Вежливый ответ

[arbeka]

(Что это было, Ватсон? (с))

Припомнилась такая бытовая ситуация.

2 или 3 персоны разговаривают, общаются.
Один из них выдает некую инфу.
Второй, почти автоматически, реагирует: "Жалко."
1 или 3 как бы возражает: "Жалко - у пчелки."
............
Сейчас, я склонен оценивать это явление коммуникации следующим образом.
Это может делаться
- как некоторое возражение, в смысле "не жалко".
- как желание вступить в беседу или (со стороны 3) заявить о своем присутствии.
- как "пустая" реплика, когда сказать по существу нечего.
...........
Еще варианты?
...........
Все придумано до нас:
жалко у пчёлки в попке — Викисловарь
жалко_у_пчёлки_в_...
насмешливый ответ на реплику жалко в значении жаль
....
Жалко.... Жалко у пчёлки, а пчёлка на ёлке , а ёлка в лесу, а лес за горою, а гора за другою. Реплика на слово жалко в чужой речи.

Источник: https://gufo.me/dict/folk_phraseology/%D0%96%D0%B0%D0%BB%D0%BA%D0%BE_%D0%96%D0%B0%D0%BB%D0%BA%D0%BE_%D1%83_%D0%BF%D1%87%D1%91%D0%BB%D0%BA%D0%B8,_%D0%B0_%D0%BF%D1%87%D1%91%D0%BB%D0%BA%D0%B0_%D0%BD%D0%B0_%D1%91%D0%BB%D0%BA%D0%B5

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Анциферову: много читать плн вот— писать дневник... Вероятно, темадневников Н.П. звучала в его разговорах с родителями.К писанию дневника нас подталкивало и одиночество, отъедннен-ность от других детей во дворе н в школе. Годы без родителей наложилигрустный отпечаток на наши души: мы были робкие, неслышные дети. Даи бабушка (Высоцкая Софья Спльвестровна (1866-1941)), мать нашегоотца, с которой мы, трое детей, жили во время их ссылки, нас стращала:“Вот приедут папа с мамой и...” Не уточнялось, что именно нас ждет, ночто какое-то особое наказание — непременно. Мы боялись возвращенияродителей. Когда однажды, во время их ссылки, нас навестила маминаприятельница по Бестужевским курсам Наталия Васильевна Педькова(она нам рассказывала это в поздние, студенческие годы), мы показалисьей тнхнмн-претпхпмп детьми.— А вы умеете шалить? — спросила она нас.— Нет, не умеем.— А хотите, я научу вас?Мы отказались.

За калитку нашего сада нам выходить не разрешалось. Да и не тяну­ло, потому что во дворе соседнего дома целые дни раздавались истошныекрики “Ванька! Манька!”. С “дворовыми” мы сошлись только в предво­енное лето. В школе нам было тягостно. Мы были действительно одетыхуже всех: никто не ходил в голубовато-синих сатиновых костюмчиках,на девочках были шерстяные юбки, шерстяные кофточки, в косах — на­рядные банты. У нас никогда не было на завтрак конфет, яблок, толь­ко — морковки и черный хлеб с маслом. С лета 1939 года в нашей семьебыло девять человек, так как приехала из Владивостока мать нашей ма­мы — Евдокия Дмитриевна (бабушка Дуня) с внуком Всеволодом. Мамавсегда жила с долгами перед зарплатой.Думаю, что свободными, самими собой мы были только в мире книги в своих фантазиях. Читали сперва дореволюционную детскую литера­туру, конечно, Чарскую, а позднее— европейскую и русскую классику.Кино мы не знали. Папа крайне пренебрежительно относился к фильмам,которые шли тогда на экране. До войны мы посмотрели три фильма:“Три поросенка”, “Дети капитана Гранта”, третьего— не помню. В техкнигах, которые мы читали, девочки всегда “вели дневник”.Хотя нашим воспитанием, как я уже говорила, занималась мама, нопринципы воспитания, установки давал отец. Например, “никаких те­лячьих нежностей!”. То есть никаких ласковых прикосновений. Нас нецеловали даже в маковку! Только требовательное исполнение своих обя­занностей, своего долга...

Но... но в выходные дни в любое время года папа уходил с нами вдальние прогулки и часами читал наизусть стихи по-русски и по-польски(мать отца была полькой)... Образ отца слит с этими нашими долгимимаршрутами и его певучими стихами. Этот светлый, приподнятый образразительно отличался от его облика в обычные дни, когда он, усталый,