Дома я задушила её верёвкой через дверь

[arbeka]

2 декабря 1941.

Некоторые уже ели кошек, я решила запасти собачьего мяса. Уборщица в убежище давно говорила, что некому свести усыпить её собачку. Я попросила привести мне, солгав, что тётя скучает по умершей любимице. В этот день не пошла в Университет, ибо мне нужно было в Институт переливания крови, куда я записалась донором. Собачка чудная, мне было жаль её всю дорогу. Дома я задушила её верёвкой через дверь, чтобы не видеть. Не было острого ножа, пришлось употребить лезвие безопасной бритвы... Она была жива ещё. когда я снимала шкуру. Запах крови отвратителен. Кое-как разрезала и посолила. <...> В Институте взяли 250 грамм крови. Дали чай с сахаром, щи, манные биточки, кисель, шоколад.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B536%5D

Comments

1980

[belkafoto.livejournal.com]

22 марта. Одиночество. В тридцать четыре года, когда могла ещё работать взахлёб по шестнадцать часов и неколебимо верила в нужность моей работы, необходимость именно меня для её исполнения, всё-таки родила Катю, чтобы было кого любить, о ком заботиться... Лет пятнадцать назад ощущала одиночество космическое: будто спутником летаю вокруг земли — вижу, знаю, а сама вне. Но тогда я была нужна Кате. Ещё верила в работу. Ещё не замечала господства несправедливости. Вероятно, оно, это господство, ещё не было таким всеохватывающим, в частности, в моём микромире — Секторе источниковедения. «Безбудущность» — боязнь близящейся старости, как прекращения движения. <...> Всегда хотела «великого беспокойства». Покой — это равнодушие, безразличие ума и сердца, то есть уже конец личности.

Любила ли я достаточно Катю? Помню безмерную радость держать её на руках, видеть её, всю радостную полноту бытия первого своего материнского года. Потом — острая, до пронзения, нежность во время её детских болезней, когда носила её, уже большую, тяжёлую, на руках по комнате, разбуженная среди ночи. Конечно, ни на секунду не задумавшись, отдала бы за неё жизнь — это просто, и даже работу — самое дорогое (положим, если бы понадобилось уехать в другой климат).

Конечно, ни на секунду не задумавшись, отдала бы за неё жизнь — это просто, и даже работу — самое дорогое (положим, если бы понадобилось уехать в другой климат). Но здесь главное — долг, чувство моей обязанности это сделать: раз её родила (она же об этом не просила), я в ответе за то. чтобы ей было хорошо (по её понятиям — хорошо). Ревновала к детсадовскому приятелю, к первой учительнице, которой она, как большинство детей, незаслуженно увлеклась. (А ревность несовместима с настоящей любовью, это — собственничество.) Не было той материнской любви, о какой пугающе меня (я не способна на всепрощение. значит, не «настоящая» мать) написал Д. Б. Кедрин в стихотворении «Сердце», герой которого, по требованию возлюбленной. понес ей материнское сердце в доказательство своей любви: Клинком разрубил он у матери грудь И с ношей заветной отправился в путь. <...>

Всходя на крылечко, споткнулся казак.

И матери сердце, упав на порог.

Спросило его: «Не ушибся, сынок?»