как камердинер под надзором жены

[arbeka]

((Есть в Тютчеве налет прелестного инфантилизма. Как послушный мальчик он тянул дип. службу, послушно делал детей. Веселил общество в салонах.))
...............
"Свои прелестные стихи, как и свои прелестные слова, Тютчев ронял, как цветы мгновенного вдохновения... Он не знал, что значит сочинять стихи; они создавались в ту минуту, как созвучием нужно было высказать мысль или чувство, наскоро он набрасывал их на клочке бумаги и затем ронял, позабывая о них, на пол, а жена его записывала выливавшиеся из души его мысли и чувства в стихах. Как-то раз, вернувшись домой под проливным дождем, Тютчев стоял в своем кабинете, терпеливо глядя, как камердинер под надзором жены снимал замоченный сюртук... Стоит, и с уст его падают те прелестные стихи: «Слезы людские», которые он так поэтично уподоблял каплям дождя.

  Точно так же падали с уст его умные слова <…>

Князь Мещерский. Воспоминания. М., 2001, С. 159

http://ftutchev.ru/staty0004.html

Comments

содействовала его супруга Эрнестина Федоровна

[belkafoto.livejournal.com]

<…> Ученье ее (Денисьевой Е.А. — Ред.) шло вообще очень неправильно и главнейше ограничивалось только усвоением французского языка; но природа одарила ее большим умом и остроумием, большою впечатлительностью и живостью, глубиною чувства и энергией характера, и когда она попала в блестящее общество, она и сама преобразилась в блестящую молодую особу, которая при своей большой любезности и приветливости, при своей природной веселости и очень счастливой наружности всегда собирала около себя множество блестящих поклонников. В числе их был и наш поэт.

  <…> Феодор Иванович Тютчев, две дочери которого — Дарья и Екатерина (от его брака с баронессою Пфеффель) — были в одном классе с моею Мари: класс этот был в ведении Анны Дмитриевны (Денисьевой. — Ред.), потому и Тютчев ее часто посещал, все более сближался с Лелей, ценя ее очаровательное общество, и все более увлекался ею. Увлечению этому, как говорили, не только не противодействовала, а, скорее, даже напротив — содействовала его супруга Эрнестина Федоровна, не думая, чтобы с этой стороны могла ей грозить какая-либо серьезная опасность, и видя в нем весьма полезный громоотвод против других увлечений более зрелыми и более, по ее мнению, опасными красавицами большого света, за которыми тогда ухаживал Федор Иванович. <…>

А.И. Георгиевский. Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 108

[belkafoto.livejournal.com]

<…> В то время ему было уже под пятьдесят лет, но, тем не менее, он сохранил еще такую свежесть сердца и цельность чувств, такую способность к безрассудочной, не помнящей себя и слепой ко всему окружающему любви, что, читая его дышащие страстью письма и стихотворения, положительно отказываешься верить, что они вышли из-под пера не впервые полюбившего 25-летнего юноши, а пятидесятилетнего старца, сердце которого должно бы, казалось, давным-давно устать от бесчисленного множества увлечений, через которые оно прошло.

  Встретив особу (Денисьеву Е.А. — Ред.), о которой я говорю, Федор Иванович настолько сильно увлекается ею, что, ни на минуту не задумавшись, приносит в жертву своей любви свое весьма в то время блестящее положение. Он почти порывает с семьей, не обращает внимания на выражаемые ему двором неудовольствия, смело бравирует общественным мнением и если в конце концов не губит себя окончательно, то, тем не менее, навсегда портит себе весьма блистательно сложившуюся карьеру. Это увлечение, наиболее сильное во всей его жизни, оставило на ней глубокий след, выбило его, так сказать, из колеи и сделало то, что последние двадцать лет прошли для Федора Ивановича почти безрезультатно в смысле какого бы то ни было творчества. <…>

Тютчев Ф.Ф. Кто прав? Роман, повести, рассказы.
М.: Современник, 1985, С. 500

если бы он не поспешил тотчас же уехать за границу

[belkafoto.livejournal.com]

На след тайных свиданий между ними в нарочно нанятой для того близ Смольного квартире первый напал эконом Смольного монастыря Гаттенберг. На беду в марте 1851 г. предстоял торжественный выпуск воспитанниц того класса, который Анна Дмитриевна (Денисьева. — Ред.) вела в продолжении 9 лет: ожидали, что ее по этому случаю сделают кавалерственной дамой, а Лелю фрейлиной. И вдруг ужасное открытие! <…> Несдобровать было бы Тютчеву, если бы он не поспешил тотчас же уехать за границу. <…> Бедную Лелю все покинули, и прежде всех сам Тютчев; отец не хотел ее больше знать и запретил всем своим видаться с нею, а из бывших ее подруг осталась ей верна одна лишь Варвара Арсеньевна Белорукова. Это была самая тяжкая пора в ее жизни; от полного отчаяния ее спасла только ее глубокая религиозность, только молитва, дела благотворения и пожертвования на украшение иконы Божией Матери в соборе всех учебных заведений близ Смольного монастыря, на что пошли все имевшиеся у нее драгоценные вещи. <…>

А.И. Георгиевский. Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 108

[belkafoto.livejournal.com]

Он такое сложное существо: поэтическое, очень возвышенное воображение, глубокое благочестие или, точнее, чувство благочестия, а вместе с тем его нравы далеки от безупречных. У него пять детей от его первой жены, вдовы Петерсон, урожденной графини Балтузен, женщины очень странной, фантазерки, но полной обаяния и ума. От второй жены, графини Дёрнберг, урожденной Пфеффель, у него трое детей. Но он не занимается своим законным потомством и находится в связи с очень красивой молодой девушкой, мадемуазель Денисьевой, и имеет от нее детей. Мой брат видел его в церкви, когда он подносил детей к причастию. <…>

А.О. Смирнова-Россет. Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 480

[belkafoto.livejournal.com]

Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры было всегдашнею слабостью Феодора Ивановича с самой ранней его молодости, — поклонение, которое соединялось с очень серьезным, но обыкновенно недолговечным и даже очень скоро преходящим увлечением тою или другою особой. Но в данном случае его увлечение Лелею вызвало с ее стороны такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником, до самой ее кончины. Зная его натуру, я не думаю, чтобы он за это долгое время не увлекался кем-нибудь еще, но это были мимолетные увлечения, без всякого следа, Леля же несомненно привязала его к себе самыми крепкими узами.

  Что она поддалась его обаянию до совершенного самозабвения, это как нельзя более понятно, хотя ей было в то время (в конце 1850 г.) лет 25, а ему 47; но он до конца своей жизни, по своему уму и остроумию, по своему образованию, по своей утонченной светскости, действительно был обаятельным человеком и кого хотел, особенно из дам, мог легко обворожить. <…>

А.И. Георгиевский. Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 108

[belkafoto.livejournal.com]

<Из дневника А.Ф. Тютчевой>

<Овстуг>. 1/<13> января 1853 г.

  Папа приехал во время всенощной. <…> Позднее он спустился в гостиную. Он много говорил о Петербурге, о петербургском обществе, о балах и раутах. По мере того, как я смотрела на него и слушала, мной овладевало то уныние и то ощущение пустоты, которое всегда вызывал во мне этот мир и этот образ жизни.

  (В эту ночь написано стихотворение:

Чародейкою зимою
Очарован лес стоит
          <…> — Ред.)

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 252

[belkafoto.livejournal.com]

Эрн.Ф. Тютчева — А.Ф. Тютчевой
Франконвилъ. 5/17 июля 1853 г.

  Папа так скучает в Париже, что долго оставаться здесь я не смогу. <…> Я очень тронута тем, что он сопровождает меня в поездке за границу, или, точнее, тем, что, приехав за границу, он встретился со мной; однако признаюсь, его скучающий вид несколько отравляет мне удовольствие.

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 256

[belkafoto.livejournal.com]

А.Ф. Тютчева — Е.Ф. Тютчевой
Петербург. <23 апреля/5 мая> 1855 г.

  Вчера был день именин папа, и значит обед в семейном кругу, а потому я отказалась от обеда у императора. Однако папа ничуть не оценил мой подвиг. Дома он очень угрюм, и обычно мы видим его только спящим. Едва поднявшись, он уходит. Слово cheerless (безрадостный. — Англ.) было придумано специально для нашего дома. Я всегда с тяжелым сердцем возвращаюсь оттуда. Кажется, что дыхание жизни покинуло его, и с тех пор, как я стала жить отдельно, это чувство неизменно охватывает меня, едва я переступаю порог, — настолько оно сильно.

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 269

[belkafoto.livejournal.com]

Эрн.Ф. Тютчева — А.Ф. Тютчевой
Овстуг. 15/<27> мая 1855 г.

  <…> Если увидишь своего дорогого папа, посмотри на него внимательно, как посмотрела бы я. Как он выглядит? Подстрижены ли у него волосы? Радуют ли его приятели и, главное, приятельницы?

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 269

папа оказывает мне честь

[belkafoto.livejournal.com]

Д.Ф. Тютчева — А.Ф. Тютчевой
<Овстуг>. 28 августа/<9 сентября> 1855 г.

  <…> Папа и я совершаем вместе большие прогулки, и папа оказывает мне честь со мной беседовать. Я совершенно поражена острой проницательностью его взгляда на будущее и на предстоящий ход истории. Но помимо его гения философского, исторического и — не знаю как сказать — пророческого, его поэтическая суть поражает меня и очаровывает, — он точно совершенный инструмент, который отзывается на малейшее дуновение. Инструмент исполнен совершенства, но рука, берущая аккорды, неискусна, как и все человеческое, и брала, вероятно, порою аккорды фальшивые. Что до меня, я не берусь судить, природа моя недостаточно богата, чтобы я могла проникнуть в то, что неизмеримо многообразнее ее самой.

Литературное наследство. Т.97.
Федор Иванович Тютчев. Кн. 2. М., 1989, С. 278

[belkafoto.livejournal.com]

<Из дневника А.Ф. Тютчевой>

  4 октября <1855>. Сегодня утром пришли мне сказать, что мой отец, Лиза Карамзина, Вяземский и Блудовы приглашены обедать к императрице. Я была чрезвычайно обижена, что меня не включили в этот семейный обед. Я стала размышлять о том, что императрица слишком любит моих друзей в ущерб мне. Должна признаться, что я даже серьезно рассердилась по этому поводу и довольно резко выразила свое неудовольствие Александре Долгорукой и Лизе Карамзиной, которая зашла ко мне и была также очень удивлена таким образом действия. После этого у меня сделались спазмы в желудке, которые отвлекли меня от испытанного мною укола самолюбия. После двух часов от императрицы пришли меня звать к обеду, но я никак не могла отделаться от своих спазм, которые продолжались почти до самого момента, когда пришлось одеваться к обеду. Кроме названных лиц за обедом присутствовали: Александра Долгорукая, Олсуфьев и гр. Алексей Толстой. Императрица была чрезвычайно любезна и милостива. <…> Гости все были под обаянием императрицы, все ее восхваляли и не тем пошлым тоном, с которым обычно хвалят государей, но произнося о ней прочувствованные и верные суждения <…>

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров.
Воспоминания. Дневник. М., 2001, С. 201

[belkafoto.livejournal.com]

Три раза во время Великого поста ежегодно в Министерстве иностранных дел собиралось все петербургское общество на рауты князя A.M. Горчакова. Как ни скучны вообще подобного рода сборища, но я никогда не пропускал этих дней уже потому, что эти рауты совершенно не походили на других. Общество, собиравшееся у князя Горчакова, не состояло исключительно из придворного элемента и тех салонных habituel, которых можно было встретить всюду. Здесь можно было встретить людей из совершенно другого мира, которых в другом месте нельзя было встретить; показывались и всплывали такие личности, которые уже давно отказались от всяких светских развлечений. Еще живы были некоторые товарищи князя по лицею и современники его... Встреча с такими лицами едва ли не составляла главной приманки этих блестящих, шумных и содержательных приемов канцлера кн. Горчакова.

  Где-нибудь в сторонке или поблизости входных дверей можно было встретить небольшого роста старичка, живого, юркого и приветливого. Старичок этот заговаривал со мною об отце, он припоминал прежнее давно прошедшее время; он оживлялся, говоря о музыке. То был лицейский товарищ князя — Яковлев, автор многих любимых когда-то чудесных романсов («Когда душа прошлась ты — сиротинушка девушка...» и др.), он — приятель Глинки и Пушкина. Здесь же в бесчисленных звездах появлялся когда-то старый кавалергард Свистунов и старый холостяк Миклашевский, приятель князя, богач и оригинал не последний, «Miclochou», в черном гладком парике с улыбающимся забавным лицом. Это — общий друг молодежи 20-х годов. Здесь же небрежно и рассеянно бродил Ф.И. Тютчев с видом утомленным, в растрепанных сединах, картавя ронял он свои любезности дамам и свои остроты; он вечно юный и увлекающийся, теперь млел и умилялся перед тою, которая играла роль хозяйки дома, перед тою, которая владела сердцем маститого хозяина (Н.С. Акинфиева, урожденная Анненкова. — Ред.). Стройная, с лицом полным оживления, с чудными волосами пепельного цвета, она сознавала силу своих опасных черт... и расточала их. Она заставляла Ф.И. Тютчева в порыве восхищения говорить, что «этих глаз чистосердечье — оно всех демонов сильней!..». Сирена она или русалка — как хочешь назову, но уж никак нельзя согласиться с Тютчевым, что

Даже клевета не смяла
Воздушный шелк с кудрей.