Кот Петя, будучи стариком

[arbeka]

"Поэтому даже такие анекдоты, как, например, случившийся с котом Петей, который, будучи уже стариком и находясь на строгой диете, не вынес однажды сладкого запаха мяса из соседской сковороды, отдыхавшей на плите, полез в нее и опрокинул на пол, лишив этим семью двухдневного обеда, — не вызывали никаких нареканий.

Кстати, о коте Пете. Он вполне заслуживает своего абзаца в этих воспоминаниях. Он достался Л. Я. в наследство от И. М. Семенко, которая уехала в Москву. Строго говоря — он принадлежал Л. Я., но пользовался правом жить во всей квартире. Но особенно он любил бывать у Л. Я. И уж непременно в те часы, когда там были гости. И интересы его носили тут совсем не гастрономический характер, а чисто духовный: Петя любил присутствовать при интеллектуальных беседах и особенно слушать, когда что-либо читалось вслух — проза ли, стихи. Мне всегда казалось, что стихи он слушает с особенным удовольствием. Он располагался на свободном стуле, не ложился, а сидел, выпрямившись и слегка опустив голову. Когда чтение кончалось и начиналось обсуждение, Петя соскакивал со стула, подходил к двери и мягким мявом просил его выпустить. Это было удивительное явление. А однажды (дело было летом, когда Л. Я. не было в городе) к соседям пришли гости, причем по случаю юбилея гостей собралось много, и пальто их (видимо, было дождливо и холодновато) пришлось разместить в том числе и на вешалке возле комнаты Л. Я. Рассказывали, что Петя, увидев одежду и решив, что там, за дверью, собрались и читают стихи без него, стал рваться в запертую комнату, мяукать, плакать, в общем — долго неистовствовал.

Петя умер глубоким стариком, прожив долгую кошачью жизнь. В тот момент, когда он совсем расхворался и стало понятно, что это конец, Л. Я. как раз куда-то уезжала, кажется на конференцию. Петя «болел» у соседки (Долухановой), которая тоже, наравне с Л. Я., считалась его хозяйкой. Л. Я. рассказывала мне, что перед отъездом она зашла проститься с Петей, понимая, что больше не увидит его, и была поражена осмысленностью этого прощанья. Когда она наклонилась над ним и погладила его, Петя открыл глаза, и взгляд его явственно выразил: «Уезжаешь?.. Ну-ну… А я, как видишь, все… Прощай…»

https://magazines.gorky.media/zvezda/2002/3/vspominaya-lidiyu-yakovlevnu.html

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Животные (https://www.livejournal.com/category/zhivotnye?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Выручил случай. Наша общая подруга Нина Королева, поэт и член СП, в это время была районным депутатом (по Дзержинскому району, где размещалось ЛОСП, Литфонд и Дом литератора), и как депутат она имела право записаться в Горисполком на прием к самому большому начальнику, распределяющему жилую площадь. Простые граждане, чтобы записаться на такой прием, простаивали ночи и отмечались в списках. Нине как депутату удалось это сделать без очереди, и в назначенный день и час она отправилась туда с Л. Я.

Я выслушала подробный отчет об этом походе и от Нины, и от Л. Я. Замечательны были комментарии Л. Я. Она рассказывала примерно так: «Этот самый большой начальник был, как все наши советские высокие чиновники, страшен лицом и фигурой, но он еще к тому же был крив на один глаз. И тут я совершила самый умный поступок в своей жизни: я Нину посадила под здоровый его глаз, а сама села под кривой». Надо сказать, что Нина была в те времена прехорошенькой и, кроме всех прочих достоинств, умела, когда требовалось, быть железной демагогичкой.

Она, в свою очередь, тоже передавала мне канву разговора:

Чиновник: «Вот вы говорите, что Л. Я. нужна квартира, чтобы спокойно работать. Но почему я должен Л. Я. дать квартиру, а какой-нибудь школьной учительнице отказать?!»

Нина (не моргнув глазом): «Разница только в том, что учительница работает в школе, а у Л. Я. рабочее место дома. И если, скажем, сосед придет с ночной смены и включит, чтобы отдохнуть и рассеяться, громко музыку или ТВ, что будет вполне естественно, то рабочий день у Л. Я. будет сорван… и т.д.».

И все в этом роде. Но в результате этой демагогии Л. Я. получила отдельную квартиру на Муринском проспекте. Маленькую однокомнатную квартиру, но это был лучший вариант. Более того, это был счастливый исход. Ибо моей сослуживице, например, попавшей также в очень тяжелую жилищную ситуацию, тоже блокаднице, на таком свидании с советским монстром крикнули: «Блокадница!.. Вон, Пискаревское кладбище есть для вас, блокадниц. Туда и ступайте!»

[belkafoto.livejournal.com]

За столом мы заговорили о дневниках Л<идии> К<орнеевны>. Л. Я. заметила, что дневники эти (посвященные Анне Андреевне Ахматовой) имеют большую ценность, т.к. записи сделаны непосредственно после бесед с Ан. Ан.

— Я всегда говорю — не верьте тому, что вспоминают через двадцать или больше лет. Через двадцать лет ничего вспомнить нельзя.

Потом Л. Я. добавила, что в те годы (которые охватывают дневники Л. К.) она тоже хорошо знала Анну Андреевну:

— Мы были тогда полуночниками. Я приходила в одиннадцать и уходила в четыре-пять. Так мы и просиживали втроем — Анна Андреевна, Пунин и я… В дневниках Л. К. Анна Андреевна чересчур серьезна. По-моему, она никогда не была так серьезна… Я бы сказала… — (при этом глазки Лидии Яковлевны, мудрые черепашьи глазки, лукаво засветились) — Я бы сказала, что А. А. в этих дневниках так же серьезна, как сама Лидия Корнеевна!

[belkafoto.livejournal.com]

Тут бурно вмешалась Л<ена> Ш<варц> — и прекрасно, и хорошо, чем меньше пишут вокруг, вообще, чем меньше мода, тем и замечательнее, тем и легче писать. Мне стало смешно, я подумала, что действительно для Л. Ш. это хорошо. Она из одного противоречия, заложенного в ее натуре, будет отчаянно хорошо писать в одиночестве. Ее это одиночество будет питать. Отчужденность будет соком ее стихов. Подумала и сказала.

Л. Я. поддержала меня: конечно, в одиночестве писать труднее. Большинству — труднее. Атмосферы нет. Атмосфера питает, подбрасывает идеи, идет обмен между писателем и обществом.

Я очень чувствую, что писать в одиночестве — все равно что есть собственный мозг. Все дело решается тем, у кого на сколько этого мозга хватит. Это работа на износ.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы обсудили с ней московские события и семейную жизнь Л., ленинградские процессы и судьбу К<ости> А<задовского>.(Константин Азадовский был привлечен по делу Ефима Славинского, которому ставили в вину употребление наркотиков, но доказать употребление наркотиков Азадовским следствию тогда не удалось. Костя занял оборонительную позицию и на все вопросы судьи отвечал: «Не припомню. Нет, этот эпизод моя память не сохранила. Нет, я не могу подтвердить. Возможно, я забыл, но ничего такого скорее всего не было». И т. д… На что судья решительно заявила: «Знаете, Константин Маркович, с такой памятью вам совершенно нечего делать в аспирантуре Пушкинского Дома!» Из аспирантуры Пушкинского Дома Костя был выкинут и уехал на несколько лет работать в Петрозаводск.)

[belkafoto.livejournal.com]

9.02.70. Примчалась моя К<сана, сестра> из Тарту с очень худыми новостями. На Университет был написан донос. Были обыски у Ю<рия> М<ихайловича Лотмана>, у Об<разцовой Наташи> и на русской кафедре. Ничего не нашли.

Младший сын Ю. М., когда пришли с обыском, громко заплакал.

— Что же ты плачешь, Леша? — спросили его.

— Так я еще к этому не привык».

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати, а может быть, и некстати, но вставлю сюда воспоминание о том, что мне приходилось слышать от Л. Я. о ее собственных отношениях с право- и неправоохранительными органами. Л. Я. один раз сидела, и один раз ей устроили серийный цикл вызовов в Большой дом. Этим, слава богу, все и ограничилось в ее жизни. Могло быть и хуже. Сидела она году в 1932—33-м. То есть — раньше, чем начали сажать надолго и всерьез. Сидела, к счастью, недолго. И, рассказывая об этом, обычно ограничивалась прелестным анекдотом: когда ее ввели, гремя запорами, в камеру — как положено, дело было ночью, — то с соседней лежанки приподнялась, опираясь на локоть, женщина, всмотрелась в полутьме в новенькую и, видимо, правильно определив статус Л. Я., произнесла изысканное французское приветствие: Permettez- moi de dйfendre devant vous l’honneur de cette maison! — то есть: Разрешите мне защитить перед вами честь этого дома.

[belkafoto.livejournal.com]

«22. 02. 72. (Обсуждение в Союзе писателей книги Л. Я. «О психологической прозе») Я. С. Билинкис начал свою речь тихим голосом с того, что выступающие, мол, пока идут в разные стороны, но, мол, в какую бы сторону ни направить выступление…

— Говорите, пожалуйста, в мою сторону… — прервала Л. Я., которая плоховато иногда слышит и никогда не скрывает этого…

(Далее, разбирая страницы о Руссо, Я. С. Билинкис продолжает):

— Вот, например, все мы знаем, что Руссо наклеветал на себя, что, дескать, они с Терезой отдавали своих детей в воспитательный дом. Никаких детей на самом деле не было…

— Ну, это уж позвольте! — взорвалась Л. Я. — Это выдумка двух-трех литературоведов, которая говорит лишь о том, до каких чертиков они иногда доходят в своих изысканиях! Мне лучше знать, были или не были у Руссо дети!»

документальных подтверждений нет

[belkafoto.livejournal.com]

Не имея средств к существованию, Руссо вступил в связь со служанкой парижской гостиницы, в которой жил, Терезой Левассёр, молодой крестьянкой, неграмотной — она не могла научиться узнавать, который час. Он признавался, что никогда не питал к ней ни малейшей любви, но обвенчался с ней спустя двадцать лет.

Вместе с ней он должен был держать у себя её родителей и их родню. По утверждению Руссо, у него было 5 детей, которые все были отданы в воспитательный дом. Он оправдывал это тем, что не имел средств их вскормить, что они не давали бы ему спокойно заниматься и что он предпочитает сделать из них крестьян, чем искателей приключений, каким был он сам. Хотя документальных подтверждений того, что Руссо действительно имел детей, нет.

Thérèse Levasseur

[belkafoto.livejournal.com]

Мария Тереза Левассёр (известная также, как Тереза Ле Вассер и Тереза Лавассер) (фр. Thérèse Levasseur; 21 сентября 1721 — 17 июля 1801) — сожительница, а позже жена философа Жана-Жака Руссо.

Руссо вступил в связь с Терезой Левассёр, молодой, некрасивой, неграмотной, ограниченной — она не могла научиться узнавать, который час — и была весьма вульгарной. Он признавался, что никогда не питал к ней ни малейшей любви, но обвенчался с ней спустя двадцать лет. Юридически недействительный брак был заключён в Бургуэн-Жальё 29 августа 1768 года.

По условиям брака Руссо обязан был поддерживать и помогать её родственникам. Вместе с ней он держал у себя её родителей и их родню. У него было 5 детей, которые все были отданы в воспитательный дом (первый в 1746 г.). Руссо оправдывался в своей «Исповеди» тем, что не имел средств их вскормить, что они не давали бы ему спокойно заниматься и что он предпочитает сделать из них крестьян, чем искателей приключений, каким был он сам. Вольтер, позже с возмущением утверждал, что Руссо подбрасывал их на порог приюта. Руссо же утверждал, что дети там получат лучшее воспитание, чем он мог бы предложить. Они не должны были бы мириться с коварством из «высшего общества». Кроме того, он не был уверен, что все дети родились от него

Thérèse Le Vasseur came from a respected family that had fallen on hard times; her father was a local official in Orléans, and her mother was a merchant. Thérèse and her mother moved to Paris to find work, and were later joined by her father.

Le Vasseur met Rousseau in Paris in 1745. Le Vasseur was working as a laundress and chambermaid at the Hotel Saint-Quentin in the rue des Cordiers, where Rousseau took his meals. She was 24 years old at the time, he was 33. According to Rousseau, Thérèse bore him five children, all of whom were given to the Enfants-Trouvés foundling home, the first in 1746 and the others in 1747, 1748, 1751, and 1752. Thérèse is described in Rousseau's Confessions as a woman of low intelligence, exploited by her family.

En 1745 y ya con 33 años, vuelve a París, donde convive con Thérèse Levasseur, una modista analfabeta con quien tiene cinco hijos y a quien convence para entregarlos al hospicio conforme van naciendo; así hizo en 1746 con el primero. Al principio dijo que carecía de medios para mantener una familia,2​ pero más tarde, en el volumen IX de sus Confesiones, sostuvo haberlo hecho para apartarlos de la nefasta influencia de su familia política: «Pensar en encomendarlos a una familia sin educación, para que los educara aún peor, me hacía temblar. La educación del hospicio no podía ser peor que eso».

[belkafoto.livejournal.com]

Мы, познакомившиеся с Л. Я. в начале 60-х годов, застали ее еще очень подвижным человеком. Она много ездила. Часто бывала в Москве. Уезжала летом в Прибалтику, в Тарусу. Уезжала дикарем, путевки презирала. Часто спутниками ее были Мелетинские — Елеазар Моисеевич и Ирина Михайловна. Я в те времена уезжала надолго в геологические экспедиции: на Север, в Забайкалье, в Туву, на Алтай. Лидия Яковлевна очень мне завидовала. Иногда я получала от нее недлинные письма (она принадлежала к тому поколению, которое на всю оставшуюся жизнь разучилось доверять почте).

[belkafoto.livejournal.com]

В том августе 1963-го мы всей компанией путешествовали на кораблике по той же Оке в Алексин…

Не зря Л. Я. любила фотографию и относилась к этому ремеслу как к серьезному искусству… Когда я теперь смотрю на снимок, сделанный ею на пароходике, я чувствую, что так же, как живописи иногда дано прозреть будущее, а не только «остановить мгновенье», так, вероятно, и фотография может заглянуть и за край небытия, и сквозь годы вперед. Вот мы сидим втроем на корме — Ира Семенко, я и Елеазар Моисеевич, ветер треплет нам волосы и заставляет нас с Ирой слегка откинуться и повернуть головы: она — налево смотрит, я — направо. Между нами сидит Е. Мелетинский и бесстрашно смотрит вперед, а управляет всем этим процессом — Л. Я. У нее в руках поводья. Она увековечивает.

[belkafoto.livejournal.com]

«20.05.69. Провожала Л. Я. Отбыла на «Стреле», очень, как обычно, волновалась… Все тяжелее и тяжелее даются ей поездки. Мы долго сидели в купе и как-то очень хорошо разговаривали… Кстати, коснулись живописи. Почему живопись все-таки единственная из всех искусств бывает оптимистична. Ни хорошая поэзия, ни музыка жизнерадостной не бывает. Потому, может быть, что живопись имеет дело с вещами, а вещи бывают веселыми?.. Л. Я. сказала по-другому: живопись имеет дело с мгновением, а мгновение бывает радостным. Оказалось, что у Саши <Кушнера> об этом уже написаны стихи: «Чем живопись так хороша?..» Л. Я., кстати, тоже хочет написать об этом… Пеняли мы ей, что забросила она свои записи, дневники. «Ну вот, отложат мою книгу (речь шла о книге Л. Гинзбург «О психологической прозе»), и у меня появится возможность заниматься записками, — сказала Л. Я. — Кстати, записки мне кажутся важнее…»

Потом мы долго стояли с Сашей перед окном, под дождиком, и Л. Я. в освещенном купе в раме окна была как в кинокадре».

Остановленное мгновение.

За два дня до смерти Глеб Семенов, вдруг вспомнив, что Л. Я. уезжает вот-вот в Москву, воскликнул: «Старуху-то кто завтра будет собирать и провожать?!.»

[belkafoto.livejournal.com]

Глеб Сергеевич Семёнов (при рождении Глеб Борисович Деген; 18 апреля 1918, Петроград — 23 января 1982, Ленинград) — русский поэт, переводчик, химик, руководитель литературных объединений молодых писателей.

Отец — Борис Евгеньевич Деген (Деген-Ковалевский), археолог и этнограф (1894, Киев — 1941, Ленинград). Закончил Санкт Петербургский университет в 1917г. С середины 1920-х внештатный сотрудник ГАИМК. Участник Северокавказской экспедиции ГАИМК в 1929, разведки в Сванетии в 1930 году. Был арестован в 1930 г. по "делу экскурсионных работников", весной 1931 г находился под следствием в тюрьме "Кресты". Был освобожден. В 1932 г. был участником экспедиции этнографического отдела РМ в Кабардино-Балкарии, в 1933 — Северокавказской экспедиции ГАИМК. С января 1934 г. работал в ГАИМК, по археологии, истории и этнографии Кавказа, участвовал в коллективном труде ленинградских кавказоведов "Народы СССР". 27 сентября 1941 г. защитил кандидатскую диссертацию "Курганы в Кабардинском парке г. Нальчика". Умер в Ленинграде, от голода, в начале блокады.

[belkafoto.livejournal.com]

Мать — актриса Наталья Георгиевна Бруггер, выступавшая под псевдонимом Наталия Волотова. У матери и отца были немецкие корни. Родители разошлись вскоре после рождения сына. В 1923 году Наталья Георгиевна вышла замуж за писателя Сергея Александровича Семёнова (1893—1942). Семья жила в Ленинграде в писательском доме — «надстройке» на канале Грибоедова, где их соседями были Слонимский, Каверин, Козаков, Зощенко, Шварц и другие писатели.

[belkafoto.livejournal.com]

Вообще — на нашей памяти Л. Я. была уже окружена почтительным и восторженным кругом и литераторов, и коллег-литературоведов. По крайней мере тех, кто жил в Петербурге. И некоторых москвичей. В Москве всегда были свои кумиры, не совпадающие с нашими, но и там у Л. Я. были близкие люди и тонкие ценители ее творчества. И казалось, что все былые неприятности Л. Я., связанные с преследованиями, безработицей, непризнанием и непечатанием и прочим, — остались в прошлом, в 30-х, 40-х и 50-х годах. Все уже знали ей цену, хотя самые главные книги были еще впереди. И тем удивительнее было нам наблюдать разыгравшуюся на наших глазах странную и трагическую ее «нестыковку» с Ю. М. Лотманом.

Разумеется, Л. Я. была воспитанным человеком и не прощала невоспитанности в отношении к себе, причем — не в мелочах, а по сути. И тут Юрий Михайлович явно был виноват. Но меня всегда мучил вопрос — как это случилось?! И почему?!.. Я помню первые Блоковские конференции в Тарту, на которых Л. Я. непременно присутствовала, и энтузиазм, в том числе ее личный энтузиазм, связанный с первыми тартускими начинаниями. Она печатала свои статьи, посвященные литературе ХХ века, в Блоковских сборниках, издававшихся в Тарту. Я, признаюсь, не уследила, когда все это оборвалось и началась глухая и молчаливая обида на Тарту и разрыв с Тартуским университетом и старыми друзьями.

[belkafoto.livejournal.com]

У моей сестры Ксаны, которая кончала Тартуский университет в эти годы, было — хотя странное и неполное, но некоторое объяснение этой размолвки: она считала, что Юрмих (как называли Лотмана студенты) не читал последних книг Лидии Яковлевны. Вследствие этого он с некоторых пор плохо представлял себе, чем она занимается, а Л. Я. была обижена тем, что он на нее не ссылается и что она оказалась вне тартуской, столь яркой, научной компании, которая получила такую всемирную известность. Ксана рассказывает, что как-то один из профессоров устроил им зачет, на котором они должны были представить устную рецензию на какую-нибудь из новых литературоведческих книг. Она выбрала для рецензирования недавно вышедшую книгу Л. Я. «О психологической прозе». И только она вышла отвечать, как пришел на зачет Юрмих и сел послушать. Отвечая, Ксанка в какой-то момент взглянула на своего профессора и… поняла, что он не читал «Старушку» (так называла Ксана Л. Я.), ибо лицо его выражало крайнее изумление и напряженное внимание. Может быть и так. Нельзя же все на свете прочесть! Что-то и теряется… Хорошо еще, что незадолго до смерти их обоих (а они умерли один за другим: первой Л. Я. летом 1990 года, за ней в ту же осень — Зара Григорьевна, а последним — ненадолго переживший Зарочку Юрий Михайлович) они успели помириться и радостно признали себя людьми одного лагеря, старыми друзьями и коллегами. Случилось это так: Юрмих неожиданно приехал к Старушке, стремительно ворвался, подарил своего Карамзина, и они провели несколько часов в беседе. Мир был восстановлен.

[belkafoto.livejournal.com]

И тем дороже Л. Я. было в эту пору признание, которое пришло из Москвы от знаменитых московских гуманитариев. Л. Я. польстило, что они бурно отреагировали на публикацию двух ее острых исследований-эссе: одно называлось «Марина Цветаева и Пугачев», другое — «И заодно с правопорядком…». (Кстати, эти броские названия, я помню, меня еще раз убедили в том, насколько в работах Лидии Яковлевны кроме исследовательского и литературоведческого начал — неизбывно писательское). Эти эссе были связаны друг с другом единой мыслью. Переходили одно в другое. И чтобы написать их, а тем более опубликовать — требовалась большая смелость и мужество гражданское, ибо они не только были совершенно непроходимы для советской цензуры. (Это было внешнее обстоятельство. К счастью, советской цензуре они оказались, вероятно, не очень-то по зубам, да к тому же они были умело «утоплены» при первой публикации среди других текстов.) Важнее, что и нашей интеллигентской публике они также показались несколько обидными, ибо разоблачали многие сомнительные ипостаси интеллигенции, о чем она, интеллигенция, с удовольствием бы забыла, свалив все на Софью Власьевну и прикрываясь саваном своих несчастий, испытаний и потерь.

[belkafoto.livejournal.com]

Лидия Яковлевна умерла летом 1990 года. Вскоре после ее похорон мы с Е. М. Мелетинским уехали на несколько месяцев в Канаду. Там я получила известие от сестры, что умерла Зара Григорьевна, а Юрий Михайлович в очень тяжелом состоянии. Я в ту осень впервые в жизни поймала себя на ощущении сиротства, казалось, что в моем родном Петербурге, да и в Москве, да и вообще на Родине — пусто…

[belkafoto.livejournal.com]

Нельзя не учитывать некоторого чувства неудобства, которое Л. Я. должна была испытывать, если бы ей действительно пришлось решать вопрос, какую, собственно, веру принимать. И хотя Л. Я. выросла в лоне русской культуры, ею занималась (это была ее профессия!), писала на русском языке и даже как-то сказала мне, когда мы что-то обсуждали и я извинилась за свой, может быть, излишний патриотизм: «Нет, я тоже не люблю, когда слишком ругают нас!..» — несмотря на это выбор конфессии, я думаю, очень смутил бы Л. Я., если бы до этого дошло дело. А уж чего Л. Я. точно не могла вытерпеть, чего она на дух не выносила, так это — пусть даже тончайшего, изысканнейшего, по-интеллигентски умного и блестящего, но все-таки — лицемерия.

Нет, Л. Я. невозможно представить склоняющейся к лону церкви, увы!.. Она и с Надеждой Яковлевной Мандельштам разошлась отчасти на этой почве.