Талантлив. Безразличен.

[arbeka]

Талантлив. Безразличен.

(читая Шварца)
1947

"Потом зашел в Комедию. Там был А. Гладков, который написал новую пьесу[77]. Читал ее труппе с большим успехом. Акимов с некоторым раздражением заявил мне, что он от пьесы в восторге.

Прочел ее дважды и с каждым разом восхищался все больше. У нее, сказал он, есть нечто замечательное в самой постройке. Я принял это спокойно. Домой шел с Гладковым. Каждый раз немножко поражает меня его наружность. Высокий, одутловатое лицо, маленький рот, маленькие усики. Скрытность нервного и слабого человека. Хитрость того же происхождения. Талантлив. Безразличен.
........................
"13 мая 1939 года был осуждён на год исправительно-трудовых работ за кражу книг из библиотеки имени Ленина. Отбывал он наказание условно или в местах заключения — неизвестно.
.........
В 1948 году была написана пьеса «До новых встреч», постановка которой была осуществлена лишь в 1955 году, поскольку в конце 1948 года Гладков был арестован «за хранение антисоветской литературы» и отправлен в Каргопольлаг. Работал в лагерном театре[3]. Вышел на свободу в 1954 году. Через пять лет был восстановлен в Союзе писателей СССР.
.............
Жена — Тóрмозова Антонина Антиповна (1919—1981), актриса. Дочь — Гладкова Татьяна Александровна (1959—2014)[6].

Фактической женой в последние десятилетия жизни Гладкова была актриса Эмма Попова[7].

Александр Гладков умер от сердечного приступа в своей квартире на 65-м году жизни.
.....................
Алекса́ндр Константи́нович Гладко́в (1912, Муром — 1976, Москва) — русский советский драматург и киносценарист.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды я сидел в зале, углубившись в чтение,
забыв обо всем, и вдруг услышал мамин голос: «Женя!»
Я оглянулся и увидел красное старческое лицо с белой
бородой. Я взвизгнул и очутился на другом конце ком­
наты. Мама надела маску, купленную для какого-то
маскарада. А я читал об Индии — стране чудес, и мне
почудилось невесть что, и я сам испугался и напугал
маму

[belkafoto.livejournal.com]

24 января
Рядом с нами был дом Лянгертов, где я пил кефир.
Когда я входил к ним во двор, прибранный, подметен­
ный, с белым столиком под тенистым деревом, меня
встречала приветливая бабушка Лянгерт. Она кричала
по-еврейски: «Феня! Гиб Жене кефиру». Молчаливая
полная Феня приносила из погреба бутылку, и бабушка
учила меня пить целебный напиток по правилам: ма­
ленькими глотками и заедать булочкой. Мы с ней бесе­
довали по душам подолгу. Часто я рассказывал ей
о книгах, которые прочел. После одного из таких разго­
воров бабушка задумалась и, улыбнувшись доброй
улыбкой, призналась, что у нее есть целый шкафчик
очень интересных книг, которые читал ее сын, когда был
мальчиком. Если я обещаю обращаться с ними со всей
осторожностью, она даст мне их почитать. И вот мы во­
шли в прохладный дом Лянгертов, пахнущий не плохо
и не хорошо своим, лянгертовским, духом. В комнатах
стоял полумрак от закрытых ставен. На мебели белели
чехлы, на картинах кисея, пол блестел, мебель блесте­
ла, Лянгерты жили очень чисто. Возле пышной бабуш­
киной кровати желтела тумбочка, и в самом деле на¬
полненная книгами. Бабушка дала мне одну из них.
Боже мой, как я обрадовался. Книга оказалась толстой,
с картинками

[belkafoto.livejournal.com]

Оче­
видно, мы разговаривали менее отчужденно, чем обыч­
но, потому что я вдруг признался, что не хочу идти
в инженеры. «А кем же ты будешь?» Я от застенчивости
лег на ковер, повалялся у маминых ног и ответил полу­
шепотом: «Романистом». В смятении своем я забыл, что
существует более простое слово: «писатель». Услышав
мой ответ, мама нахмурилась и сказала, что для этого
нужен талант. Строгий тон мамы меня огорчил, но не
отразился никак на моем решении. Почему я пришел
к мысли стать писателем, не сочинив еще ни строчки, не
написавши ни слова по причине ужасного почерка?
Правда, чистые листы нелинованной писчей бумаги ме­
ня привлекали и радовали, как привлекают и теперь. Но
в те дни я брал лист бумаги и проводил по нему вол­
нистые линии. И все тут. Но решение мое было непоко­
лебимо. Однажды меня послали на почту. На обратном
пути, думая о своей будущей профессии, встретил я ни­
чем не примечательного парня в картузе. «Захочу и его
опишу», подумал я, и чувство восторга перед собст­
венным могуществом вспыхнуло в моей душе. Об этом
решении своем я проговорился только раз маме, после
чего оно было спрятано на дне души рядом с влюблен­
ностью, тоской по приморской жизни, верным конем
и маленькими человечками. Но я просто и не сомневал­
ся, что буду писателем

[belkafoto.livejournal.com]

30 января
Итак, я жил себе да поживал по-своему. А вокруг
разворачивались события первостепенной важности.
Началась русско-японская война. Точнее, она к этому
времени вошла и в нашу жизнь — жизнь детей. Мы
стали следить за газетами. Собирали картинки с броне­
носцами. Искали книжки про Японию, к этой стране
появился страстный интерес. Что это за люди, японцы?
Где они живут? Как осмелились они напасть на нас?
Естественно, что я не сомневался в нашей победе
и удивлялся японскому безрассудству. Спрашивать от­
крыто у взрослых я к этому времени уже перестал. От­
веты на вопросы, волнующие меня, получал я таким
образом: настораживал уши, когда речь заходила о ве­
щах, мне интересных. К этому времени взрослые часто
говорили о войне. Особенно о флоте. У них даже заве­
лась игра. Моего учителя Шапошникова Константина
Карповича они прозвали за его рост и могучие плечи
«Броненосец «Ретвизан». Городского архитектора
Смирнова Леонида Ивановича прозвали Миноносцем.
И в разговорах старших о военных действиях стал
я вдруг замечать оттенок непонятной мне насмешки.
Над чем? Я еще не успел схватить.

[belkafoto.livejournal.com]

И я вдруг понял, что мама радуется на­
шим поражениям. Я ужаснулся. Как могла мама быть
против наших? Я стал прислушиваться еще усерднее
и понял, наконец, что мама да и все взрослые были
против царя и генералов, а солдат всячески жалели
и сочувствовали им. Это уже легче было понять. Вер­
нулся из Берлина папа. Он привез мне скрипку, игруш­
ки, книгу «Том Сойер», которую, как я полагал, он ку­
пил там же. У нас стало бывать много народа. В каби­
нете происходили какие-то собрания, о которых мне
строго-настрого приказано было молчать.

[belkafoto.livejournal.com]

Вышел силач с гирями. По­
вертелся на трапеции гимнаст, и вдруг — сердце у меня
сжалось. Я вздрогнул; мама, взглянув на меня, сказа-
96
ла: «Опять у тебя начинается малярия». Но я был здо­
ров. Просто я влюбился... На арену выбежала девочка
моих лет с темными распущенными волосами. Глаза
у нее были синие. Она танцевала и улыбалась.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот опять
свойственная возрасту вообще, а в частности мне осо­
бенность. Д а , я старался попасть на представление
в зверинец, но мне и в голову не приходило пытаться
заговорить с девочкой, попробовать познакомиться
с ней, пройти лишний раз мимо ее дома. Встречая ее,
я замирал от счастья, но не искал с ней встреч. Сейчас,
углубившись в те дни, я не уверен, что «правдами и не­
правдами» искал случая проникнуть в цирк. Это догад­
ка, а не воспоминание. Мне кажется, что я действи­
тельно попал еще раз в зверинец с Соловьевыми, не
приложив для этого пи малейшего усилия, даже скры­
вая, как мне этого хотелось. Но зато, когда зверинец
уехал, я чуть ли не каждый день ходил на пустырь, где
остались столь явственные следы парусинового здания.
Вот здесь были скамейки. Вот круг арены. Вот четы­
рехугольник львиной клетки. Уехала маленькая немоч-

ка в белом платье с распущенными темными волосами,
и я даже имени ее не узнал. Ее я любил долго. Два
года

[belkafoto.livejournal.com]

Деревья уже зеленели. Реалисты разных
классов толкались во дворе, но не бегали, и не играли,
и не приставали к нам, не попрекали, что мы в штанах
до колен и в длинных чулках: у старших в этот день то­
же были экзамены.

[belkafoto.livejournal.com]

Бабушка Лянгерт спросила у меня
однажды: «Кто это воет у вас по утрам?» — и, узнав,
что я, укоризненно покачала головой, не смея делать
открыто замечания чужому ребенку.

[belkafoto.livejournal.com]

Книжка
была в кирпично-красном переплете, и даже цвет этот
особым образом действовал на меня. Это отношение
к переплетам описанного цвета сохранилось у меня
и сейчас.

[belkafoto.livejournal.com]

В приложении
к «Светлячку» или «Путеводному огоньку» был такой
лист для вырезывания и склеивания — рыцарский за­
мок с зубчатыми башнями и подъемным мостом. И ког­
да Шапошниковы 19 его склеили, душа моя затрепетала
от чувства, которое я тогда и не пытался передать, да
и теперь не берусь выразить с достаточной ясностью.
Нет, это не было ощущение того, что я когда-то бывал
тут. Это было и сложнее и проще. Я сейчас был связан
с замком, как и с первобытным лесом, и с пещерными
жителями. А как именно? Вот этого-то я и не могу объ-
101
яснить. Но когда я забирался на дерево и прятался
в листья или вытаптывал в высокой траве логово (я так
его и называл тогда) и скрывался в нем, то испытывал
подобие этого же самого чувства. Виш

[belkafoto.livejournal.com]

10 февраля
Люди, сделанные из деревянных кирпичиков, гуляли
в этом лесу, и мне хотелось быть на их месте. Играл
я, конечно, и со своими сверстниками, но только в те
игры, которые не требовали ловкости. У меня не было
музыкального слуха, что окончательно установил отец,
заставив петь под скрипку. У меня был ужасный по­
черк. Я худо рисовал. Я не мог играть в лапту: ударить
по мячу палкой мне никогда не удавалось. Я не мог иг­
рать в чижика. Зато в игры без правил, которые выду­
мывались тут ж е , — в разбойников, в японскую войну,
в моряков играл я наравне со всеми. Помню какую-то
очень интересную игру: в стогу сена прорыли мы сквоз­
ной туннель и проползали через него. А зачем делали
мы это, забыл. В этом туннеле содрала себе Леля толь­
ко что привившуюся оспу. Она сидела у выхода из тун­
неля в своем белом платьице с короткими рукавами, уг­
рюмо глядела на пострадавшую оспину, и слезы кати­
лись у нее по щекам. Все вышеперечисленные мои не­
достатки меня не огорчали, а злили. Я считал игры,
требующие ловкости, дурацкими. Мой почерк не сму­
щал меня. Д а , я рисовал плохо, но с наслаждением.

[belkafoto.livejournal.com]

20 февраля
Рассказывая о Маршаке, забыл написать следую­
щее: Лебедев, обсуждая рисунки художников, ставших
уже мастерами, любил говорить, что «они сами за себя
отвечают». Молодых он заставлял переделывать рисун­
ки по нескольку раз, а у старших принимал работу
молча. Маршак резко осуждал эту точку зрения. Он
утверждал, что каждого можно заставить работать над
рукописью. Помню, как пытался он заставить Алексея
Толстого переделать какой-то рассказ для «Ежа». Спо­
рил с Пришвиным. Если он и не заставлял писателей
с именем переделывать свои вещи, то все-таки каждый
103
раз пробовал убедить их в том, что в их рассказах еще
не все в полном порядке. Но, помнится, никто из них не
приходил в восторг от этого. Я же в те дни был согласен
с Маршаком. Мне казалось, что пришло время, когда
возможен великий редактор, как есть великие режиссе­
ры. Станиславского слушались же актеры, в том числе
и несомненные мастера. Я любил говорить, что у Мар­

Я любил говорить, что у Мар­
шака абсолютный вкус, на что Тоня Шварц возразил
мне однажды: «А по-моему, это абсолютизм вкуса».
22

[belkafoto.livejournal.com]

26 февраля
Таким я был к великому огорчению родителей. Отец,
происходивший из семьи несомненно даровитой, со
здравой и лишенной всяких усложнений и мучений
склонностью к блеску и успеху, огорчался особенно. Он,
как я уже говорил, пел приятным и сильным баритоном,
играл на скрипке, декламировал и участвовал в люби­
тельских спектаклях. Исаак с огромным успехом ис­
полнял даже такие роли, как Уриэль Акоста, удивляя
профессионалов, Самсон уже имел имя на провинци­
альной сцене, Маня и Розалия с блеском окончили кон­
серваторию, Феня была блистательной студенткой-
юристкой в Париже, и Саша подавал надежды. И Тоня
уже шел по пути старших. Чуть ли не с трех лет его
ставили на стол и он читал стихи спокойно и храбро,
здраво наслаждаясь успехом и блеском. Мама же об­
ладала воистину удивительным актерским талантом,
похвалы принимала угрюмо и недоверчиво и после
спектаклей ходила сердитая, как бы не веря ни себе, ни
зрителям, которые ее вчера вызывали. Но и ей, так же,
как папе, хотелось, чтобы я был талантлив. А я был
только трудным мальчиком

а покупать их я не догадывал­ ся

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, за этими тремя исключениями, собственных
книжек у меня не было, а покупать их я не догадывал­
ся. Но игрушки покупал с наслаждением. Чаще всего
это были мячи (твердые — черные или белые — помяг­
че), стоили они десять-пятнадцать копеек. Еще дешевле
были набитые опилками бумажные шарики на резинке,
впоследствии, в Ленинграде уже, встреченные мною под
именем «московский расстегай, подкидывай, кидай», но
впервые в жизни шел я в магазин Калмыкова, имея це­
лый рубль. За прилавком обычно стояли хозяин, высо­
кий, невеселый, и хозяйка, полная, курносая и надмен­
ная. Впрочем, с покупателями она была снисходительно
вежлива. Я посоветовался с хозяином и выбрал вели­
колепную игрушку: большой белый лук с тетивой, похо­
жей на скрипичную басовую струну, и с деревянным
колчаном, в котором, как в футляре, покоились оперен­
ные стрелы. Нет, мама, конечно, и в самом деле меня
любила. Возвращаясь с подарком домой, я вспомнил,
как недавно болел ангиной. Уходя в магазин, мама
обещала купить мне какую-нибудь игрушку. И забыла.
Я расплакался. «Я сейчас схожу, схожу куплю!» — ска­
зала мама. Я заплакал еще сильнее, тронутый ее доб­
ротой, но не нашел в себе силы сказать ей: «Не ходи!»
И мама ушла, хотя лил дождик, и купила мне завод­
ную мышку. И все мы дружно смеялись, глядя, как
наша кошка гоняется за нею, как за живой. Нет,
конечно, мама любила меня, заботилась обо мне, жа­
лела.

[belkafoto.livejournal.com]

3 марта
Я надел впервые в жизни длинные темно-серые
брюки и того же цвета форменную рубашку, и мне ку­
пили фуражку с гербом и сшили форменное пальто.
Мне все казалось, что я ношу эту одежду, столь желан­
ную, без всяких на то прав. Ведь я был только канди­
датом в ученики приготовительного класса. Но вот спи­
сок принятых вывесили на доске возле канцелярии учи­
лища, и мы отправились с мамой в магазин Мареева
покупать учебники. В магазине было полно. Каждый
приказчик знал, какие учебники нужны данному классу.
Мне купили и учебники, и тетради, и деревянный пенал,
верхняя крышка которого отодвигалась с писком,
и, чтобы носить все это в у ч и л и щ е , — ранец. Серая те­
лячья шерсть серебрилась на ранце, он похрустывал
и поскрипывал, как и подобает кожаной вещи, и я был
счастлив, когда надел его впервые на спину

[belkafoto.livejournal.com]

Я надел впервые в жизни длинные темно-серые
брюки и того же цвета форменную рубашку, и мне ку­
пили фуражку с гербом и сшили форменное пальто.
Мне все казалось, что я ношу эту одежду, столь желан­
ную, без всяких на то прав. Ведь я был только канди­
датом в ученики приготовительного класса. Но вот спи­
сок принятых вывесили на доске возле канцелярии учи­
лища, и мы отправились с мамой в магазин Мареева
покупать учебники. В магазине было полно. Каждый
приказчик знал, какие учебники нужны данному классу.
Мне купили и учебники, и тетради, и деревянный пенал,
верхняя крышка которого отодвигалась с писком,
и, чтобы носить все это в у ч и л и щ е , — ранец. Серая те­
лячья шерсть серебрилась на ранце, он похрустывал
и поскрипывал, как и подобает кожаной вещи, и я был
счастлив, когда надел его впервые на спину.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот я пошел в реальное училище, не понимая и не
предчувствуя, что начал новую жизнь, окончательно
прощаюсь с детством. Встретил нас хмурый и недруже­
любный Чкония. В первый день не произошло ничего
памятного. Только один случай я и запомнил: в класс
вошел наш директор Василий Соломонович Истаманов,
которого все мы боялись и уважали. Случилось это на
перемене. Мы шумели, но едва директор, крупный, спо­
койный, серьезный, появился в дверях, как в классе во­
царилась тишина. Левка Сыпченко, стоящий у самой
двери и оказавшийся внезапно в неожиданной близости
к Василию Соломоновичу, растерянно улыбнулся
и протянул директору руку. И Василий Соломонович
усмехнулся. Он пожал протянутую руку и объяснил
ласково, но внушительно, так, чтобы слышал весь
класс, что младшим не положено протягивать руку
первым.

[belkafoto.livejournal.com]

4 марта
За Пушкинским домом помещалось техническое
училище. Без четверти восемь гудок, длинный-длинный,
раздавался над его мастерскими, будил техников.
Обычно к этому времени я уже не спал, но еще не вста­
вал. Этот гудок давал знать и мне, что до начала заня­
тий у нас в реальном осталось сорок пять минут. И вот
со скрипом и спорами, ссорясь с мамой, трехлетним Ва-
107
лей, нянькой, я поднимался. Завтрак был чистым муче­
нием. Мама в стакан какао выпускала мне сырой жел­
ток, растерев его не слишком старательно с сахаром.
Непременно туда же попадали частицы белка, плавали
сверху стекловидные, отвратительные. Запах сырого
яйца сразу угадывался от одного взгляда на это пойло.
Потом я съедал котлету, булку с маслом. Сверх всего
этого мама клала в ранец бутылку молока, несмотря на
все мои протесты и даже слезы, требуя, чтобы я его вы­
пил на большой перемене. Тем временем раздавался
второй гудок технического училища, гораздо более ко­
роткий. Пятнадцать минут до начала. Надо спешить.
Я надевал на спину ранец и выходил. Деревья уже об­
летели. Бурьян пожелтел. Улицы превратились в грязе­
вые реки. В лужах плавали гуси. Я шел через площадь,
что против Соловьевых, мимо дома Авшаровых, мимо
городского сада.
7 мар

[belkafoto.livejournal.com]

7 марта
Я оставался правдивым и послушным. Молоко, ко­
торое посылала со мною мать, создавало мне целую
массу затруднений. Пить его на большой перемене, при
всех, значило бы подвергнуться всеобщему посмеянию.
Поэтому я тайно до начала уроков забегал в подвал
и прятал бутылку в груде строительного мусора. На
большой перемене я каждый раз о нем забывал. Только
после уроков мчался я в подвал. К этому времени мо­
локо пропитывалось всеми подвальными запахами,
главным образом сыростью. Я мог бы его вылить. Кто
бы узнал об этом? Но я выполнял мамин приказ добро­
совестно, проглатывал отвратительный напиток до по­
следнего глоточка, хоть меня и мутило. Придя домой,
я не мог обедать, а мама сердилась, беспокоилась и го­
ворила отцу, что мне опять надо вспрыскивать мышьяк.
Сразу после еды садиться за уроки считалось вредным.
И вот я играл во дворе, пока не начинал звонить уны­
лый колокол армянской церкви. Она еще не была до­
строена. Колокола ее, временные, помещались под на­
весом маленькой, невысокой деревянной звонницы во
дворе. Колокол звонил заунывно, тревожил мою со­
весть, напоминая о неотвратимых обязанностях учени­
ка реального училища. Но я все откладывал да откла

[belkafoto.livejournal.com]

пока мощный, низкий
мамин голос не раздавался над моей головой: «Женя!
Уроки учить!»
8 марта
И я усаживался чаще всего в зале и принимался за
уроки. Русский язык давался мне сравнительно легко,
хотя первое же задание — выучить наизусть алфа­
вит — я не в состоянии был выполнить. Капризная моя
память схватывала то, что производило на меня впе­
чатление. Алфавит же никакого впечатления не произ­
вел на меня, и я его не знаю до сих пор

[belkafoto.livejournal.com]

И граммати­
ческие правила заучивал я механически и не верил
в них в глубине души. Не верил я ни в падежи, ни
в приставки, ни в какие части речи. Я не мог признать,
что полные ловушек и трудностей сведения, преподно­
симые недружелюбным Чконией, могут иметь какое бы
то ни было отношение к языку, которым я говорю и ко­
торым написаны мои любимые книги. Язык сам по себе,
а грамматика сама по себе.

говори он тихо и спокойно

[belkafoto.livejournal.com]

9 марта
И я появлялся за столом до того мрачный и винова­
тый, что мама сразу догадывалась, в чем дело. Хорошо,
если она могла решить задачу самостоятельно, но, увы,
это случалось не так часто. К математике она была
столь же мало склонна, как я. Обычно дело кончалось
тем, что за помощью мы обращались к отцу. Не прохо­
дило и пяти минут, как я переставал понимать и то не­
многое, что понимал до сих пор. Моя тупость приводила
вспыльчивого моего папу в состояние полного бешенст­
ва. Он исступленно выкрикивал несложные истины,
с помощью которых очень просто решалась моя задача.
И я бы понял их, вероятно, говори он тихо и спокойно.
После долгих мучений и слез мой ответ сходился, нако­
нец, с ответом учебника.

Мы пообе­ щали, крича и аплодируя.

[belkafoto.livejournal.com]

Маленькая, черненькая, мо­
лоденькая, миловидная фельдшерица Анна Ильинична
Вейсман, прибежавшая прямо из больницы в белом ха­
лате, просто и спокойно, как будто ей часто приходи­
лось говорить с толпой, стоя на ящиках, попросила на­
род, когда он будет решать свою судьбу в Государст­
венной думе, подумать и о правах женщин. Мы пообе­
щали, крича и аплодируя.

[belkafoto.livejournal.com]

Пришло страшное известие со стан­
ции Кавказской. Параня, молоденькая девушка с длин­
ной косой, племянница библиотекарши Маргариты
Ефимовны Грум-Гржимайло, умерла страшной смер­
тью. Ее разорвала толпа черносотенцев, к которым она
обратилась с речью. Меня потрясли это известие и сло­
ва, что толпа «разорвала». Живого человека! Марга­
рита Ефимовна вскоре после этого исчезла из Майкопа.
Домна приносила с базара слухи один другого страш¬
ней. Ввиду малого количества евреев собирались в на­
шем городе бить еще и докторов, независимо от нацио­
нальности. Интеллигенцию вообще.

[belkafoto.livejournal.com]

Пройдя еще квартал, мы вошли в угловой дом, где жи­
ли греки, владельцы табачной плантации, фамилию ко­
торых я забыл. Тут нас ждали уже. В зале, на покрытых
чехлами креслах, устроили спать меня и Валю. Я пони­
мал, что черносотенцы готовятся этой ночью устроить
погром. Сердце мое сжималось, но опять, опять в самой
глубине наслаждалось тем необычным, небудничным,
что творилось этой ночью. Несмотря на это, я уснул
мгновенно и крепко.

[belkafoto.livejournal.com]

Федор Николаевич исчез, и больше никогда в жизни
я не видел его. А через несколько дней я понял из осто­
рожного разговора старших, что у Клименко был обыск
в его отсутствие и что он тоже скрывается. Вскоре
я увидел Клименко на улице. Он расстался с формой
реалиста. Он одет был фатовски, галстук бабочкой, на
носу пенсне, в руках тросточка. Артистичность его на­
туры сказалась в том, что вместе с одеждой изменилась
и его походка, и вся манера держаться. Он забежал
к нам попрощаться, и больше я никогда в жизни не ви­
дел его. Ходили слухи, что его казнили в 1907 году

[belkafoto.livejournal.com]

Со­
бытия бушевали вокруг, но жизнь шла своей колеей.
Несмотря на все тревоги, мама перед рождеством от­
правилась с Домной в магазины и на базар. Обратно
они приехали на извозчике, привезли окорок, поросен­
ка, закуски, упакованные в рогожных кульках. В куль­
ках были и вина, и водка, и коньяк. Окорок запекали
в тесте из ржаной муки, и всё пробовали вилкой, доста­
точно ли он пропекся.

[belkafoto.livejournal.com]

2 апреля
Почему? Не знаю, меня злит в доме все: запах бор­
ща из кухни, кучерявая белая голова брата, мамин го­
лос. Точно помню, что я сам этому удивлялся, но осо­
бая, домашняя, раздражительность охватывала меня,
как страсть, я не в силах был ей противиться, едва вхо­
дил в комнаты. Чаще всего ссоры начинались из-за
котлет и молока. В котлетах попадались жилки, а в мо­
локе — пенки. И то и другое вызывало у меня судорогу,
отвращение, чуть ли не рвоту. Очень часто, обозвав, не
без основания, распущенным мальчишкой, мама выго­
няла меня из-за стола. Вообще в нашей неладной семье
встречи за столом в те годы редко проходили благопо­
лучно. Недаром Валя, когда ему еще и трех лет не бы­
ло, умел показывать папу за столом. Делал он это сле­
дующим образом: ударял кулаком по столу и воскли­
цал: «Молчать, гаяять!»

[belkafoto.livejournal.com]

Вообще в это время намечалось уже некоторое замед­
ление в моем развитии. Я стал слишком уж охотно пе­
речитывать знакомые книги, а к новым иной раз испы­
тывал необъяснимую, ничем не вызванную антипатию.
Так я почему-то вдруг не стал читать «Детей капитана
120
Гранта». Книга толстая, рисунки завлекательные, а
я не пошел дальше первых страниц. Очевидно, я был
перегружен бедами, беспорядочным чтением и всеми
грузами, которыми обременяет первый год школы.
Я бессознательно боролся с этим. Страх боли, к сожа­
лению, стал сопровождаться и страхом усилия вообще.
Я стал нетерпелив и неусидчив.
5 апреля

[belkafoto.livejournal.com]

5 апреля
Вот кончается и эта книга, вся зима — с 10 ноября
по сегодняшний день. Снова все тает, как в дни, когда
я начинал свою первую тетрадь в Кирове, в сорок вто­
ром году. С того времени это пятая тетрадь. В первый
раз в жизни удалось вести непрерывные записи вот уже
десятый месяц. Что получается? Удалось, несомненно,
рассказать кое-что о детстве, о Маршаке, о сегодняш­
них моих днях — это последнее получается хуже всего.
Удалось вот в каком смысле: я впервые записываю все,
как было, без всякого умалчивания, по возможности,
и ничего не прибавляя... Я убедился, что могу расска­
зывать о более сложных предметах, чем предполагал.
Страшные мысли о моей немоте почти исчезли. Если
я еще проживу, не слабея и не глупея несколько лет, то
опыт, приобретенный за эти последние месяцы, может
мне пригодиться.

Да, да, его преступ­ ность была несомненна.

[belkafoto.livejournal.com]

6 апреля
Иногда я отправлялся во флигель к писарю, о кото­
ром старшие говорили с брезгливостью и даже некото­
рым у ж а с о м , — он был взяточник. Это было нечто в на­
шем кругу невозможное, подобное черносотенцу. Со
мной писарь был приветлив. Голова у него была круг­
лая, стриженая, казачья, смуглое добродушное лицо.
Он мне правился, но в присутствии взяточника я испы­
тывал связанность и неловкость. Да, да, его преступ­
ность была несомненна. Получая грошовое жалованье,
он с большой своей семьей жил хорошо, лучше нас.
Однако любовь к чтению влекла меня даже к такому
сомнительному человеку. У писаря в гостиной со стола­
ми в плюшевых скатертях, с трюмо, с фикусом стоял
и большой книжный шкаф, откуда мне разрешалось
брать книги для чтения. Взяточник выписывал много
журналов и среди них «Ниву» со всеми приложениями.
121

де­ тишки в штанах с разрезом сзади

[belkafoto.livejournal.com]

Так, добыв
где-нибудь книжку, я проводил время до вечера — точ­
нее, до сумерек, когда мы шли гулять с мамой и Валей
в городской сад. И непременно где-нибудь, или у Пуш­
кинского дома, или в раковине в саду, играла музыка,
тревожившая мою душу. Так и шли дни за днями тихо-
тихо, почти без происшествий. Если Майкоп в полдень
с криком кур и стуком ножей внушал мне уныние, то
особенная, воскресная, тоска просто оглушала меня.
Почему? Теперь мне трудно понять. Конфетти, за­
топтанные в песок городского сада. Пыль. Майкопское
мещанство — мужья в картузах, жены в шляпах, де­
тишки в штанах с разрезом сзади. Важные, осуждаю­
щие мещане. Пьяные. Драки у пивной. Не могу пой­
мать, что именно мучило меня.

[belkafoto.livejournal.com]

12 апреля
В час иду к Маршаку 22. Он выглядит лучше, чем
в мой прошлый визит к нему. Волосы снова стоят ды­
бом, и я этому рад. Последний год он их причесывал
122
гладко, отчего казался присмиревшим. Вчера у него
был сердечный припадок, от этого Маршак говорит
особенно глухим и грудным, столько лет знакомым го­
лосом. Я рассказываю, что писал о нем. Слушаю его
стихи. Следы вчерашнего припадка исчезают без следа.
Маршак ссорится со своей постаревшей секретаршей
Розалией Ивановной, которая не может сразу найти
переводы из Гейне, сделанные Самуилом Яковлевичем
накануне, ссорится с редакторшей неизвестной никому
из нас газеты «Тревога». Редакторша сказала по теле­
фону: «Вы нас подводите, где же стихи?» — и получила
в ответ по телефону же целый взрыв. Я иной раз испы­
тываю настоящее счастье, наблюдая все это, погружа­
ясь в столь напоминающую молодость, кипящую при-
маршаковскую обстановку.

[belkafoto.livejournal.com]

21 апреля
Измерив рост, учитель рассадил нас по-новому
и, попрощавшись весело, ушел. Так мы познакомились
с новым учителем немецкого языка и нашим классным
наставником. Звали его Бернгард Иванович Клемпнер.
Он вел нас от первого класса до окончания училища.
Это был блестяще остроумный, глубоко образованный,
необыкновенный, своеобразный человек. Мало кто вли­
ял на меня так сильно, как Бернгард Иванович. Мало
кого я так искренне любил. На это он отвечал мне са­
мой искренней неприязнью. Он, человек справедливый
и никак не придирчивый, со мною бывал — правда,
очень редко — и несправедливым, и придирчивым. И до
сих пор, когда я вижу его во сне, со мною он разгова­
ривает подчеркнуто холодно и неохотно. Впрочем, на­
чалось все это позже, а пока мы всем классом влюби­
лись в нового учителя и он был ровен со всеми нами.
Мы узнали вскоре, что Бернгард Иванович — состоя­
тельный человек, московский адвокат, бросивший по
каким-то загадочным причинам Москву и приехавший
учителем немецкого языка в глухой северокавказский
городишко. Только недавно Наташа Соловьева расска­
зала, что, по словам его брата, он резко перевернул
свою жизнь, когда невеста вдруг ушла от него к его
другу. Так ли это? Не знаю.

[belkafoto.livejournal.com]

Как мы узнали
вскоре, он кончил Московскую консерваторию. В этот
первый год своего пребывания у нас он сильно пил
и вел в клубе большую карточную игру. Однако не было
случая, чтобы он пропустил у нас урок. Всегда в форме,
чуть пахнущий духами, он весело и повелительно вхо­
дил в класс и ухитрялся вести уроки так, что казалось,
будто ты читаешь интереснейшую книжку. У него была
та редкая, заражающая, почти безумная веселость, ко-

торая помогла мне впоследствии понять иронические,
алогические прыжки фантазии лучших из романтиков.
Нас он чаще всего называл «капустики» или «петухи».
«Путч-перепутч!» — кричал он, получая неправиль­
ный ответ. Он рассказывал нам сказки о слабых
и сильных глаголах.

[belkafoto.livejournal.com]

Осмот­
ревшись и прислушавшись, я испытал такой ужас, та­
кое отчаянье до слез, до замиранья внизу живота.
Выяснилось, что сбор так мал, что не оправдает вече-
рового расхода. Спектакль надо отменять. Папа стоял,
улыбаясь, как будто не понимая, в каком я отчаянье,
и поддерживал предложение отменить спектакль. Но
вдруг на верхних ступеньках лестницы, ведущей на
сцену, появился рослый Селивановский 26 в шлеме и ла­
тах. Он обратился к собравшимся с краткой речью. Се-
ливановский сказал, что он уполномочен группой
участников спектакля предложить следующее: сло­
житься и внести те тридцать рублей, которых не хвата­
ет на оправдание расходов. Хочется поиграть! «Я лич­
н о , — сказал Селивановский, положив руки на сияю­
щую золотом г р у д ь , — вношу пять рублей. Надеюсь, что
вы со мною согласитесь». К моей величайшей радости,
предложение Селивановского было охотно принято.
Всем, видимо, хотелось поиграть. Деньги были собра­
ны, зазвонил звонок, мы с мамой заняли места в полу­
пустом зале.

[belkafoto.livejournal.com]

И вот, наконец, занавес дрогнул
и взвился под потолок. Новая моя любовь — Древняя
Греция — поглотила меня с головой. И не только меня.
Отчаянные майкопские парни, наполнявшие галерку,
и случайно забредшие обыватели, разбросанные по
партеру, смотрели на Креза, Солона, бедного изобрета­
теля и прочих эллинов с величайшим вниманием и вол­
нением. Так же, как и я, не разбирали они, кто как иг­
рает. Но зато, когда жена зубного врача Круликовско-
го, исполнявшая роль дочери Креза, протянула кубок
с ядом моему папе, с галерки крикнул кто-то сдавлен­
ным, неуверенным голосом, словно во сне: «Не пей!»
«Не пей!» — поддержали его в партере. После оконча­
ния спектакля актеров долго вызывали, и я хлопал,
стучал ногами и кричал чуть ли не громче всех.

[belkafoto.livejournal.com]

Михаил Яковлевич Ге́рценштейн (Меер Яковлевич[1]; 22 апреля 1859, Одесса, Херсонская губерния — 31 июля 1906, Териоки, Выборгская губерния) — российский учёный-экономист, публицист, политический и общественный деятель.

После разгона Думы Герценштейн выехал в Финляндию, где 12-14 (25-27) июля участвовал в межпартийном совещании кадетов и трудовиков в Териоках, а 9 (22) июля 1906 год в Выборге подписал, в составе 180 членов Думы, «Выборгское воззвание». После возбуждения дела против всех подписантов воззвания[12] вернулся на короткое время в Петербург. Первые часы дня своей гибели 18 (31) июля 1906 года Герценштейн провёл у своего однопартийца В. Д. Набокова, после чего вернулся в Териоки, где уже несколько дней его выслеживали черносотенцы — Александр Казанцев с группой сообщников. В Териоках, оставив на своей даче младшую дочь Веру, Герценштейн с супругой Анной Васильевной и старшей дочерью Анной вышли прогуляться по берегу Финского залива, где около 8 часов вечера их и настигли убийцы. Выстрелами из револьверов Герценштейн был убит, а его дочь ранена[13].

[belkafoto.livejournal.com]

Григорий Борисович Иоллос (дореф. Григорій Борисовичъ Іоллосъ; 26 ноября 1859, Кременчуг, Полтавская губерния — 14 марта 1907, Москва) — российский публицист и политик, член I Государственной думы. Жертва террора правонационалистических сил России.

14 марта 1907 года Г. Б. Иоллос «был убит на улице днём рабочим Фёдоровым, который не знал даже имени человека, им убиваемого». Убийство было организовано членом «Союза русского народа» Казанцевым, который дал Фёдорову револьвер и сказал, что Иоллос предаёт революционеров. Убив Иоллоса и узнав затем из газет о лживости сообщённых ему сведений, Фёдоров убил Казанцева и бежал за границу[5].

[belkafoto.livejournal.com]

«Сою́з ру́сского наро́да» (СРН) — массовая черносотенная монархическая организация, действовавшая в Российской империи с 1905 по 1917 год

В советской историографии численность Союза, как и других монархических организаций, занижалась или игнорировалась. Историки времён перестройки и постсоветского периода оценивали численность Союза в период его расцвета (1907 год) в границах от 334 тыс. (называлась точная цифра — 334 523 члена) до 400 тыс. человек. При этом общее число членов всех правых партий в России того времени оценивалась этими же историками как 400—450 тыс. членов[12]. Какова бы ни была точная численность членов Союза, он являлся самой массовой политической организацией дореволюционной России[46].

Террор крайних левых партий против СРН

В период с 1906 по 1907 многие видные деятели Союза и рядовые его члены пострадали от революционного террора. Основной массой жертв были простые рабочие и крестьяне — члены Союза[источник не указан 1197 дней], но среди жертв оказались также и руководители Союза разного уровня: глава Одесского отдела граф А. Коновницын, председатель Почаевского отдела, настоятель Почаевской Лавры архимандрит Виталий (Максименко), почётный председатель Тифлисского патриотического общества священник Сергий, руководитель Симферопольского отдела С. Гранкин, основатель общества «Двуглавый Орёл» Г. Вишневский, один из организаторов Киевского отдела купец Ф. Постный и многие другие. Большое количество террористических актов проводилось на митингах, крестных ходах и шествиях, проводимых Союзом русского народа. По сведениям департамента полиции, только в марте 1908 года в одной Черниговской губернии в городе Бахмаче была брошена бомба в дом председателя местного СРН, в городе Нежине был подожжён дом председателя союза, причём погибла вся семья, в селе Домьяны убит председатель отдела, в Нежине убиты два председателя отделов[54].

По поручению Петербургского комитета РСДРП 27 января (9 февраля) 1906 года было осуществлено вооружённое нападение на чайную «Тверь», где собирались рабочие Невского судостроительного завода, состоявшие членами Союза русского народа. Сначала большевистскими боевиками в помещение были брошены две бомбы, а затем выбегающих из чайной расстреливали из револьверов. В тот момент в чайной находилось более 50-ти рабочих. Из них нападавшими было убито двое и ранено пятнадцать человек[9][55].

[belkafoto.livejournal.com]

В это лето папа стал сотрудничать в газете «Кубан­
ский край», подписываясь псевдонимом «Не тот». Ко­
ротенькие заметки его мама читала с неопределенным,
скорее осуждающим выражением, и мне они тоже по­
этому казались какими-то не такими.
14 мая

[belkafoto.livejournal.com]

Папа вскоре взял на себя представительство по
распространению «Кубанского края» в Майкопе. Д л я
5 Е. Шварц 129
продажи газеты подрядили Якова. Ему дали кожаную
сумку, пятьдесят номеров газеты и отправили торго­
вать. Он должен был получать копейку с каждого про­
данного номера. Ушел Яков утром, а вернулся к вечеру,
растерянный и даже похудевший. За весь день он про­
дал всего девять экземпляров «Кубанского края».
Старшие огорчились. Материально папа не был заин­
тересован в этом деле, но ему было неловко перед ре­
дактором, его знакомым. Взялся по его просьбе за рас­
пространение газеты — и вот что вышло. Но дня через
два все наладилось. Не знаю, кто надоумил старших
поручить продажу газет уличным мальчишкам. Одному
из них дали на пробу десять экземпляров. Через полча­
са он примчался весь в поту и завопил: «Давайте еще!
Все продал!» С помощью этих газетчиков дело пошло.
Они за день обегали весь город, и майкопцы узнавали
о событиях, потрясавших страну

[belkafoto.livejournal.com]

28 мая
При каждой встрече с Милочкой я любовался ею
с таким благоговением и робостью, что и подумать не
смел заговорить с нею или хотя бы поздороваться.
У Варвары Михайловны (так звали мать Милочки)
с моей мамой не завязалось знакомства. Однажды мы,
гуляя, встретили все семейство Крачковских. Старшие
разговорились, а я не мог сказать ни слова Милочке.
А она и не думала обо мне, она сидела, строгая, раз­
мышляла о чем-то своем, глядела прямо перед собою
своими огромными серо-голубыми глазами. Ее кашта­
новые волосы сияли, словно ореол, над прямым лбом,
две косы лежали на спине. Сколько раз, сколько лет все
это меня восхищало, и мучило, и до сих пор снится во
сне. Итак, старшие разговорились, уселись против
большой лавки Кешелова на скамеечке, и тут разыгра-

лось некоторое событие. Приказчики Кешелова за­
бастовали. Как мы узнали впоследствии, они потребо­
вали прибавки жалованья. Хозяин отказал. Тогда они
прекратили работу и ушли, заперев в лавке хозяина.
Это последнее событие мы увидели своими глазами.
Оживленные, как бы опьяненные своей храбростью
приказчики высыпали из трех магазинных дверей, за­
перли их тщательно и одну из них заложили метлой.
Хозяин кричал, ругался, стучал в дверь так отчаянно,
что метла прыгала, как живая, но освободиться не мог.
И тут у матерей завязался спор, который и привел
к вечной холодности между ними. Варвара Михайловна
забастовщиков осуждала, а мама восхваляла. Обе они
сердились, но улыбались принужденно, желая пока­
зать, что спорят на принципиальные темы и сохраняют
спокойствие. Мама повторяла упорно: «А мне это нра­
вится. Люди смело борются за свои права. Действуют.
Мне это нравится».

[belkafoto.livejournal.com]

29 мая
Теперь я должен рассказать нечто, до сих пор таин­
ственное для меня. Никогда в жизни я больше не пере­
живал ничего подобного. Было это зимой, когда
я учился во втором классе. Я шел из училища и встре­
тил Милочку. Обычно я поглядывал на нее украдкой,
а она и вовсе не смотрела на меня. Но тут я нечаянно
взглянул прямо в ее прекрасные серо-голубые глаза.
Мы встретились взглядами. И что-то мягко, но сильно
ударило меня, потрясло с ног до головы. И мне почуди­
лось, что и она остановилась на миг, точно в испуге.
И глаза Милочки, точно я поглядел на солнце, остались
и моих глазах. Я видел ее глаза, глядя на снег, на белые
стены домов. Несколько лет спустя я спросил Милочку,
помнит ли она эту встречу и пережила ли она что-ни­
будь подобное тому потрясению, которое я испытал.
Она сказала, что не помнит ничего похожего. При­
частие, разлившееся теплом по всем жилочкам, и этот
мягкий, но сильный удар, глаза, отпечатавшиеся в мо­
и х , — вот чего я не переживал больше никогда в жизни

[belkafoto.livejournal.com]

Книги, прочитанные в те годы, я могу
рассказать и сейчас, д а ж е те, которые впоследствии не
перечитывал. (Например, «Руламан».) Разумеется,
я говорю о любимых книгах. Могу рассказать я и пьесы,
которые видел тогда. Например, «Благо народа» или
«Суету» 28, которую смотрел в малороссийской труппе
Гайдамаки и Колесниченко. В подробностях могу при­
помнить и «Сорочинскую ярмарку», исполненную там
же. А кино, столь обожаемое мною кино, какими карти­
нами оно покорило меня? Не могу припомнить ни одной.
Объясняется это, вероятно, тем, что я слишком уж
много перевидал их тогда. Программы менялись каж­
дую неделю, а я не пропускал ни одной. Если очень уж
постараться, то я вижу пальмы и белые домики Ниццы
из видовой картины, железную дорогу где-то в горах,
снятую с паровоза, барку, плывущую по узенькой реке
во Франции. Это уж из какой-то драмы. Вижу пожилую
француженку с энергичным лицом — злодейку мно­
жества драм. В драмах часто стреляли, и выстрелы за­
мечательно изображал ударом по басовой ноте хромой
пианист Попов

[belkafoto.livejournal.com]

24 июня
Сегодня ровно год, как я решил взять себя в руки,
работать ежедневно и, уж во всяком случае, во что бы
то ни стало вести записи в своих тетрадях, не пропуская
ни одного дня, невзирая ни на болезнь, ни на усталость,
ни на какие затруднения. Впервые за всю мою жизнь
мне удалось придерживаться этого правила целый год
подряд. И я доволен и благодарен... Я стал записывать
о своем детстве все, что помню, ничего не скрывая и, во
всяком случае, ничего не прибавляя. Пока что мне уда­
лось рассказать о себе такие вещи, о которых всю
жизнь я молчал. И как будто мне чуть-чуть удалось пи­
сать натуру, чего я никак не умел делать.