оккупированной территории, с конца 1941 года бродяжничал, батрачил на латышских хуторах: «Три года оккупации я жил — чтобы выжить… Жил, как зверёныш! Не довелось мне быть ни юным партизаном, ни пионером-героем. Отирался возле немецких госпиталей, где вкалывали подсобниками наши пожилые мужики — расконвоированные военнопленные. Ну и я вроде — при них. Возили на лошадях дрова с лесной делянки, с карьера — песок, с колодца — воду; чистили отхожие места. Как к нам относились немцы? Могли и конфету-бомбошку какую-нибудь протянуть, могли и шалость простить, даже шкоду, а могли и повесить за ничтожную провинность»[2], «Война меня кормила из помойки, пороешься — и что-нибудь найдёшь. Как серенькая мышка-землеройка, как некогда пронырливый Гаврош. Зеленёнький сухарик, корка сыра, консервных банок терпкий аромат»[5]. Мама всю блокаду прожила в Ленинграде.

После войны Глеб жил в детских домах, выпивал, покуривал, подворовывал[2].

В 1951 году был призван в армию, из-за близорукости служил в стройбате[8]; за три года службы 296 суток отсидел на гауптвахте за самовольные отлучки из части и другие дисциплинарные правонарушения[2].

С 1954 по 1957 год учился в Ленинградском полиграфическом техникуме, как отслуживший срочную воинскую службу был принят без экзаменов[3], но потом отчислен[9]. Работал модельщиком на фабрике «Красный октябрь», слесарем, грузчиком. Был рабочим в геологических и изыскательских экспедициях на территориях Сахалина, Камчатки и Средней Азии.

В литобъединении Горного института познакомился с поэтессой Лидией Дмитриевной Гладкой (28.06.1934 — 2.04.2018), женился на ней в 1956 году. Дети от этого брака: Марина Глебовна Горбовская (р. 1957, названная в честь Марины Цветаевой), Сергей Глебович Горбовский (р. 1958, названный в честь Сергея Есенина). В 1957 году уехал из Ленинграда, работал взрывником в полевых сейсморазведочных партиях и комплексных экспедициях на Северном и Южном Сахалине. Через несколько лет вернулся в Ленинград (1963).

В 1973 году женился на Светлане Фёдоровне Вишневской; дочь от этого брака — Светлана Глебовна Горбовская (р. 1974).
Был трижды женат, имел троих детей, но, по собственному признанию, был «всегда от них — как бы на отшибе»[10].

В 1953 году в Череповце написал стихотворение «Когда качаются фонарики ночные…», ставшее впоследствии популярной песней[12]. Также стали популярными песни на стихи Горбовского «У павильона „Пиво-Воды“ стоял советский постовой» и «Ах вы груди мои, груди, носят женские вас люди»; также он сочинял и «народные» частушки («Что за странная страна,// Не поймешь какая?// Выпил — власть была одна,// Закусил — другая!», 19 августа 1991 года).