на тихой Весельной улице

[arbeka]

"В 1930 г. женился на Тамаре Владимировне Даниловой, брак продолжался до её смерти в 1955 году .

В 1931 вышел его роман «По ту сторону Тулы» (в 1960-е Егунов дал ему подзаголовок «советская пастораль»).
20 января 1933 года Егунов был арестован по делу Р. В. Иванова-Разумника и выслан из Ленинграда в деревню Подгорное Томской области. В 1938, после ссылки, лишенный ленинградской прописки, он поселился в Новгороде; в 1940 начал вести латынь и греческий в университете, приезжая в Ленинград на несколько часов.

По данным историка И. Г. Ермолова, во время немецкой оккупации Новгородской области в 1942 году Егунов стал заведующим Новгородским отделом народного образования, в лекциях для учителей популяризовал отношения средневекового Новгорода и Германии, проводил ревизию библиотечных фондов города, изымая коммунистическую литературу[4]. Позже был вывезен в Германию, в Нойштадт[5]. В 1945—1946 годах преподавал немецкий язык в советских танковых частях в Берлине. 25 сентября 1946 года (в канун своего дня рождения) бежал в американский сектор, был выдан американцами, приговорён Особым совещанием к 10 годам лагерей (отбывал наказание в Западной Сибири и Казахстане).

После освобождения в 1956 году жил в Ухте, затем смог возвратиться в Ленинград.

Андрей Николаевич Егунов (псевдоним Андрей Николев; сентябрь 1895, Ашхабад — 3 октября 1968, Ленинград) — советский писатель, поэт и переводчик, литературовед.
..............
Ермолов Игорь Геннадьевич. Под знаменами Гитлера. Советские граждане в союзе с нацистами на оккупированных территориях РСФСР в 1941—1944 гг.. — М.: Вече, 2013. — С. 282. — 464 с.
.............
ТАТЬЯНА НИКОЛЬСКАЯ

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ АНДРЕЕ НИКОЛАЕВИЧЕ ЕГУНОВЕ

Году в 1965-м я впервые попала в небольшую, заставленную книгами комнату на тихой Весельной улице в Гавани, где жил Андрей Николаевич Егунов. Познакомил нас мой муж Леонид Чертков. В тамиздатовском сборнике «Советская потаенная муза», вышедшем в 1961 году в Мюнхене под редакцией Бориса Филиппова, он наткнулся на стихи, подписанные «А.Николев». Вычислил, что это литературный псевдоним Егунова, под которым в «Издательстве писателей в Ленинграде» в 1931 году вышла его единственная увидевшая свет проза- роман «По ту сторону Тулы», и разыскал автора.

После первого визита я получила приглашение приходить по воскресеньям, что и делала до самой смерти Андрея Николаевича в 1968 году. Ко времени нашего знакомства Егунов был уже на пенсии. До этого он семь лет проработал в Пушкинском Доме, в секторе взаимосвязей «под эгидой», как он любил выражаться, Михаила Павловича Алексеева, еще раньше сидел в советских концлагерях и в ссылке.
https://magazines.gorky.media/zvezda/1997/7/iz-vospominanij-ob-andree-nikolaeviche-egunove.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"По воскресным вечерам к Андрею Николаевичу приходило обычно три-четыре человека. Телефона у Егунова не было, и хозяин сам точно не знал, кто будет, но круг потенциальных посетителей был ограничен. Завсегдатаем был Саша Гаврилов, филолог-классик, занимавшийся, помимо античности, творчеством Тютчева, часто забегал исследователь поэзии Михаила Кузмина, переводчик и классик по образованию Гена Шмаков. Из коллег старшего поколения захаживали на огонек Аристид Иванович Доватур, Яков Маркович Боровский, Софья Викторовна Полякова. Приходили социолог Саша Раппапорт, доктор математики Ольга Александровна Ладыженская. Особое место занимали братья Валерий и Александр Сомсиковы, приходившие несколько раз в неделю на правах близких друзей дома.

Если бы меня прописали после ссылки в Ленинграде

[belkafoto.livejournal.com]

Беседы обычно текли плавно и неторопливо. Тон задавал хозяин, которого я ни разу не видела раздраженным, возмущенным или восторженным. Казалось, девизом Андрея Николаевича были слова Архилоха: «В меру радуйся удаче, в меру в горестях тужи». Андрей Николаевич обладал редким свойством благодарить судьбу даже за удары. Однажды он сказал: «Если бы меня прописали после ссылки в Ленинграде, как я тогда хотел, я бы умер во время блокады». В комнате было тесновато, и когда наставало время пить чай, хозяин обычно говорил: «А теперь займемся столоверчением». Письменный стол задвигался в угол, а на середину комнаты выдвигался небольшой круглый стол, за которым происходило чаепитие. Чай Андрей Николаевич всегда заваривал сам и сам разливал гостям. Обязательной частью вечера было чтение вслух. Обычно читались стихи Державина, которого Егунов очень любил, и почти всегда «на закуску» «Водопад».

[belkafoto.livejournal.com]

Особой любовью хозяина был Фет, точнее фетовская поэзия. Поскольку фотография Фета противоречила воздушным образам его стихов, Егунов выдрал ее из книги. Вообще Андрей Николаевич считал, что биография мешает восприятию творчества и нужно изучать только то, что написал автор.

[belkafoto.livejournal.com]

Егунов серьезно относился к осмеянному графу Д.Хвостову. К сожалению, осталась неопубликованной его статья, в которой сравнительно анализировались «Екатерингофское гуляние» Хвостова и «Народный дом» Заболоцкого. Совпадения в этих текстах были удивительные и говорили о знании Заболоцким поэмы Хвостова, повлиявшей на поэтику Заболоцкого обэриутского периода.

[belkafoto.livejournal.com]

Иван Алексеевич Лихачев рассказал мне, что в последнем романе Вагинова «Гарпагониана» Андрей Николаевич выведен под именем Локонова, менявшего большие комнаты на меньшие. Вырученные деньги он тратил на книги или пропивал. Однажды после очередного обмена Егунов встретил на улице своих друзей и пригласил взглянуть на новое жилье. Вход в комнату был прямо с улицы. Все стены вместо обоев были обклеены фотографиями Сталина и членов Политбюро. Заметив удивление друзей, Андрей Николаевич сказал: «Всегда нужно помнить, где ты живешь». Но таким я Андрея Николаевича не застала.

[belkafoto.livejournal.com]

О прошлом Андрей Николаевич по собственной инициативе говорил мало, но на вопросы отвечал. В Тенишевском училище он учился в одно время с братьями Набоковыми и вспоминал, что учащиеся их не любили за то, что на занятия они приезжали на автомобилях, в то время как другие студенты пользовались извозчиками, а то и ходили пешком. Рассказывал он о собраниях АБДЕМа, проходивших по очереди в домах участников группы. Тексты греческих трагедий и романов абдемиты читали по старинным изданиям в кожаных переплетах с золотым тиснением. Переводили по очереди прямо с листа. Перевод получался почти подстрочным. В результате занятий были выпущены коллективные переводы романов «Левкиппа и Клитофон» Ахилла Татия и «Эфиопики» Гелиодора. «Эфиопика» вышла с предисловием Андрея Николаевича в 1932 году. Помимо классической филологии абдемитов сближал интерес к живописи «Мира искусств», музыке Глюка и Моцарта. Они увлекались творчеством Гюисманса, излюбленные страницы из романа «Наоборот» читали вслух.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно, главным делом жизни Андрея Николаевича был перевод Платона, начатый еще в двадцатые годы и продолжавшийся до последних лет жизни. Андрей Николаевич перевел «Законы», диалог «Федр» и «Государство», представив русскому читателю своеобразие стиля великого философа. Параллельно с переводческой работой Егунов занимался сравнительным литературоведением. В 1964 году вышла его книга «Гомер в русских переводах XVIII-XIX веков», интересная не только для античников, но и для ценителей отечественной словесности. Работа в секторе взаимосвязей Пушкинского Дома Андрею Николаевичу нравилась, но отсиживать положенные восемь часов было скучно. Когда в Институте русской литературы организовали курсы по изучению английского языка, занятия на которых проходили в рабочее время, Егунов охотно на них записался. Он с юмором рассказывал, как его и специалиста по английской литературе Юрия Давыдовича Левина учили английскому алфавиту.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1968 года Андрей Николаевич тяжело заболел. Его забрали в онкологическую больницу на улице Чайковского. Когда я пришла его навестить, он лежал в светлой палате спокойный и улыбающийся. Диагноз он знал и настаивал на операции. Рассказывал, как она будет происходить, что опухоль врач будет вырывать рукой, а не вырезать. Я принесла на суд Андрея Николаевича свой первый рассказ. Когда я пришла навестить Андрея Николаевича в следующий раз, операция была уже сделана. Он лежал на высокой кровати, весь синий, говорил с трудом. От неожиданности я испугалась. Он сказал, что рассказ мой прочел, но обсудим мы его в следующий раз. Следующего раза не было.

[belkafoto.livejournal.com]

После похорон Слава Станкевич предложил всем поехать в комнату Андрея Николаевича и посидеть там в последний раз. Другие почему-то не согласились. Комната была вскоре опечатана, книги и архив перешли в собственность архитектора и планериста Валерия Сомсикова, которого Егунов перед смертью усыновил. Первые годы друзья Андрея Николаевича несколько раз собирались, чтобы почтить его память, но потом эти встречи прекратились.

[belkafoto.livejournal.com]

Егунов спокойно констатирует: «За чаепитием воскресным мне интересны и любезны равно и крендель и хозяин». С поздним Кузминым сближает стихи Егунова причудливая ассоциативная игра, обилие скрытых цитат и реминисценций. В неологизмах, встречающихся в ряде стихов Егунова, поражает чувство языка. Путем замены одной буквы расширяется семантическое поле стихотворного ряда, например: «Центр города, центавры на мосту» или «бреданья старины клубокой» с бредом, клубком и монашеским клобуком, накладывающимися на знакомую каждому цитату. Ассоциативные аллитерации, часто проникнутые утонченным эротизмом, ненавязчивы: «Колю не Колю- сахар… Далеко колкий Колька, это странно».

[belkafoto.livejournal.com]

Только изредка Егунов интенсивно насыщает стихи звукописью, поворяя слово в различных сочетаниях, обыгрывает оттенки значений:

Жать рожь, жать руку. Жму и жну

язык, как жалкую жену-

простоволосая вульгарна

и с каждым шествует попарно,

отвисли до земли сосцы,

их лижут псицы и песцы…

-Воспоминанье о земле,

о том, как там в постель ложатся,

чтоб приблизительно прижаться.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, как Гена Шмаков удивлялся контрасту между сдержанным поведением «застегнутого на все пуговицы» Андрея Николаевича, не допускавшего ни малейшей фривольности в разговоре, и подчас предельным эротизмом его стихов.

Жизнь Андрея Николева

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре по возвращении в Ленинград он поселился на Васильевском острове и последние годы жизни был в Гавани, в десятом и последнем доме Весельной улицы. Гавань тогда меньше сегодняшнего походила на портовые ворота города, но хранила много от приморской окраины фабричных, мастеровых и разбойников. От Большого проспекта мимо поросшего вороньими гнездами Покровского приюта нужно было пройти по Смольному полю, где торчал осыпавшийся дворец культуры и ветер разносил мазут и сырость. Дальше шло поле Гаванское, слева виднелись косой забор и заросли кладбища. Против перекопанного садика выходил окнами кирпичный дом в пять этажей. В Галерной Гавани, у кроншпицев, стояли военные моряки и слышались катера, звуки казармы.

https://postnonfiction.org/ru-proza/nikolev/

[belkafoto.livejournal.com]

Судя по фотографиям, он был похож внешне на Сергея Колбасьева, «петербуржца, презиравшего Москву», черты лица были неяркие, но четкие и благородно очерченные. Взгляд его был прямой и ясный, благожелательный и едва ироничный. Держался с непринужденной простотой, за столом сохранял прямоту посадки и естественность уютного, домашнего обращения. В его характере была точность и основательность, как у ученого, словесника; его выражения были сдержанны и весомы.

Как и многие люди того времени, которое теперь известно не по происхождению, а по рассказам и воспоминаниям, он имел увлечение к собирательству вещей, которые по отдельности ценны только хозяину, но вместе, как подобранный драгоценный сор, образуют воспоминание о целом, хранимом и сбереженном мире. Какой был когда-то? Вырезки из журналов встречаются со страничками писем, записочек и дневников, модные картинки – с некрологами и почтовыми карточками непонятно откуда. Вот что он говорил:

– Я тоже собираю картинки, – речь шла за чаем, о коллекциях Юрия Юркуна, – и делаю с ними некоторые эксперименты. Иногда прихожу к интересным результатам… Я комбинирую. Например: Вы помните картину Репина «Не ждали»? Там в двери входит бывший арестант, вроде меня, возвращенный из ссылки. Я подобрал по размеру и на его место вклеил Лаокоона со змеями.

Этот разговор относится ко времени, когда Константин Вагинов писал свой последний роман, «Гарпагониана». Удивляющие его сегодня собрания именитых хранителей культуры подбирались часто буквально на свалке. Их красота и польза только увеличивались от места, не свойственного характеру. Природные создатели и владельцы исчезали, обменивали вещи на хлеб.

Николай Петрович Николев, поэт и воспитанник княгини Дашковой, скончался в начале прошлого века. Он ослеп в юности и прославился своими песнями и комедиями, среди которых – «Испытанное постоянство». Псевдоним Андрей Николев появился в 1927 году. Им были подписаны два романа: «Василий Остров» и «По ту сторону Тулы»; первый не сохранился. Каталог его стихотворений, составленный автором под конец жизни, включает в себя сорок шесть вещей малой формы – и философская, и любовная, в шекспировском духе, лирика. Поэма «Беспредметная юность» есть в двух редакциях, написанная сперва в Ленинграде, потом в Томске. Нет больше ни «Милетских рассказов», ни поэмы «Аничков мост», ни, вероятно, многого, что не указано.

[belkafoto.livejournal.com]

В двадцатых годах в Петрограде возле Сытного рынка существовала Биржа труда. Туда пришла искать службу молодая дама, в силу происхождения лишенная права на образование и отчаявшаяся в поисках заработка. Никаких талантов, кроме знания языков в пределах своего круга и гимназического курса. Ей предложено место официантки в заведении для иностранных товарищей. От предложенной службы не отказывались, если не уходили раз и навсегда. Неизвестно, как и чем отговорилась эта дама, но ей было оставлено место кассирши в парфюмерном магазине. Там она проработала долгие годы. Муж дамы погиб на войне, на юге; у нее подрастала младшая сестра. Подростком та отречется от всех родных, уйдет в рабочую семью, получит экономическое, наимодное, образование и сменит, владея многими языками, много мест работы – даже и НКВД. Она вступит в партию, выйдет замуж, родит ребенка… ее сестры, дворянки и бесприданницы, останутся одни.

Андрей Николаевич Егунов был в числе первых пореволюционных выпускников Петербургского университета. Как преподаватели, так и большинство студентов более чем сдержанно встретили октябрьские и последующие события. Еще в феврале семнадцатого года на совместном совещании Президиума Академии и ректоров высших учебных заведений рассматривался вопрос «о вступлении в деловые сношения с властью, распоряжающейся финансами государства». Собрание «признало невозможным избегнуть таковых сношений». В истории университета это же было отмечено речью ректора Шимкевича, обратившегося к студентам и педагогам во время празднования столетнего юбилея в 1919 году. Для тех выпускников-гуманитариев, которые не выбрали академического пути, начинались трудности по выяснению своих отношений с властью, распоряжающейся финансами, – на местах. С двадцать первого года Егунов, впрочем, стал преподавателем иностранных языков на рабочем факультете Горного института, с участия знакомых. Также он преподавал в морском училище Дзержинского.

[belkafoto.livejournal.com]

В Сибири он был знаком со ссыльным Клюевым, обезумевшим от нищеты, страха и унижения.

В квартире Константина Вагинова он встретился с Тамарой Владимировной Даниловой, которая стала его женой за три года до ссылки. В Ленинград он вернулся в тридцать шестом, после похорон Вагинова, умершего от чахотки, после похорон Кузмина. Теперь он остался без работы и был вынужден возвратиться в Томск, к месту своей ссылки, преподавать в университете.

В сорок втором году Эрминия Васильевна Попова с сыном оказались в голштинском городе Нейштадт, где он поступил на службу в лабораторию молочного завода, а она стала работать прислугой у владельцев гостиницы. Заводской химик, доктор Гюбнер, был большим поклонником Достоевского, хотя и находил в его произведениях странной изломанную речь и экстренные, не чуждые мелодрамы, человеческие положения.

Поздней осенью сорок шестого года Андрей Николаевич Егунов простился с матерью в кафе у вокзала в Берлине. Больше ни с ней, ни с женой он не виделся.

[belkafoto.livejournal.com]

Одна из студенток ленинградского филфака шестидесятых годов без особого удовольствия вспоминала преподавателя, который вел семинар художественного перевода. Он тогда недавно вернулся после двадцати трех лет лагеря и ссылки и был старинным приятелем Егунова со времен вечеров на Спасской улице. Внешне он производил впечатление сильной физической измученностью и надломленностью, удивляя студентку мертвенной бледностью и привычкой курить папиросы одну за другой, без перерыва. В нем не было ничего от внушительной учительности, схожей со многими педагогами университета. Он имел среди студентов свой круг чем-то похожих молодых людей; с остальными был не более чем сдержанно любезен и только как-то раз посетовал, что слова меняются и исчезают, как исчезли милые его молодости карт-постали, оставшись безынтересными открытками.

Спустя неделю-другую после этого разговора ей случилось увидеть среди очереди в стоматологической поликлинике человека. Он казался бесконечно старым, хотя по близком рассмотрении ему можно было дать под шестьдесят; его лицо было изборождено морщинами, волосы были редкие и седые. Кто-то его толкнул и выругался довольно громко; он едва повел глазами и продолжал сидеть не шелохнувшись, с холодным и отрешенным взглядом. Руки он сложил на коленях; они были лишены ногтей, и пальцы казались сломанными по основанию первой фаланги.

[belkafoto.livejournal.com]

Его брат был арестован год спустя во второй раз, и после освобождения поселился в Ухте, в Коми. Туда и приехал Егунов из Караганды, в которую отправился после реабилитации.

– Я бы не хотел сейчас возвращаться в свою семью, – так говорил лагерник. – Там никогда меня не поймут, не смогут понять… То, что важно мне, – то немногое, что у меня осталось, – ни понять, ни почувствовать им не дано. – То, что я видел, – человеку не надо видеть и даже не надо знать.

Бывало, что из памяти исчезали сразу же после своего отсутствия, каким бы коротким оно ни было. После пяти лет эвакуации вернулся в Ленинград профессор, исследователь древнерусской литературы. Когда он уезжал, в квартире осталась отказавшаяся покинуть город домашняя работница. Дом он нашел уцелевшим, квартиру вынесенной и пустой; женщина умерла в блокаду от голода. Он снова стал жить, работать и обживаться. Однажды, зайдя по делам к коллеге, он нашел у того всю обстановку своей квартиры; на вежливый вопрос о причинах такого положения тот ответил:

– Я купил эту мебель и вещи у вашей домработницы, которая осталась и умирала от голода. Если вы имеете претензии, обращайтесь в суд.

Это было неправдой, но профессор в суд не подал.

[belkafoto.livejournal.com]

Для тех, кто исчезал на долгие годы, счастьем было вернуться, застав еще родственников и друзей. В конце пятьдесят шестого года Андрей Николаевич Егунов женился во второй раз и получил прописку в Ленинграде; он снял комнату сперва на бывшей Фурштатской, потом в пятой линии Васильевского острова. Второй брак был оформлен с давней знакомой дореволюционных времен.

Он станет известен как научный сотрудник Пушкинского Дома, автор исследований о Тургеневе и Мериме, работ о русских переводчиках Гомера; он станет готовить к печати переводы свои и своих покойных товарищей. В списке его опубликованных работ каким-то образом окажется роман «По ту сторону Тулы» (Андрей Николев), изданный Издательством писателей в Ленинграде, 1932 год. Подзаголовок, написанный от руки: «Советская пастораль».

«Как хороша жизнь, – запишет пожилой писатель, – когда счастье недостижимо, и о нем лишь шелестят деревья и поет духовая музыка в парке культуры и отдыха…»

Вернувшись из лагеря, он встретится с молодым человеком, с покойными родителями которого был давно и хорошо дружен. Он усыновит его, и после смерти оставит ему все свое имущество и все те бумаги, которые останутся после него.

Фехтование невидимой шпагой

[belkafoto.livejournal.com]

«Открытие» писателя Андрея Николева началось с его поэзии – и это совершенно закономерно. При всей количественной малости наследия (около полусотни коротких стихотворений и поэма «Беспредметная юность») и его подчеркнутой «камерности», социокультурной непритязательности, переоценить его трудно. Николев почти в одиночку воплотил уникальный способ существования «бывшего человека» в среднесоветскую эпоху. Иные – как Всеволод Рождественский или Павел Антокольский – полностью отказывались от сущностной части своего поэтического «я», что давало возможность успешно продавать единственному покупателю технические навыки и эмпирические знания. Иные, самые талантливые и смелые, вступали с новой языковой и культурной реальностью в сложный и конфликтный диалог – это был прежде всего путь Мандельштама, но также путь Вагинова – самого близкого к Николеву поэта. Третьи, как Шенгели, ни в чем не менялись и все же рассчитывали на достойный статус в новой словесности, наивно полагая, что достаточно политической и идеологической лояльности.

https://postnonfiction.org/ru-proza/shpaga/

[belkafoto.livejournal.com]

Николев отбросил все унаследованные темы и идеи – все, кроме сущности, кроме дыхания, интонации, голоса; голоса, несущего легчайшие следы былых смыслов, а ныне говорящего о пустяках, пока не оказывается, что речь идет о пустоте – то есть обо всем, о вечном, о всеобъемлющем.

Не в комнате, а в Нем одном
(свет запредельный за окном)
сижу и словно каюсь.

Такой-то час, такой-то день –
в число любое миг одень,
к которому я прикасаюсь.

И еще:

Я живу близ большущей речищи,
где встречается много воды,
много, да, и я мог бы быть чище,
если б я не был я, и не ты.
О, играй мне про рай – на гитаре
иль на ангелах, или на мне –
понимаешь? ну вот и так дале,
как тот отблеск в далеком окне.

Возникающие в этом прозрачном до последней степени мире реалии внешнего мира (нового мира, само собой) воспринимаются с отчужденным удивлением. Автор – всего лишь носитель этого удивления, он как будто скрыт за занавесом. Поэтому он кажется «загадочным», хотя, казалось бы, Андрей Николаевич Егунов, филолог-классик, переводчик Платона и позднеантичной прозы, автор монографии о переводах Гомера, живший, когда позволяли общественно-политические обстоятельства, то есть до 1933 и после 1956 года, в Ленинграде, многим знакомый, обладатель типичной для интеллектуалов его поколения драматической биографии, таинственной личностью не был.

[belkafoto.livejournal.com]

На самом деле как раз в биографии обнаруживается «двойное дно». История про бывшего ссыльного, попавшего в качестве остарбайтера в Германию, в американскую зону оккупации, патриотично перешедшего в советскую зону и без всяких оснований арестованного НКВД, стала рассыпаться уже в 1990-е годы при знакомстве со следственным делом: на самом деле Егунов перешел, наоборот, из советской зоны к американцам и был ими выдан. Совсем недавно выяснилось, что и в Германию он попал, судя по всему, не как остарбайтер, а добровольно: в Новгороде, где Егунов осел в 1938 году после томской ссылки, он в дни оккупации оказался замешан (видимо, под влиянием своего знакомого Бориса Филистинского, впоследствии крупного литературоведа и поэта Второй эмиграции Бориса Филиппова) в коллаборационистской деятельности. Насколько серьезно замешан – большой вопрос, так как историк Б. Ковалев, исследовавший жизнь Новгорода «под немцами», путает Андрея Егунова с его братом Александром, тоже писателем, тоже оказавшимся в это время в Новгороде, но в любом случае речь не идет о чем-то большем, чем пропагандистская работа на оккупантов. Тем не менее по нормам военного времени, тем более советским, это была измена. Если эти сведения верны, осуждение только за попытку перехода к союзникам было удачей.

При чтении стихов Николева кажется, что их автор мог соприкасаться с жестокостью и грязью века разве что страдательно – настолько летуча, ангеловидна его природа. В действительности Андрей Егунов был человеком из плоти и крови, подверженным естественным соблазнам, включая, вероятно, соблазны власти, успеха и органической связи с социумом, и его путь был сложен, как у всех людей его поколения. Забывать об этом не стоит, особенно при чтении единственного его опубликованного и сохранившегося романа «По ту сторону Тулы».

[belkafoto.livejournal.com]

Массимо Маурицио, автор наиболее содержательной статьи о романе1, напоминает источник названия – древнегреческий эпос «Чудеса по ту сторону Фулы» Антония Диогена (I–II вв. н. э.), «который сам Егунов упоминает среди “низовых” произведений древнегреческой литературы», своего рода античный приключенческий роман. Отсылка ироническая, ибо в книге Егунова не происходит никаких реальных «приключений», тем более фантастических, чудесных.

Дальше Маурицио касается иной, лежащей на поверхности не только для филолога-классика ассоциации. Фула, или Туле ассоциировалась в 1920-е годы с оккультными теориями, широкому читателю (в том числе и в СССР) известными, в частности, по роману Г. Майринка «Ангел западного окна». Роман этот в 1920-е годы читал Кузмин, отсылки к нему есть в «Форели»2.

Ultima Thule – крайняя северная точка мира (отождествляемая с Исландией или Гренландией), предмет устремлений, точка волшебного преображения. Другим словом – революция. Мир, в котором живут герои, – мир по ту сторону этой точки. В то же время речь как будто идет всего лишь о мире «по ту сторону Тулы», то есть о (глазами петербуржца) «внутренней России», наполовину воображаемой, наполовину книжной, центральным пунктом которой является святилище мертвого Льва – Ясная Поляна.

И уже это определяет конфигурацию романа, его исходные точки: хрупкий внутренний мир петербуржца постпетербургской эпохи, мифы, которые он таскает с собой; новая жизнь с обязательными приметами, такими как индустриализация, и порожденные этой жизнью идеологемы; внутренняя российская жизнь, увиденная сквозь приемы и сюжетные ходы классической прозы, и эти ходы сами по себе, отдельно взятые, как объект игры.

Здесь опять стоит вспомнить Вагинова, его романы: ведь исходная структура их не так уж далека от только что описанной. В «Козлиной песни» автор еще явно на стороне «бывших» и готов отстаивать их мир во всей его самоочевидной декадентской выморочности; дальше, особенно в «Бамбочаде» и в «Гарпагониане», ценой сохранения тонкости и трепетности бывших людей оказывается статус безобидных и бесплодных чудаков или мелких авантюристов. И здесь возникает призрак третьего писателя – Юрия Олеши, очень отдаленного от Вагинова и Егунова биографически и стилистически, но не по мироощущению.

Понятно, что пара Кавалеров – Бабичев есть лишь проекция более ранней пары Обломов – Штольц. Отношения николевских Сергея Сергеевича и Федора Федоровича – в этом же ряду, но своеобразны не только тонко отмеченным в статье Олега Юрьева3 «античным оттенком» (то есть гомоэротическим подтекстом, который приятель Кузмина чуть откровеннее, чем его предшественники и современники, выводит на поверхность), но прежде всего тем, что Сергей Сергеевич, специалист по исландской литературе, работающий пишбарышней в управлении петергофских музеев, сам писатель. А энтузиастически преданный идее соцстроительства Федор Федорович Стратилат, молодой горный инженер, руководящий устройством дудок (шахт без крепей, объясняет словарь Ушакова) в деревне под Тулой, – его персонаж и/или предполагаемый прототип его персонажа. Олеша передоверяет Кавалерову-рассказчику свое великолепное зрение, но не свою писательскую субъектность; герой реален в той же степени, что и мир, о котором он говорит, – не больше. Роман Николева – книга про писателя, его труд и его материал.

[belkafoto.livejournal.com]

И здесь мы снова вспоминаем Вагинова – «Труды и дни Свистонова». С тем важным отличием, что границы между миром преждепребывающим и миром описанным, между природой природной и природой природствующей у Николева несравнимо более зыбки. Уже сами по себе изысканно-пародийные повествовательные приемы сигнализируют об условности происходящего. Дело не в том, что текст начинается с полуслова (описание прибытия Сергея в деревню следует ближе к концу романа), не в границах между главами, проходящими в середине фразы, не в псевдопропущенных главах, не в слияниях и расхождениях одноименных персонажей, даже не в загадочной попутчице Сергея, которая есть не кто иная, как Елена Троянская. Дело – в цитатности, причем двуслойной.

С одной стороны, хлебосольная и забывчивая бабушка Федора, его мать-актриса, эксцентричная провинциалка Леокадия, за которой как бы ухаживают герои, даже попадья, к концу книги загадочно превращающаяся в акушерку, – несомненные гости из русской прозы XIX века от Тургенева до Чехова и от Толстого до Лескова. Но поверх этого слоя ложится другой, и это – явственные аллюзии к массовой советской беллетристике 1920-х годов и стоящим за ней идеологическим схемам.

Вот посещение Сергеем и Федором неких «соседей», как становится ясно, – неких воображаемых дворян столетней давности. Сначала – стереотипное описание усадьбы, потом…

«Клумбы с цветущими розанами расположились по обе стороны. Но ярче розанов алело что-то другое, как раз то, чего и устыдился Федор.

Появились розги, и уже от первого их хлестанья проступили полосы, на мгновенье белые и сразу затем багровые. Лица парня, лежавшего ничком, не было видно. Криков тоже не раздавалось; порка протекала благолепно и не мешала Зюзи ходить в тени лип с французской книжкой в руках».

Сцена заканчивается совершенно гротескно: старик-отец умирает от удара, узнав, что его гости не только не «из гусар», но и не очень дворяне, а дальше:

«Федор запел:

– …До основанья, а затем…

Все зашаталось. Мелькнул тонкий запах воздуха под сводами вековых лип, траченный молью судейский мундир, белая фуражка с дворянской кокардой…»

И здесь оборвем цитату: и так уже ясно, как псевдоречь переходит в речь.

Дальше – больше. Появляется вкрадчивый кулак со специально кулацким именем Сысоич, с «Девятым валом» на стене и (подразумевается) припрятанным обрезом; рядом подозрительный Мотя, который «не пьет, не курит, не ругается, зато “жаждет новых ощущений”, для чего исполняет роль мясника на деревне» (а телят режет, декламируя Есенина4). Следующий шаг – описание подлого убийства Федора Стратилата (как оказывается, случившегося лишь в воображении Сергея).

[belkafoto.livejournal.com]

Едва ли не самый яркий пример двуслойности – кооператор Сергей Сергеевич, тезка главного героя: одновременно чеховский комический провинциал и вороватый торговый работник, припрятывающий дефицит, из советской благонамеренной сатиры вплоть до Жванецкого. Правда, в контексте 1929–1930 годов он оказывается не просто вором, а как бы не зловещим вредителем, который «скоро выйдет из подполья».

Под конец Сергей начинает «кроить» в своем воображении будущую повесть, в которой Федор превращается в оперного певца (или даже певицу), повесть, в которой беллетристические штампы сочетаются со штампами идеологическими:

«Народный артист изменяет революции и остается за границей, ходит по гостям с банкой зернистой икры в кармане, которую поедает чайной ложкой, негодуя о конфискованных своих домах, но Федор Стратилат верно служит народному делу.

Случайно ему приходится выступать в Ясной Поляне. С Федором рядом стоит жгучая красавица, вывезенная им из Тулузы… Но местное кулачье, возглавляемое попом, не дремлет. Когда Федор спит, оно подкрадывается к нему и вырезает ему голосовые связки».

Это уж чистый Хармс (косвенно соприкасаться с которым Егунов должен был, хотя о прямом знакомстве свидетельств нет). Потом «кулачье» превращается в «фашистов», а местный поп… в папу римского.

Но, похоже, та реальность, в которой действует зловещий Сысоич, а Федор вместо пения роет «дудки», точно так же «скроена», хотя и не так откровенно пародийна. Закрадывается подозрение, что в данном случае Штольц со всем до него надлежащим в значительной мере, если не полностью, порожден воображением или творческим даром Обломова. В сущности, несомненным оказывается лишь внутренний мир писателя и специалиста по исландской литературе, пишбарышни мужеска пола из управления петергофских музеев, хрупкого и насмешливого петербуржца последнейшей выточки.

Именно поэтому в романе, в сущности, ничего не происходит.

[belkafoto.livejournal.com]

Мать Федора, «Лямер», между прочим, говорит:

«Интереснее всего игра с теми предметами, которых нет. Первый любовник фехтовал невидимой шпагой, ее неощутимая рукоятка была плотно захвачена его рукой. Мнимое острие вонзалось в грудь невидимому противнику и, пройдя сквозь грудь, показывалось со спины.

Не в силах видеть это страшное зрелище, я закрывала себе лицо небывалым черным покрывалом, потом отбрасывала его и брала в руки воображаемое яблоко… Оно было отравлено, я знала это, и трепет, исходивший из него, проникал в меня».

Но если перед нами сеанс фехтования невидимой шпагой, кто противник? Эпоха? Может быть. Может быть, подлинное содержание романа – попытка «пишбарышни» стать советским писателем. Неудачная, ибо по органике своей герой не подходит для этой роли. Он может тысячу раз признать правоту происходящего, но зазор между ним и временем не исчезнет. Его капитуляция тщетна (но уже бесповоротна), отсюда то «примиренное с собой отчаянье», о котором пишет Юрьев. Отсюда те свойства воспринимаемого им (воображаемого им?) мира, которые сразу же бросаются в глаза: придурковатая буколичность и невинная жестокость:

«Из корзинки учтиво вышли две кошки, за ними выползло штук восемь котят. Они, видимо, не очень различали, какая кошка кому приходилась матерью, и равно ластились к обеим. Сергей оступился, стенанье раздалось, и искалеченный котенок пополз паралитиком, влача уже негодные задние лапки».

Если приглядеться, такое – почти на каждой странице. И, как ни велик соблазн увидеть в этом предчувствие «грядущих казней» (или отклик на казни уже идущие), – это все идет скорее изнутри, чем извне. Из раздраженного, удивленного, испуганного взгляда петербургского денди.

Что можно к этому добавить? Что другой, несохранившийся роман Николева назывался «Василий Остров» – столь же каламбурно, и что при чтении «По ту сторону Тулы» этот каламбур не кажется неожиданным.

* * *

Опубликовано в: Русская проза. 2011. Выпуск А. С. 7–12.

[belkafoto.livejournal.com]

Колю я на балконе сахар,
воспоминаю Кольку и уста.
Да, сахарны. Колю не Ко́лю - сахар.
Такой, как он, едва ли один из ста,
теней и света обреченный знахарь
и провозвестник окрыленных воль.
Гол, как сокол, нисходит месяц в дол
и бражничает там, желанный -
далеко колкий Колька, это странно.

1936

В мокром снеге доски прели,
пахло далью и навозом,
под заглавием Беспечность
стала выходить газета,
посвященная вопросам.
О как просто все узнали,
что в сегодняшнем апреле
облака не перестали
размножаться в бесконечность,
чтобы сохранилось это.

1933-1938

[belkafoto.livejournal.com]

Книга Андрея Николева "Елисейские радости" – сорок пять текстов 1929-1966 годов, давно ставших для немногих русской поэтической классикой – в России издается впервые. В этом обстоятельстве сфокусированы два неразрывных сюжета, сколь драматических, столь и тривиальных для истории нашей литературы – писательский сюжет "Андрея Николева" и биографический сюжет его нелитературного двойника, Андрея Николаевича Егунова (1895-1968), подлинного автора предлежащих стихотворений.
По рождению и воспитанию Андрей Егунов принадлежал к последнему поколению петербургских гуманитариев – судьбу этого поколения он в полной мере разделил. Детство в дворянской семье; учеба в Тенишевском училище в 1905-1913-м (пятью годами ранее туда поступил Мандельштам, пятью годами позднее – Набоков; формовщик душ и тайный автор замечательных стихов В.В.Гиппиус был, таким образом, их общим учителем словесности); два – классическое и славяно-русское – с блеском законченных отделения Петроградского университета; первые, посланные в 1920 году Блоку, стихи; начинающаяся академическая карьера, первая публикация – образцовый до сих пор перевод "Законов" Платона (1923). Но "высшая власть разрешает науку лишь постольку, поскольку она приложима к педагогии и технике", свидетельствует нам современник. Университет вынужденно оставлен, и последующие десять лет занимает поденщина на рабфаках (в основном, немецкий язык), помимо нее – приватная кружковая научная и литературная активность, литературные знакомства и дружбы (Вагинов, Юркун; сохранился и инскрипт Кузмина на "Нездешних вечерах": "Милому Андрюше Егунову, который так дружески и значительно для меня возник посредине (уж не средине, а три четверти) моей жизненной дороги и, надеюсь, не улетучится из нее. Нежно любящий его М. Кузмин. Июль 1930"), попытки напечататься ("интересные", по отзыву Конст. Федина, "Милетские новеллы", предложенные в 1929 году кооперативному Издательству Писателей в Ленинграде, оказываются непригодны для печати из-за "сомнений (очень значительных) цензурн<ого> порядка"); выход комментированного перевода "Эфиопики" Гелиодора (М.; Л.: Academia, 1932); чтения в кружке "Осьминог"; арест 20 января 1933 года.
Повод для ареста был пустяковый – присутствие на собраниях "Осьминога", неофициального кружка литературной молодежи. Другие кружковцы общались с опальным Ивановым-Разумником и, будучи взятыми по его, с размахом фабрикуемому ГПУ, "делу", назвали имя Егунова на допросах. Итог четырехмесячного пребывания в ДПЗ на Шпалерной – трехлетняя высылка в Западную Сибирь

Там, в Томске, Егунов по-прежнему зарабатывает преподаванием, общается со ссыльными томичами – Шпетом и Клюевым, но в 1938-м дальновидно перебирается в Новгород, оказываясь в другой компании ссыльнопоселенцев – бывших заключенных ленинградцев (сестры Зинаиды Гиппиус Татьяна и Наталья, философы С. А. Аскольдов и И. А. Андриевский, известный в будущем эмигрантский критик Борис Филиппов – тогда ссыльный студент Б. Филистинский). В августе 1941 года в Новгород входят немцы, и судьба, каламбуря, перебрасывает Егунова, как "остарбайтера", в городок Neustadt, близ Гамбурга, где он работает на молокозаводе. Освобождение приносят, увы, немусикийские соотечественники – миновав лагерь для "репатриируемых советских граждан", Егунов год преподает немецкий советским танкистам в Берлине. В сентябре 1946-го начальство велит ему возвращаться "домой"; видимо, он не строит иллюзий относительно дальнейшего маршрута своей одиссеи.

[belkafoto.livejournal.com]

Лишь здесь в этой послушной времени биографии происходит нечто экстраординарное: 25 сентября 1946 года Егунов нелегально перешел в американскую зону оккупации, вырвавшись, наконец, из-за железного занавеса (уже полгода как в Фултоне громогласно объявлена холодная война). По ту сторону он смог получить от судьбы четыре свободных дня – 29-го, в Касселе, американцы задерживают его и после недельных разбирательств добровольно выдают советскому командованию.
1946-1956 годы Егунов провел в лагере 1.

Жизнь Николева беднее событиями. На дневной, печатной поверхности литературы Андрей Николев появился лишь дважды: в 1931 году чудом увидел свет роман "По ту сторону Тулы" (Л.: Издательство Писателей в Ленинграде), изощренная металитературная стилизация, "советская пастораль" (авторский подзаголовок, снятый цензурой, впрочем, оперативно изъявшей и саму книгу из свободной продажи); тридцать лет спустя, уже без ведома автора, стихотворения 1930-х-начала 1940-х годов вошли в изданный на Западе и составленный новгородским знакомым Егунова Борисом Филипповым сборник "Советская потаенная муза" (Мюнхен, 1961) – это огарёвское определение, модифицированное Филипповым, думается, точнее всего указывает как на характер творчества Николева, так и на его место в том процессе, который применительно к большей части жизни Егунова весьма условно можно назвать литературным.
После смерти Егунова несколько текстов из его поэтического наследия впервые были опубликованы Геннадием Шмаковым – в 1980 году, в элитарном эмигрантском альманахе, посвященном сорокалетию Иосифа Бродского. Здесь, избегая подробностей жизненных перипетий автора, Шмаков, знавший Егунова в 1960-е, и написал об особого рода "тривиальности судеб русских поэтов и литераторов в 30-е годы" – в самом деле, перед нами классическая биография одного из тех, кто принадлежал к рукописным, по слову Эриха Голлербаха, или к непечатным, как скажет потом Евгений Харитонов, писателям.

[belkafoto.livejournal.com]

Никогда раньше не случалось мне думать, будто слова эти могут приложиться к Андрею Николаевичу и ко мне. Но вот, стал припоминать — и вдруг сообразил, что, пожалуй, никого из старших классиков (прямых учителей, друзей-наставников, сотрудников на разных ролях) не вспоминаю с такой особой "тоской" и "благодарностью" (надеюсь, что филологам источник уточнять ни к чему), как Егунова. А ведь я знал довольно близко Марию Евгеньевну Грабарь-Пассек, Жюстину Севериновну Покровскую, Федора Александровича Петровского, наконец (или, если угодно, в первую голову) самого Сергея Ивановича Соболевского; знал и, смею утверждать, пользовался некоторым их расположением, а не то и дружбой. Причину особости, кажется, могу сегодня указать достаточно точно. Все другие "старики" — и, наверное, они были правы — смотрели на меня снисходительно, покровительственно, с симпатией к молодому (а потом уже и не очень молодому) энтузиазму и дерзанию, но все же сверху вниз, зная дистанцию между ними и мною и никогда о ней не забывая. Одного примера будет достаточно, пожалуй. Я предложил "Литературным памятникам" "Разговоры запросто" Эразма Роттердамского, и не просто так, а по случаю приближавшегося 500-летия со дня рождения Эразма. К этому времени (начало второй половины шестидесятых) у меня уже вышли в "Памятниках" том Апулея и три тома Плутарха (всё — по рекомендации Соболевского), я был там, вроде бы, свой человек и не сомневался, что предложение мое пройдет как по маслу. Но на заседании редколлегии Федор Александрович Петровский сказал примерно следующее: Маркиш — юноша (а мне уже сильно за тридцать!) не без способностей, но "Colloquia familiaria" ему не по зубам, если кто в России и способен их перевести, так только я сам, т. е. Петровский. Федор Александрович был единственный классик в редколлегии, и его мнение было, естественно, решающим. Вполне допускаю, что он перевел бы Эразма лучше: он был переводчиком Божьей милостью. Но не об этом сейчас речь, а о том, что при всей бесспорной симпатии равного себе старики во мне не видели. Ни один из них, кроме Егунова. Для него я был не подающий надежды мальчик, а коллега. А он был для меня не покровитель, не благодетель, не хозяин положения (или даже знаний), но учитель именно сократовского типа. Именно и только поэтому я, давший себе зарок не писать мемуаров, пишу эти строки. Вспоминать о Егунове — неизъяснимая отрада

https://www.antho.net/jr/18/markish_egunov.html

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой 1956 или 1957 я приехал в командировку в Ленинград. Я был редактором в издательстве "Художественная литература" (Гослитиздат), и в наших планах был сборник "Поздняя греческая проза", готовившийся в Ленинграде; его составила Софья Викторовна Полякова (имя это произношу с благодарностью и любовью), и она же распределяла работу среди своих земляков-классиков. Софья Викторовна прислала в Москву подготовленную ею рукопись, теперь предстояло свести и снять замечания редактора-составителя и издательского редактора. Многое мы уладили с глазу на глаз, но переводы Егунова Софья Викторовна и трогать не стала. "Это особый случай, очень непокладистый и своенравный — выкручивайтесь сами, как удастся". И дала телефон — рабочий, в Пушкинском доме.

(Что делал Андрей Николаевич для "Поздней прозы", я не помню, а книги у меня нет; впрочем, не так уж это и важно.)

Все, что мне было известно о Непокладистом и Своенравном (от той же Софьи Викторовны процентов на девяносто пять), — это то, что он принадлежит к поколению Аристида Ивановича Доватура, Якова Марковича Боровского, Соломона Яковлевича Лурье, что в 20-е годы переводил (один из сопереводчиков) "Эфиопики" Гелиодора, что сел рано, раньше Великих Чисток, что вышел совсем недавно и что Михаил Павлович Алексеев взял его к себе, в сектор международных связей русской литературы, младшим научным без степени.

[belkafoto.livejournal.com]

Я позвонил. Скрипучий, стариковский голос велел мне прийти в Пушкинский дом. Меня, разумеется, не впустили, но вахтер по внутреннему телефону сообщил Егунову, что его ждут. Еще несколько минут — и на парадной лестнице, хорошо известной всему миру русистики, показалась странная фигура. Точнее — странно одетая: штаны и пиджак — бумажные, какие можно было увидеть разве что в деревне, окончательно и безвозвратно обнищавшей под солнцем Сталинской конституции. Нищета платья кричала особенно вызывающе не столько даже из-за парадно-помпезного фона, сколько в бесстыдном контрасте с лицом старика, крупные и резкие черты которого обозначали (вероятно, я понял это много позднее) некое высокое, а может быть, и высшее понимание, а потому достоинство и покой. Голубые глаза смотрели, как мне показалось, холодно и даже строго. Егунов сказал, что видел мои вопросы, пометы и предложения; в какой мере он с ними согласен, Егунов не сказал, но выразил готовность встретиться со мною вечером, вне служебного времени и помещения, и дал мне свой адрес.

Вечер был отвратительный, с ветром и мокрым снегом, я долго тыкался из угла в угол темного двора на какой-то из линий Васильевского острова, отыскивая вход — "черный ход" минувшего, который в Ленинграде сохранился почти в неприкосновенности. Егунов провел меня в самый конец коммунального коридора, как водилось, уставленного и увешанного соседским добром; его комната, полученная в виде компенсации реабилитированному за отнятую уже и не припомнить когда жилплощадь, была тоже коридорообразна — предельно узка (две кровати рядом не поставить), вытянута. У входа горела печка, дверца была открыта; в противоположном конце, у окна, стояли стол и некое подобье кресла. Егунов указал мне на кресло, сам сел на кровать.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, что я сильно трусил. Вся обстановка, атмосфера, так сказать, сценография этой встречи, где-то смахивавшие на Достоевского, подавляли, лишали не только молодой самоуверенности, но и какой бы то ни было уверенности в своей редакторской правоте. Я достал из портфеля машинопись егуновской части "Поздней прозы" и начал: "Андрей Николаич..." — "Погодите", — перебил он, как бы отодвигая взором листки, положенные мною на стол, — "вы ведь сын Переца Маркиша?" — Я подтвердил. — "Я очень люблю стихи вашего отца. Даже в переводах ощущается дыхание настоящей поэзии". Он сказал еще что-то о стихах отца, потом, очень осторожно, спросил о его судьбе (отец был арестован в 1949, расстрелян в 1952 и посмертно реабилитирован в самом конце 1955; в печати обо всем этом не было ничего, кроме крохотного сообщения о создании комиссии по литературному наследию). Голубые глаза потеплели; мой страх пропал. Я снова взялся за свои листки, но Егунов снова остановил меня: "Погодите, сейчас будем пить чай. С пирожными", — добавил он гордо.

Отпили чай, становилось поздновато, а к делу так и не приступали. "Как же будет с правкой?" — спросил я, в конце концов, напрямик. — "Да никак! Правьте, что сочтете необходимым. Я вам доверяю. Ошибок ведь нет, а что до русского языка, я теперь не сомневаюсь, что вы доверяете мне не меньше, чем я вам".

Невдолге после этой первой встречи Андрей Николаевич получил другую комнату — в Гавани, в новом доме, в малонаселенной квартире (как говорилось на жилплощадном жаргоне, обозначая одного, максимум двух соседей). Комната была невпример просторнее и лучше, но Андрей Николаевич сожалел о своей пеналообразной конуре на "Базиль инзеле" (его выражение, которого я не слыхал ни от кого более, но Андрей Николаевич уверял, что было время, когда так выражался чуть ли не весь Питер): Гавань с ее новостройками была для него "землею чуждой", страною изгнания. Туда я и приходил всякий раз, как попадал в Ленинград. В Москве Егунов бывал крайне редко, но если приезжал, то навещал меня неопустительно. Иных встреч, в иных местах, на людях, "в обществе" не припомню.


Конечно, профессиональные разговоры составляли немалую долю наших бесед за ужасно крепким чаем (ужасно — как я понял впоследствии, только по русским меркам). Мы попеременно редактировали друг друга (переводные тексты, в частности и в особенности — Платона) и оба были не просто довольны, но прямо-таки счастливы. Свои чувства я помню вполне отчетливо, что же до Андрея Николаевича, то у меня, в виде счастливого исключения (я не держу архива), сохранились три его письма, комплиментарная часть которых настолько для меня лестна, что я не решусь опубликовать ни одной фразы. Однако всего лучше характер наших профессиональных отношений виден из письма от 15 августа 1962, посвященного моей крохотной книжечке "Гомер и его поэмы". Она вышла в Гослите, но в другой, не нашей редакции, и Андрей Николаевич получил ее уже в напечатанном виде. Он откликнулся тотчас; полстраницы похвал я пропускаю, затем следует:

"После первого прочтения последовало второе, и, взятая под филологический микроскоп, книга вызвала у меня кое-какие суждения, которые я, со старческой кропотливостью, и хочу сообщить Вам. Только, Бога ради, не считайте это рецензией — это мне чуждо. Считайте это заметками товарища-филолога, без всяких претензий на наставительность, поэтому не будьте задеты, если в них что-нибудь Вам не по вкусу - они вполне поддаются опровержению.

Но, прежде чем перейти к ним, закончу это письмо еще раз выражением искренней радости за такую свежую и даровитую книжку". И — четыре большого формата листа замечаний — разных, и критических, и ободряющих (типа: страницы такие-то "очень Вам удались"). Едва ли за всю мою литераторскую жизнь кто-нибудь читал меня внимательнее, строже и благожелательнее. "Старики" не удостоили, а кто помоложе, те уже так не умели.

Впрочем, не хочу лгать: конкретно наших "рабочих" сидений за столом я не помню. Запомнилось скорее "нерабочее".

[belkafoto.livejournal.com]

Вот Андрей Николаевич рассказывает о своих тюрьмах и ссылках. Как был посажен в начале 30-х за связь с Ивановым-Разумником, которого никогда не видел. Как вернулся из ссылки в Томске в самый разгар Великого Террора, прописался в Новгороде, еженедельно ездил в Ленинград, где тогдашний завкафедрой классической филологии осмелился взять его почасовиком. Как немцы вывезли его вместе с матерью в Германию: он провел детство в Ревеле и говорил по-немецки прекрасно, такую "рабсилу" из оккупированного Новгорода вывозили систематически. Как работал лаборантом на большой молочной ферме в северо-западной части Германии, как пришли англичане и тоже, по сути, арестовали его — не дали вернуться, заставили преподавать русский язык своим офицерам, как в 46-м наконец отпустили и как его сразу же, на КПП между английской и советской зонами, "замели", "сунули десятку", которую он и отсидел почти целиком, а мать, не дождавшись, умерла. Но не было в этом рассказе горечи, сознания порушенной, отравленной жизни. Наоборот! В каком-то смысле Андрей Николаевич считал себя баловнем судьбы, и не только потому, что вышел жив изо всех узилищ, и советских, и германских, не только потому, что, посади его после войны не сразу, а, скажем, в 49-м, его бы за тот же грех, за работу на англичан, почти наверняка расстреляли бы, но, прежде всего, потому, что "где же и как же иначе можно было сойтись, а иной раз и сдружиться с самыми интересными, умными, тонкими, учеными людьми нашей эпохи!" (Смело заключаю в кавычки, потому что эти парадоксальные слова крепко засели в памяти, и не было в них, на мой взгляд, ни сарказма, ни юродства, разве что — редкостная деликатность, скромность на грани застенчивости).

Вот я с восторгом и нескрываемым самодовольством рассказываю ему, что Анна Андреевна Ахматова дала мне прочитать "Реквием", но снять копию не разрешила, и пусть он поверит на слово — стихи потрясающие! Он выслушивает, не перебивая, хотя и сам уже читал. Потом, с неожиданной резкостью: "Мне не нужен эпигон Некрасова! Некрасов все это уже сказал, правда — на другом материале. Но и вас потрясает не поэзия, а материал". Все мои возмущенные возражения с твердостью (опять-таки неожиданной) отклоняются.

Это — другой Егунов, Егунов-2, прозаик 20-х годов, печатавшийся под псевдонимом "Андрей Николев" (нота бене: ударение на первом слоге, на "и"!). Вторую ипостась Андрея Николаевича мне открыла все та же Софья Викторовна Полякова. В Ленинской библиотеке я нашел и прочел роман "По ту сторону Тулы" — заголовок, которого нельзя ни понять, ни оценить без классического образования. Спустя без малого сорок лет могу сказать только одно: эта авангардистская проза не привлекла меня, не очаровала. Но, повторю: я не перечитывал ее без малого сорок лет. А тогда, в конце 50-х, мы об Андрее Николеве почти не говорили. Ни о нем самом, ни о литературной среде, которой он принадлежал. Разве что раз или два был мельком упомянут Вагинов. Зато я понял любовь Андрея Николаевича к поэзии Переца Маркиша: мой отец был бунтарем, одной из определяющих фигур экспрессионистской революции в поэзии на идиш, и Андрей Николаевич, как видно, различал родную душу и сквозь пелену перевода.

Тем удивительнее и трогательнее было, что Егунов доверил мне какую-то долю своей собственной поэзии. Это произошло в одну из поздних наших встреч (не в самую ли последнюю?), Андрей Николаевич болел и, возможно, предчувствовал, что эта болезнь — последняя. Он дал мне две стопочки листов с машинописью, просил прочесть на досуге и сохранить: может быть, когда-нибудь кому-нибудь понадобится. Разумеется, я прочел; это оказалось намного ближе мне, чем роман, но — не скрою — энтузиазма не вызвало. Впрочем, я сразу, тогда же понял: холодноватая, ироническая поэзия и не рассчитана на пламенный отклик, ее надо мерить совсем иною меркою, и если этой мерки в моей читательской душе нет, тем хуже для меня.

[klausnick.livejournal.com]

биография мешает восприятию творчества и нужно изучать только то, что написал автор.
Согласен.

Согласен.

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда, автор интереснее созданного им.

RE: Согласен.

[klausnick.livejournal.com]

Жизнь любого человека интересна, но не каждый это осознает и не каждый хочет и может ее описать.

Жизнь любого человека интересна

[belkafoto.livejournal.com]

На диссер потянет.

Конечно. Но. Как правило (?), жизнь одного человека "интереснее" жизни другого. Жизнь родственника интереснее жизни соседа или случайного прохожего.
Жизнь прекрасной леди интереснее, чем некрасивого мачо (ну, в норме).

Любой писатель описывает всех (людей). Но лучше всего получается описание (сиречь, понимание) тех, кого любит или ненавидит.
Можно ли писать с Равно-душием?

RE: Жизнь любого человека интересна

[klausnick.livejournal.com]

Знаменитости отличаются от «простых» людей только тем, что про них все знают. Дневники и мемуары последних не менее интересны, чем таковые знаменитостей. Вот почему я призываю всех вести дневники и записывать мемуары.

я призываю всех вести дневники

[belkafoto.livejournal.com]

К Вашему призыву прислушались и дневники ведут чуть ли не все. И в жж, и в других местах (каких?)

Но, вот у нас перед глазами жж. Он напоминает дневник? А почему?

Re: я призываю всех вести дневники

[klausnick.livejournal.com]

Отличие в том, что ЖЖ ведут для чтения другими, а обычный дневник только для себя, поэтому в нем больше откровенности.

а обычный дневник только для себя

[belkafoto.livejournal.com]

Не факт. Причем, в обоих случаях.

Дневника достаточно часто показывали друзбям и знакомым. Иногда, зачитывали выдержки из него.
"Дневник-только-для-себя" - отдельная категория.

ЖЖ тоже, со временем, у очень многих ведется в расчете на свои задумки, Ваш жж, к примеру.
Или мой, где бОльшая часть запись - "технические" и интересны только мне.

Другое дело, что жж (или бумажный дневник) может быть многофункциональным. (Кое-кто из живущих в забугорье постоянно, отмечал, что жж - это способ не утратить русский письменный. С утратой которого, замечу в скобках, теряется и устный, и самоидентификация.)

RE: а обычный дневник только для себя

[klausnick.livejournal.com]

Я не напишу всего, что думаю. Вот, два года назад написал о рецепте атомной бомбы и попал под раздачу. Хотел сегодня написать, что я бы охоту и охотничье оружие вообще запретил, но боюсь, поэтому не напишу.

но боюсь

[belkafoto.livejournal.com]

Ну и правильно. Как было сказано: "Не забываем, где живем"...

Хотя есть подзамочное. Даже я такую запись сделал. Хоть и не помню сейчас совсем, о чем тогда писал.

RE: но боюсь

[klausnick.livejournal.com]

Спецы даже подзамочную вскроют. Лучше писать от руки и прятать в стол.

даже подзамочную вскроют

[belkafoto.livejournal.com]

Всех не посодють...

Думается, что разница с 37 годом таки есть. Заключается она в том, что тогдашний размах репрессий, нынешним уже не по плечу. Да и не к чему.
Попугать наиболее активных, это всегда пожалуйста. А в массовых репрессиях смысла нет.

RE: даже подзамочную вскроют

[klausnick.livejournal.com]

Уффф... Отлегло.

Отлегло.

[belkafoto.livejournal.com]

Но! Потеря бдительности чревата...