Так хорошо, что даже грустно.

[arbeka]

Так хорошо, что даже грустно.

((Дневники "высшего" сословия. Вполне забавны. Это как пообедать в дорогом ресторане. Когда вы последний раз в нем были??
И, это, тонкость переживаний. "Так хорошо, что даже грустно". Ну разве какая-нибудь Крупская могла бы так выразиться?
Кстати о последней. Могла бы и оставить пиплу "секретный дневник Нади сов. народу", зарыть в Горках, но пожадила...))
..............
Январь. 1911. (Деве 24 годика). Поездка в Москву оставила очень хорошее впечатление: много нового, интересного и, главное — я смогла стряхнуть с себя грусть последних петербургских дней. Мне замечательно удалось соединить курсовую экскурсию с таганцевской

.........
До Москвы доехали хотя и с некоторыми неудобствами (из-за жарко натопленного вагона я, например, была with a raging head ache, но с большим оживлением.
............
После длинной поездки на Арбат к Мусиным-Пушкиным, где теперь должна быть моя «штаб квартира», после путешествия пешком в больницу к дяде Мертваго я совершенно стряхнула с себя всякую head ache и в Кремль, где должна была встретить своих, явилась абсолютно свежей.

Чудный ясный день, искрящийся от солнечных лучей снег и красота каменных соборов Кремля, оранжево-красных стен его и башен отдались в душе радостью. «Хорошо! Ах, как хорошо! — с каким-то щемящим чувством повторяла я себе. — Так хорошо, что даже грустно».
.............
Обедала у Эристовой Марины, моей гимназической подруги, и совершенно пленена была удивительными коллекциями кружев, костюмов и русской утвари, которые составляли гордость ее belle-mère, рожденной Шабельской. Она, кажется, купчиха, замужем за красивым князем — отцом Марины, и дом их удивительно хорош, но... В том же доме их — бани...
..............
Удивительно ярко вспоминается вечерняя прогулка по Кремлю, при ярком сиянии луны, вдвоем с Варварой. Казалось странным прогуливаться в самом сердце города и вместе с тем находиться как будто в глухом месте: кроме нас двоих вокруг никого не было. Рядом выстраивались темные силуэты кремлевских соборов, внизу виднелись огни города, мы же неспешно шагали
..........
Я приехала в Петербург и много дней бредила Москвой. Составляла план общего переселения туда, мама очень сочувствовала моим устремлениям. Mais tout passe, tout casse, tout lasse
("Но все проходит, все ломается, все устали" - по версии гугля)

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B359%5D

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Путешествия (https://www.livejournal.com/category/puteshestviya?utm_source=frank_comment), Россия (https://www.livejournal.com/category/rossiya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[prosto-vitjok.livejournal.com]

tout lasse значит "все надоедает", "все утомляет"

tout lasse

[belkafoto.livejournal.com]

Выражение явно старинное. Но на русском языке выдали только это:

песни «Les absents ont toujours tort» из альбома «Les Indispensables» группы Louis Chedid
..........
Наверное, надо загнать на французском, в поисках оригинального высказывания.

[klausnick.livejournal.com]

Эх, как люди жили... Кому это мешало?

Кому это мешало?

[belkafoto.livejournal.com]

Нынешним олигархам? Могла ли мечтать внучка какого-то Платона о таком красивом полете?

Диана Лебедева — смертельное ДТП в Швейцарии

Глядя на Instagram Дианы Лебедевой, на который подписано почти 18 тысяч человек, сложно поверить, что эта красивая девушка погибла в 2016 году. О трагедии можно догадаться лишь по дате последнего фото в соцсети, — 16 ноября 2016 года — в комментариях к которому можно прочесть соболезнования близких и родных. Внучка известного фигуранта «дела ЮКОСа» Платона Лебедева попала в смертельное ДТП в районе Лугано около 4 часов утра. В машине кроме самой Дианы на водительском кресле находился Азер Ягубов, сын бизнесмена Махира Ягубова. Что именно произошло и почему BMW X6 упал с моста прямо в озеро, пробив ограждение, до сих пор неизвестно. Швейцарские СМИ писали о значительном превышении скорости и нелегальных гонках, которые так любят устраивать отпрыски российских олигархов, но,

[belkafoto.livejournal.com]

Жена — Мария Чеплагина[36].

Платон Лебедев имеет четверых детей и троих внуков

Две дочери — несовершеннолетние: младшей Даше в 2011 году было 8 лет (когда отца арестовали, ей было две недели[36]), старшая Маша на год старше[37], в 2011 году училась в 4-м классе[38].
Внучка Платона Лебедева Диана погибла 24 ноября 2016 года в автокатастрофе в Швейцарии, на озере Лугано[39].

Брат — Виктор — брат-близнец (Платон старше на 23 минуты[36]), владелец ЗАО «Международная компания связи»[40].

1912

[belkafoto.livejournal.com]

5 октября (22 сентября). Как-то страшно бессмысленно тянется время на курсах, ничего не делаю — со дня на день жду отъезда. Заграница, однако, весьма проблематична — денег мало и мама, кажется, уже хочет отказаться от поездки.

Мое личное дело тоже на точке замерзания. Дуняша пробовала заговорить с мамой, но неудачно: та и слышать ни о чем не хочет, находит, что Иосиф и недостаточно умен, и необразован, и беден и т.д. Для меня, видимо, нужен какой-то феномен. Отчего же она его раньше не искала? Теперь уже поздно, и слишком все серьезно. Дальше шутить нельзя. Нужно решать, а то мой бедный Иосиф совсем с ума сойдет.

9 октября (26 сентября). Точно уж нужно было дойти до бессмыслицы, чтобы писать такие вещи. Ведь здесь дело не в том, что Иосиф сойдет с ума, но ведь так, правда, поступить невозможно! Это единственно правильный, единственно верный выход. Откладываю разговор с мамой до заграницы, куда мы выезжаем послезавтра; однако вчера он говорил с ней, и мама отнеслась просто и хорошо к матримониальным предложениям моего Иосифа. Теперь же много всяких других мелких дел.

1913

[belkafoto.livejournal.com]

13 февраля (31 января). Селищинские казармы. В моей селищинской жизни какой-то поворот в сторону «спортивности и компанейности», как я вчера докладывала маме в письме в Репьёвку. Все началось с подготовки к спектаклю, в котором мы приняли участие. Репетиции немного сблизили общество, и у нас появились новые и очень милые знакомые — Алексеев, Прокофьев, Чебучев. Пока на репетиция я была сносна. Теперь будем ждать спектакля, который, увы, будет только через неделю. Скорее бы, а то у меня начинает пропадать охота играть, и я уже делаюсь не на высоте. Pourquoi, Dieu le sait. После ужасающе грустного настроения января, после смерти Григория Александровича, когда все казалось непоправимым, моя глупая натура потребовала развлечений.

Ясные солнечные дни тянут на воздух, и у меня коньки делаются настоящим hobby, вчера провела чуть ли не четыре часа на катке. С нашей легкой руки кататься входит в моду, катаются Цезарский и Красовский, собираются пробовать свои силы на льду еще многие другие. I am strangely light hearted and happy! Why so? God only knows. Сегодня еще одно развлечение: с Жданко и другими идем в манеж. Верхом — это, пожалуй, хуже катка, ведь там не будет ясного, веселого солнца.

И — курсы, курсы. Ужасно: не могу справиться с логикой. Awfully ashamed! А, между тем, кому какое дело! Небо синее, яркое — разве не весело?

2 часа дня. Вернулась из манежа, мысли вновь одолевают, и логика как прежде не идет на ум. Позднее пойду опять на каток дышать чудным морозным воздухом—какое-то странное увлечение спортом. Здоровое — это бесспорно, но совестно за экзамены, которые так затягиваются. Два дня праздника, но и потом я собираюсь не заниматься, а, если это будет возможно, отправиться в Вергежи. Мы так хорошо себя чувствовали там на праздниках. Возобновленное в прошлом году в поезде знакомство с А. В. Тырковой , которую я уже столько лет знаю по петербургским кадетским кругам, как-то ни к чему не привело. С ее дочерью Соней мы, собственно, познакомились еще на Пасхе на пароходе, в ней я узнала близкую мне по духу таганцевку и «помещицу» и, изголодавшись в тупоумной селищинской среде, радостно приветствовала человека своих понятий и убеждений. Мы без умолку болтали: вспоминалась и гимназия, и время увлечения кадетством и политикой, и милая далекая Италия, и деревня с ее верховой ездой, веселым, беззаботным кузинажем и впечатлениями детства. Девочка находилась именно в возрасте 18 лет, заканчивала гимназию, и я, глядя в темные Сонины глазки, слушала ее рассказ о будущей поездке в Константинополь к матери, о планах на курсах. Так хотелось во всем предостеречь ее, сказать, что жизнь полна разочарований, что нужно твердо держаться раз избранного в ней направления, что нельзя изменять своим идеалам и в минуту уныния принимать скорые решения, тем самым вредя себе. Есть люди, которым многое дано, и они не имеют права зарывать свой талант в землю. Приносить жертвы можно для многих, потому что тогда — награда уже в самом сознании исполненного долга; приносить жертву одному — не стоит, если это делается без чувства счастья, слишком больно не встретить благодарности и скоро прийти к сознанию, что это ни к чему...

[belkafoto.livejournal.com]

Все это проносилось у меня в голове — не могла же я об этом говорить «девочке»! О Боже, как верна французская пословица: Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait. И самое грустное то, что я давно, еще в детстве, еще в юности чувствовала весь трагизм проносящийся мимо жизни и не находила, что мне делать. Кидалась в разные стороны, ничего не доводила до конца и в результате пришла к Селищам...

Вот на какие размышления навела меня Соня, и вот почему мне так приятно было с ней поговорить. Следующая наша встреча произошла уже при более грустных обстоятельствах: она вместе с Ариадной В. ехала в Вергежи на похороны дедушки. А.В. только что вернулась из Константинополя. Она была очень усталой и очень опечалена смертью отца и все-таки оставалась как всегда чрезвычайно любезной. Разговоры об Уэллсе и кадетской партии, воспоминания о Симбирской губернии, о помещичьих домах, рассказы об охоте — обо всем. Вероятно, ей все казалось юным, полным жизни и было далеким от тех представлений, которые составились у нее о Селищинских казармах и их обитателях. Она мило просила нас заезжать в Вергежи, если мы еще останемся в Селищах. Но мы твердо верили в свою звезду, в возможность поступления в академию и уверенно заявляли, что будущей зимой нас, верно, не будет в ее соседстве...

...Около Вергежей под прикрытием зонтов и накидок, так как шел сильный дождь, мы отправились к дому. Там стояла целая толпа дожидающихся. Приветливо улыбался своими колоннами старинный барский дом. Она была дома.

А мы были в Селищах. Весенний бодрящий воздух, непролазная грязь и ужасный плац с его казенными красными постройками. После струи свежего воздуха — опять Селищи, опять этот каземат...

И когда осенью мы вновь вернулись сюда, не было уже прежней дружной жизни вдвоем, потянулись какие-то тоскливые будни: Ося часто уходил по целым дням на охоту, в темные осенние вечера я оставалась одна, совсем одна и предавалась грусти. Когда мы достаточно наскучались, я от В.Н.П. услышала, что в Вергежах Ариадна В. организует праздник, и с радостью, хотя и с некоторым волнением, написала А.В. письмо высоким штилем. Каков же был мой восторг, когда я получила от нее приветливое послание, в котором она сообщала, что молодежь уже пыталась сделать нам визит в Селищи с самым радушным приглашением приехать встретить Новый год в Вергежах. Увы, мы были в отсутствии.

Как было приятно собираться в дорогу, с каким радостным волнением мы с Осей ехали по Волхову, ища в темноте кратчайшую и безопасную дорогу по льду (оказавшуюся потом и самой длинной, и наименее безопасной). Мы сбивались с пути, чуть не замерзли от ветра, и все-таки Бог миловал — доехали и выгрузились перед гостеприимным вергежским домом.

С некоторым страхом входила я туда, но теплый прием сразу заставил почувствовать себя хорошо. Семья большая: старушка мать; сын, в прошлом революционер, пробывший двадцать лет в Сибири, как мы потом узнали, с женой; А.В. с мужем, английским корреспондентом, который был хорошо знаком мне по политическим собраниям 1906 года; ее дети и племянница; какой-то Силантьич, бывший толстовец, а теперь управляющий имением графа О. на Кавказе, очень милый тип, и, наконец, молодой человек, которого я еще студентом встречала у Б. Компания премилая, разношерстная и такая интеллигентная после наших «селищинских мещанишек», по выражению покойного Г.А.

[belkafoto.livejournal.com]

1 сентября (19 августа). Петербург. В Петербурге пыльно и жарко. Я, кажется, еще никогда не приезжала сюда так рано и потому чувствую себя немного не у дел. Надо, наконец, раскачаться и начать заниматься философией, чтобы сдать экзамен в первый же срок. Заботы об экзаменах Оси с меня несколько сняты, он повторяет все вместе со своим товарищем моряком, и это для него, конечно, гораздо полезнее, чем заниматься со мной.

Мои друзья все молчат: у Ж.П. недавно родился ребенок, и она только в пятницу вернется домой; Л.И. на даче в Ранвале; Каменские, может быть, и здесь, но у них молчит телефон, а Б. я, по правде сказать, и не спрашивала — из всех четверых с ней у меня меньше всего общего. Надо бы поехать в Царское, посмотреть, что делают П. Может быть, у них удастся получить какую-нибудь работу, а то Петербург прямо пугает своей способностью поглощать деньги: их идет неимоверное количество, а доходов, увы, нет.

1914

[belkafoto.livejournal.com]

Селищи. Опять Селищи, опять рухнули все наши надежды на избавление от службы в бригаде, на переход к более интересной и широкой деятельности. Нервный подъем первых дней экзаменов, благополучный исход первых шести, постоянное беспокойство о баллах — все это очень сильно сказалось на Осе. Он так волновался, так боялся неудачного результата, что на него было жалко смотреть. По рассеянности и из-за волнения сочинение написано было им на другую тему... Менять что-то было уже поздно, он написал что-то очень несуразное. Целый день прошел в смятении. (Эта моя поездка в Царское к В. и звонки в телефон к разным генералам чего-нибудь да стоили.) А затем возвращение Оси со следующего экзамена: я открыла дверь и увидела его несчастную фигуру, поднимающуюся по лестнице. За сочинение поставили «шесть» и к дальнейшим экзаменам не допустили...

Переход от лихорадочной предэкзаменационной жизни к полной бездеятельности был бы совершенно невыносим, если бы Иосифу не разрешили подать рапорт о болезни. Он запасся свидетельством и лег в госпиталь — спас таким образом ситуацию. Ему разрешили держать экзамены в будущем году еще раз. Госпиталь же благотворно на него повлиял: Ося немного успокоил разошедшиеся нервы и переключил внимание на другое. Для перемены впечатлений послужила и поездка его в Тамбов и в Москву к родителям.

А я все стерегла квартиру в это время, много выходила, много встречалась с М., которая великодушно взялась нам помочь протекцией у генерала Д. и вообще была чрезвычайно мила. Приезд моей чудной черногорской тетки — с ее интересными рассказами и добрейшей душой еще больше мне помог. В это время и тетя Маша, которая писала в «Историческом вестнике», меня приняла как собрата по перу, вспомнив мой «Летний фельетон».

Так проходили дни. В это же время у меня шли переговоры с В. П. Ш., она звала меня преподавать, или, вернее, водить по музеям девочек ее школы. Пятирублевое (за час) вознаграждение казалось очень заманчивым, нужно было только увериться в том, что Ося поступит, и мы будем жить в Петербурге. Не сразу я отказалась, после краха с академией думала, что смогу приезжать из Селищ, хотя бы через две недели. Но тут вдруг подтвердились наши предположения, мне даже пришлось слечь, так как совсем на днях слишком неосторожно прыгнула с трамвая и вообще слишком много двигалась. В общем, мне пришлось перейти на положение инвалида и даже на время оставить попечение о переезде в Селищи.

Бедному Осе пришлось всю осень вести холостую жизнь. Одному в Селищах после академической неудачи ему, я думаю, было не очень сладко. Но я старалась не терять времени в Петербурге и вовсю хлопотала о его переводе сюда. В то же время готовилась и к своему последнему экзамену на курсах. Говорю к «последнему», потому что философию, за которую так неудачно Б. заставил меня заплатить 50 р., отменили. Мне оставалось держать только главный раздел, который я выбрала, — Возрождение, и 6 декабря я его благополучно сдала у Тарле.

С моими хлопотами о переводе Оси удачи было гораздо меньше. Сначала все, казалось, складывалось очень хорошо: освободившаяся вакансия в штабе дивизии должна была остаться за ним. На 3. так дружно насели и А., и граф Ник. Ник. Игнатьев, заполучили на свою сторону и попа П., на которого воздействовал К. (друг и приятель Софии Сергеевны) — казалось, все было готово. И вдруг горькое разочарование: на любезное письмо З. с просьбой отпустить Иосифа наш бурбонистый командир ответил таким категорическим и даже грубым отказом («в виду некомплекта бригады»), что вежливый поляк вскипел. Забыты были все обещания, данные Иосифу. З. написал официальное письмо Ник. Ник. о том, что он ничего не может поделать и умывает руки. Так пролетело, казалось, такое верное, уже устраивавшееся дело.

[belkafoto.livejournal.com]

К счастью, нам было некогда грустить: в это же время уже наклевывалась другая комбинация. В период моего уныния и упадка настроения, когда все было против меня, а ноябрьская погода темна и дождлива, Петербург мрачен и скучен, муж далеко и тоже не в радужном настроении, а мама, как мне казалось, безучастна к моим терзаниям — я решила написать всем, кто, как мне казалось, мог помочь нам. Результатом слезницы к старой графине было очень ревностное участие Ник. Ник. в нашем деле, а письма к дяде, Алеше Толстому, вызвали некоторое давление на генерала В., в гимнастическую школу которого попасть нам казалось верхом благополучия. В. еще раньше зондировал А., но как-то не очень успешно, вмешательство же пензенского помещика В. оказалось магическим. Осю вызвали к В., он был удостоен его милостивой беседы, обласкан и обнадежен получением третьего адъютантского места при этом всесильном генерале. Ответ командира, о котором Ося благоразумно предупредил, нимало его не затронул, так как его полномочия были велики и он мог вызвать Осю и без разрешения командира бригады. Но это обещал и З. И все-таки мы поверили.

В декабре, перед самыми праздниками, состоялся любезный обмен письмами. Генерал В. вежливо просил нашего командира отпустить ему поручика для поручения. Тот более вежливо, чем когда-то 3., ответствовал, что в бригаде некомплект и отпустить он не может. Мы терпеливо ждали продолжения нашей эпопеи, хотя нас немного обеспокоило то, что назначение генерала дворцовым комендантом могло отвлечь его от дел гимнастических. В конце января Ося решил съездить в Петербург, узнать, в каком положении его дела. Вернулся он с самыми плачевными известиями: явился другой кандидат, которого поддерживала Великая княгиня О.А., и, конечно, он был принят. Бедному Иосифу оставалось только примириться с этим фактом.

Я провела несколько дней его отсутствия в Вергежах — одной не хотелось оставаться на квартире. Вернулась одновременно с Осей, и мы решили, что ему необходимо усиленно готовиться к экзаменам. Предварительные испытания были назначены на 3 марта. Ося принялся за свои конспекты, а я подчитывала книги о Байроне с тайной целью сдать за все свои 50 р. еще одну дисциплину, упростив тем самым государственные экзамены, если когда-нибудь мне бы пришла дикая идея сдавать их.

Мы очень благодушно провели несколько дней, но произошло событие, сразу встряхнувшее наше мирное житие и очень болезненно отозвавшееся на Иосифе. Я говорю о трагическом случае с С. 29 января Ося с С. пошли стрелять. У Сим. разорвало ружье, и ему выбило глаз. Пока Ося бегал за доктором, он застрелился у себя на квартире. Эта трагедия в маленьком гарнизоне, где всякое событие переживается сообща и, как правило, затрагивает целый ряд лиц, которых встречаешь часто и везде, где слышатся одни и те же разговоры и общая нервозность доходит до крайних пределов, — было очень трудно переживать. Самые условия жизни С. в последние месяцы, его печальная участь, которая связывалась с интересами других офицеров, делали затруднительными переговоры о похоронах, помощи вдове и пр. Осе же, который много виделся с ним последние дни и присутствовал при последних минутах С., было невыносимо тяжело. Всякие мысли об экзаменах были оставлены, он захандрил страшно. Пришлось поехать в Петербург, чтобы хоть немного его встряхнуть. Я поехала держать экзамены (в строгом секрете от всех своих) и повидаться с доктором П., Ося — просто для того, чтобы кое-кого увидеть и хоть немного забыться.

Мне пришлось пробыть в Петербурге дольше, чем я первоначально предполагала, и в Селищи вернулась я только во вторник на Масляной. А в пятницу Ося получил известие, что его отец будет несколько дней в Петербурге, и Иосиф помчался туда, чтобы увидеться с родителем. Между тем приближались дни экзаменов, и нужно было самым серьезным образом приниматься за учение, хотя бы две недели. Из Петербурга я привезла девушку, а то одиночество мне несколько не по нутру, с моими вечными страхами особенно. Теперь я блаженствую.

[belkafoto.livejournal.com]

2 марта (17 февраля). Екатерина Дмитриевна изволит гневаться и гневаться очень серьезно! Я с нетерпением поджидала Осю, который сегодня должен был вернуться из Петербурга, весь дом рано встал, чтобы его встретить, и что же? В 9 час. принесли телеграмму, что он приедет в среду утром. Я нахожу, что это немного слишком. Очень трогательно, конечно, его желание видеть отца и продлить свидание с ним, но если бы я знала, что он останется в Петербурге на четыре дня, я сама бы поехала к нему и не сидела бы эти дни здесь одна. Я что-то захандрила, никуда не хочется выходить. Не хорошо, что на меня нападает спячка и даже гулять не хочется. Нехорошо, потому что движение для меня теперь один из главных факторов здоровья.

Впрочем, если забыть эти два дня раскисания, немного связанного с простудой и усталостью от масленичных увеселений, я чувствую себя вовсе не так уж плохо. Поглощаю много фруктов, стараюсь меньше пить, и все это, кажется, идет на пользу маленького Мусёныша. Каков-то он? Что-то он из себя будет представлять? Как сложится его жизнь, его характер?

Какое счастье будет летом, когда все самое страшное останется позади и мне придется только пестовать маленького, заботиться о нем, правда, выражаться это будет главным образом в кормлении его. Грустно, что у нас все еще не устроено, что на будущую зиму трудно пока строить планы, так как мы абсолютно не знаем, где будем. Академия так коварно два раза нас надула, что трудно теперь связывать с ней свои надежды. В Петербург приезжал С., он рассчитывает получить дивизион в Финляндии, в Вильманстранде, и тогда думает перетащить Осю к себе. Шесть часов от Петербурга по прямой дороге, жалование же получается двойное — гораздо лучше, чем сидеть на гроши в Селищах. Конечно, не будет милого соседства Вергежей, а это большой минус. Вергежи и дом Ариадны Владимировны Тырковой — вот где бесконечно разнообразная жизнь. Только близко наблюдая бурлящую современную молодежь, встречая С.Ч. и других, чувствуешь, что за два года мы уже сильно отстали от жизни, от современной литературы, которая прежде меня так увлекала. Конечно, экзамены, к которым готовились Ося и я, — это временно, но последние годы они очень отвлекали нас от чтения.

Осенью я много времени находилась в обществе В.. и очень оценила его милую, тихую душу. Он подбивал меня заняться чувашским языком и летом начать изучать этих инородцев, но, увы, летом мне будет не до того, чтобы ходить по чувашским селам: Мусёныш вряд ли это разрешит. Все это потом, хотя, конечно, немного грустно сознавать, что я сильно поглупела за это время.

[belkafoto.livejournal.com]

Мое заикание усилилось: вероятно, воздуха в легких мало. Этот недостаток недавно мне очень помешал. Нам представился довольно редкий случай: увидеть в помещичьем доме большого иностранного писателя. Писателем оказался Уэллс, дом, конечно, Вергежи. В середине января я была ошеломлена, получив телеграмму от В. из Петербурга: «Приезжайте сегодня в Вергежи — угостим Уэллсом». Мы устроили с Осей совещание, но никак не могли разрешить это дело. На другой день у меня уже были планы: на время Осиной поездки в Петербург ехать под гостеприимный кров С.К. Но сегодня я все-таки оставила мою поездку к А.В. и предложила Осе одному слетать в Вергежи верхом на Зуаве. Я отправилась коротать вечер к Христиночке и не заметила, как прошло время и за мной пришел муж. С ним, оказывается, случился камуфлет: Зуав вместе с ним сверзнулся со снеговой горы. Слава Богу, оба остались невредимы, но Ося оказался без лошади, так как Зуав умчался прямым трактом в конюшню. Ося дошел до Б. и взял себе возницу, он и доставил его домой. Но все это рассказывалось между прочим, главное же было сосредоточено на Уэллсе, который на Осю произвел громадное впечатление. С мужем мне пришлось согласиться, когда на другой день я встретилась с этим интересным писателем. Теперь я читаю его романы и больше знакомлюсь с его оригинальной психикой. Тогда же меня могла поразить только сила его натуры (в то время кроме «Войны миров» я, кажется, ничего уэллсовского не читала). Живые, выразительные глаза, пытливый взор, с которым он всматривался в незнакомое и бесконечно для него интересное общество, очень мне понравились. По-английски никто, кроме четы Вильямс, не говорил. Я шла не в счет, так как, застеснявшись, стала заикаться и объявила, что все забыла. Уэллс не говорил ни по-французски, ни по-немецки, два-три слова на языке Гете — не больше. И все-таки он чувствовал себя превосходно, жестами объяснялся с Ниной Александровной, выражал ей свой восторг перед русскими учительницами, в сравнении с чопорными англичанками, и с громадным удовольствием прислушивался к незнакомой русской речи. Он уже тогда развивал мысль, которая потом выразилась в его фельетоне: о сходстве русских и англичан, о громадной религиозности русского народа и т.д. И Ариадна Владимировна с ним порядочно поспорила по поводу этого. В Вертежах, конечно, Уэллс пробыл слишком короткое время, чтобы составить себе правильное представление о русской деревне. Ему показали деревню, церковь, кажется, школу. Снимали его бесконечное количество раз и довольно удачно, на прощание все записывали ему свои адреса. Мы же с Осей всех перехитрили, и, пользуясь своим знанием английского языка, который не был уж совершенно позабыт, как я всех уверяла, начертала на фотографии с Осиной физиономией и с Зуавом очень длинное приветствие. Ответ не заставил себя ждать, и мы через некоторое время получили из Англии открытку с видом дома Уэллса и с его письмом. Эта встреча, конечно, была немаловажным событием в нашей селищинской жизни.

Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс

[belkafoto.livejournal.com]

Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс (13 [25] ноября 1869 год, Санкт-Петербург — 12 января 1962, Вашингтон) — деятель русской дореволюционной либеральной оппозиции, член ЦК Конституционно-демократической партии, писатель и критик.

Родилась в старинной новгородской помещичьей семье. Сестра народовольца А. В. Тыркова. Революционерка С. А. Лешерн фон Герцфельд — двоюродная сестра матери А. В. Тырковой-Вильямс.

Училась в Санкт-Петербурге в гимназии княгини Оболенской вместе с Н. К. Крупской, затем в 1889 году они одновременно поступили на Бестужевские курсы. В своих воспоминаниях она писала[1]:

...три основоположника русского марксизма, М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве и В. И. Ульянов, были женаты на моих школьных подругах. У всех троих была крепкая, дружная, устойчивая семейная жизнь. Благодаря им я рано познакомилась с русским марксизмом, вернее, не с марксизмом, а с марксистами. Теорию их я никогда не изучала и чем больше слушала длинные разговоры о Карле Марксе, его учении, его письмах Энгельсу, с указанием в каком издании, на какой странице находится та или иная цитата, тем менее было у меня охоты изучать его.

В 1890 году вышла замуж за инженера-кораблестроителя Альфреда Николаевича Бормана; от этого брака родились сын Аркадий и дочь Соня. Через семь лет супруги развелись.

Зиму 1902/1903 года прожила в Ярославле, печаталась в ярославской газете «Северный край». Осенью 1903 года арестована за попытку контрабанды 400 экземпляров журнала «Освобождение» Петра Струве. Суд приговорил Тыркову к 2,5 годам тюрьмы, однако из-за болезни руки она была освобождена под залог и вскоре нелегально эмигрировала через Швецию в Штутгарт, где находилась редакция журнала «Освобождение», с сотрудниками которой Тыркова тесно общалась. В редакции «Освобождения» познакомилась с корреспондентом английской газеты «Times» Гарольдом Вильямсом, оформила брак с ним в 1906 году.

[belkafoto.livejournal.com]

27 марта (14 марта). Вернулся Ося, привез черновики своих сочинений, мне они очень понравились. Я нахожу, что первые экзамены у него должны быть удачными, и мы можем спокойно ждать решения их судьбы в конце апреля. Мы было занялись с Осей немецким языком и очень тихо и славно проводили свои вечера, полные семейной добродетели. Как вдруг нас всколыхнуло еще одно страшное событие. Две недели назад произошло ужасное убийство двумя солдатами 4-й батареи фельдфебеля З. Это угнетающее подействовало на нас. К тому же, как на грех, в тот день утром мы видели З., всего за каких-нибудь полтора часа до его смерти: он выбирал мне сани для катания, смотрел вместе с нами нашего жеребенка. Все очень боялись расследования этого дела, так как убийство сильно смахивало на заговор нижних чинов, и многим могло бы не поздоровиться, если бы что-то открылось. Для Оси, как командующего полубатареей, трагическое происшествие тоже не сулило ничего хорошего. Да и жалко было человека, неприятна была еще одна смерть. Ося рад был проветриться в Петербург, где он и пробыл целую неделю. Я же рада была его возвращению, так как здесь мне становилось тоскливо. Но судьба щелкала нас довольно последовательно. В один прекрасный вечер Осе объявили, что назавтра привезут в Селищи убийц З. и расстреливать их будут здесь. Мы скверно спали ночь: все думалось, что стрелять придется 4-й батарее, а Осе в этом случае командовать. Утро прошло в тревожном ожидании. Однако вызвали роту Петровского полка и всю экзекуцию произвели за пределами бригады, по дороге в Маслянцы. 4-я батарея присутствовала инкорпоре и стояла всех ближе, остальные позади. На Осю, да и на Александра нашего все это произвело ужасное впечатление. И не могло быть иначе: как ни страшен самый факт преступления, но смотреть, как ведут’ связанных людей и расстреливают их, беспомощных и безоружных, — это не всякому проходит даром. На солдат очень подействовало то, что расстрелянных закопали как собак — без всякого отпевания. Крестьяне же боятся теперь ходить по Пороховой аллее: считают, что неотпетые душеньки их должны там являться.

Мы пришли в большой минор по этому поводу и решили, что нам с Осей во что бы то ни стало надо уезжать из Селищ.

[belkafoto.livejournal.com]

7 апреля (25 марта). Пора, правда, пора выбираться отсюда. Теперь уж новое несчастье: привезли Р., командира 1-го дивизиона, совершенно сумасшедшего, даже буйного. Жена не хотела оставить его одного в бесплатной военной лечебнице в общей буйной палате, куда бедного поместили. В платную нет средств помещать его, вот она и собрала свои багажи и вернулась в Селищи, к немалому смущению офицеров, которые предвидят теперь большую возню с ним: солдатский фельдшер может не справиться с ним, да и мало ли какие могут быть осложнения. Невесело.

А погода дивная, и я остаток дней до рождения младенца веду животный образ жизни: много сплю, ем, очень много гуляю. Читаю больше романы и толстые журналы и понемногу шью разные вещи для Мусёныша. Время незаметно летит, и все ближе и ближе срок его появления на свет.

С Осей мы читаем по-немецки, он делает успехи, правда, книга оказалась легкой и интересной. А вот грамматике мне его трудно научить — я сама не очень сильна в ней. Ося увлекся теперь другим: он пишет рассказ. Селищи дают большой материал для такого рода занятий, вот только писать здесь некому.

[belkafoto.livejournal.com]

6 (19) мая 1914 года в Петербурге, на 7-й Рождественской, в доме 13, в квартире мамы и братьев Воейковых родилась моя Наташа. В первые два дня я ее почти не видела, доктор Парышев нашел девочку очень упитанной, весила она около восьми-девяти фунтов (ее свесили на неверном безмене, так что теперь это трудно восстановить). Мне показали ее уже запеленутую, маленький красненький пакетик, головка с очень черными и длинными волосиками... Родилась она очень легко, боли начались в 1 час ночи, довольно неопределенные, в 4 приехала акушерка, и только в 8.30 я взяла ванну и перешла в мамину спальню, где она и появилась в 10.20 утра. Мать моя назвала ее очень почтительной внучкой, так как она появилась через три минуты после того, как мама вошла в квартиру, она спешно выехала по моей телеграмме, но приехала только к самому рождению девочки.

Итак, Наталочка родилась в царский день утром, и ее приветствовала военная музыка — около часа дня по Суворовскому прошли солдаты с парада.

7 мая я опять почти не видела своей девочки. Так как ее появления ждали около 22 мая, а она явилась на две недели раньше, то даже колыбелька для нее не была готова, и бедный Мусёныш, завернутый в бабушкино одеяло, связанное, правда, специально для нее, лежал целый день у мамы на кровати. Ося приехал 6-го вечером. Я ему послала телеграмму в 7 час. утра, когда начались боли, он выехал в 1 час дня и не успел получить телеграммы, посланной мамой в 11 час. и сообщающей о рождении дочки. Только вечером, по телефону с вокзала, он узнал, как обстоят дела, и сначала был очень разочарован тем, что родилась девочка, а не мальчик Дийка, которого мы так уверенно ждали.

8 мая началась страдная пора ее кормления. Первые попытки окончились для меня плачевно. Швы болели, ноги связаны, живот придавлен дробовиком, поворачиваться на бок трудно, а тут еще новая нестерпимая боль... Акушерка заведовала всем: успокаивала бедную крошку водичкой и клизмами, подлаживала ее к груди и купала ее по вечерам в ванной комнате. Я почти и не видела Натуси, ее столик стоял далеко от меня. Все восхищались ее волосиками и острыми глазенками, Ося целыми днями простаивал около нее во второй свой приезд, любуясь смешными гримасами, большими зевками и неопределенными движениями рук. Я лежала в постели и слышала их смех с мамой, когда они наблюдали за ее пеленанием и замечали сморщившуюся черепашью шейку и смуглое тельце. Курносый носик, сильно вытянутая голова, вдавленный лобик, очень безобразившие ее в первые два дня, скоро выправились. Доктор Парышев был ею доволен. Мне подавали туго спеленутого серьезного младенца в конвертике, и я часто смотрела на него с некоторой неприязнью — так мучительно больно было его кормить.

Акушерка, Мария Викуловна Нестерова, из парышевского Выборгского родильного приюта, как-то хорошо умела все прилаживать и устраивать, и нам туго приходилось, когда она убегала в свой приют, а делала она это, увы, очень часто, пропадая иногда на полдня. Паша совсем еще была неопытна в уходе за новорожденными, мама не очень-то охотно оставалась с нами. Трудно было до слез иногда. Все хотелось делать лучше, а выходило плохо.

В конце мая у меня сделалась грудница, пришлось остаться в Петербурге, мама же уехала в Самайкино. Я переменила доктора, взяла Чечулина, он пригонял своих акушерок, но в конце концов детка от этого пострадала. Из-за моего воспаления я кормила ее реже, она подолгу голодала, и в конце концов мы сами не заметили, как Наташа из упитанного младенца превратилась в голодающего индуса: рожица ее оставалась кругленькой, зато тельце! Перед отъездом в Самайкино доктор по детским болезням — хотя я пригласила его по совету Жанетты Петровны Эберт-Оттокар—тоже ничего не прописал против ее худобы и не предложил кормить ее больше; напротив, все они предостерегали против переедания.

[belkafoto.livejournal.com]

14 сентября (1 сентября). Уже два месяца прошло с последней записи, слишком много было хлопот и волнений, слишком много тревоги за Осю, который должен был идти на войну. А кроме того, 27 июля я опять схватила воспаление с сильным жаром и пролежала почти десять дней. Девочка моя, которая только что начала поправляться, опять захирела, сразу похудела и осунулась. Кормила я из одной груди, и молоко, вероятно, было ядовитое, так как моя тревога об Осе дошла до апогея. Бесконечно хотелось ехать проститься с ним, а между тем было страшно оставить детку, да и кормилицу найти оказалось делом трудным. В Репьёвке, Коптевке, Томышове не нашлось желающих, из Самайкина мне привезли одну, Ахову, но ее доктор Хржановский нашел неподходящей, она страдала малярией. Другая кормилица, Миронова, только заморила детку, у нее пропало молоко, и Натуся тщетно старалась что-нибудь получить. Только 15 августа я вняла уговорам мамы и начала давать ей кобылье молоко; лошадка была куплена еще в конце июля Ваней и стояла без дела. Мне казалось странным давать молоко не разбавленное и не кипяченое, да и как-то мы не могли наладиться с доением. Теперь уж скоро месяц, как Наташа питается лошадкой, и результат очень хороший. Детка потолстела, поздоровела, повеселела. Сегодня ей восемнадцать недель (пятый месяц начался), и в ней 9 1/2 фунта. Теперь Наталочка ест семь-восемь раз в сутки. Между тем, мне не хочется ее оставлять на кобыльем молоке, так как если мы будем куда-нибудь переезжать, лошадку в вагон с собой не возьмешь.

Наташа, кажется, отсталый ребенок, она еще плохо держит головку, устает сидеть долго, хоть и с поддержкой спины, не тянется ручками. Но она очень умно глядит своими хорошенькими глазками, безусловно, узнает меня и няню, очень хорошо умеет показать своим криком, голодна ли она, холодно ли ей или просто хочется спать, и питает огромную нежность к погремушкам. Недавно она начала держать игрушку в руках сама, а сжимать палец в руке она давно уже умеет и делает это очень крепко. Моя Наталка агукает и смеется с большим удовольствием, очень громко, и вообще обладает изумительно ровным и спокойным характером, переносит всякие переодевания и т.п. со стоическим спокойствием.

1918

[belkafoto.livejournal.com]

29 июня. Тростянка, Самарская губ. Жизнь была особенно милостива к моим девочкам: и война, и революция оставили их невредимыми, нам никуда не пришлось ехать, не пришлось бросать насиженного гнезда, они могли пользоваться всеми благами деревни. Оба переезда Таты в Петроград совершились при исключительно благоприятных условиях, Ольга только однажды переезжала из Петрограда в деревню и затем больше года жила безвыездно в

в Самайкине. Зимой было несколько тревожных дней и даже недель, наши вещи лежали уложенными в мешки, чтобы в случае опасности сразу вынести и детей, и вещи. Мои шубы и т.д. в кладовых в Новоспасском и Томышове.

С крестьянами отношения мало-помалу наладились, мы получили подушевой надел, засеяли яровые (девять десятин всего), засадили овощами землю около дома. Все приняли участие в поливке огорода, Тата с своей маленькой леечкой тоже носила воду. Ольга ковырялась в земле, пока няня помогала полоть. Предприимчивая Гуля раз чуть было не покончила свое существование, перевернулась вниз головой в кадку с водой. Ее спас гостивший у нас Лева Мусин-Пушкин, вовремя выхватил из кадки.

1933

[belkafoto.livejournal.com]

11 марта. Какое блаженство быть одной, вечером сесть за стол, писать, думать, просто отдыхать. Нет, все-таки последние три года наложили свой отпечаток — нервы напряжены до предела. Как хорошо вспоминаются эти три дня в Чжалантуне, чудная комната курорта и шезлонг на террасе, вкусные обеды рыболова. Я опять почувствовала себя собой. А теперь эмансипация этой комнаты. Чириканье птичек под карнизом крыши и светлое утро. Как хорошо! Божественно хорошо.

Но работать надо все так же упорно. Кумушки уже насторожились за дверью. Я всегда боюсь бросить какую-нибудь тень на моих сумбурных, подчас грубых, подчас надоедливых, но все же таких милых и au fond des fonds несчастных девочек.

10 часов вечера. Хочется растянуться на постели и почитать милую французскую книжку, но нет, ждет ужасный, возмутительный по трудности геологический перевод.

13 марта. 10 часов вечера. Ужасно люблю возвращаться вечером в мою комнату и чувствовать свою свободу, свободу от мужа, от кухарки, которая влезает в мою жизнь, свободу от детей, которые распоряжаются моим днем, моим досугом.

А день идет, до краев наполненный работой: геологический перевод со стариком, обсуждение литературной работы с С., ужин у Азад. Много суеты: вечера у Нил[ус] с литературным чтением, открытие больницы, надо везде бывать, говорить с разными людьми. Немного страшно, что я заврусь в своих финансовых расчетах. С одной стороны, нужно одиночество для работы, с другой — выдержит ли мой карман этот расход? Ведь Институт дает так мало денег. В романе Сув[орина] «Фазан» рассказывается о старом лакее английского клуба, который, подливая шампанское излишней, по его мнению, бутылки, почтительно шептал гостю: «То ли вы делаете, Иван Сергеевич?» Так вот, спрашиваю я себя, то ли выделаете, Екатерина Дмитриевна?

Написала сейчас маме и сказала много радостных слов о «room № 43», виде из ее окон, уединенности и легком чувстве свободы. Мадра мия, такая далекая и такая близкая всем нам.

А кумушки из вдовьего дома пытливо всматриваются в меня и в моих посетителей и стараются разгадать тайну комнаты № 43. За невозможностью обратиться лично ко мне спрашивают Валю Голицыну: «Верно, она поссорилась с дочерьми, потому и ушла вниз?» Или: «А чем она занимается? Английские уроки дает?»

Мила моя, как говорит мой маленький племянник Димик домработнице, мила моя, а не придется ли сожалеть о таком неразумном шаге? Нужна ли мне эта полуголодная независимость? Конечно, нужно было думать раньше, надо было дать девочкам хорошего, заботливого отца...

[belkafoto.livejournal.com]

Как был бы поражен Д.Д. Пр. если бы ему сказали, с какой нежностью я к нему относилась в свои восемнадцать лет! Как он был изумлен, когда узнал, что дочь славянофила Дмитрия Ивановича Воейкова состоит в партии и так рьяно включилась в партийную работу, что из-за этого отклонила поездку в Англию, в университет, куда меня направлял наш дядя профессор вместе с детьми Бодуэна де Куртенэ. А ведь пригодились бы мне эти английские знания в жизни. Но нет, я красноречиво молчала, когда Д.Д. ласково назвал нас «женами-мироносицами».

[belkafoto.livejournal.com]

Вспоминается еще одна молчаливая любовь, М.Л., которую я помню как вчера и которая была светла, как зима. Именно благодаря ей я так опрометчиво вышла замуж. Жизнь все равно пропала — пусть другой будет счастлив. Глубоко неверное рассуждение! Это Рождество в Финляндии, эти усыпанные снегом полянки, наша милая дачка, чтение рассказа Ауслендера «Роза подо льдом», елка с подарками, это первое радостное большое чувство, которому отвечали... Но, Боже, разве я могла чем-нибудь выдать себя? А вдруг это только обман чувств, вдруг ему будет только смешно? Финляндия, Петербург, ежедневные посещения музеев с радостными беседами. Потом неудачный мой отъезд в Житомир и ликующее послание М. — ответ на мое осторожное, вежливое письмо с сообщением о том, что билеты в Географическое общество на какого-то заморского гостя будут их ждать.

[belkafoto.livejournal.com]

27 марта. Пришла из Института очень поздно, после девяти. Разговаривала с братом, поправила Татин перевод на десяти страницах, отклонила бедную Гулю, которая просила помочь с сочинением, и сейчас несколько освободилась. Завтра опять белка в колесе. В 7 утра урок, потом мой милый брат, которому надо сделать перевод, потом еще урок, потом ДНП. Вчера, в воскресенье, была в 33 местах, в субботу махала крыльями в гимназии над младшим цыпленком, перед которым я себя чувствую виноватой. А сегодня похороны Лёли Пуховой и потом Институт. Так идет жизнь.

Да, жизнь меня не обласкала.

[belkafoto.livejournal.com]

2 апреля. Как я все-таки люблю свою комнату! Пришла сейчас сюда, и такое спокойствие меня охватило. Может быть, это еще потому, что я провела спокойных два с половиной часа, дежуря за Гулю у малыша Джона. Охотно вернулась к дням своего киндергарте, рисуя маленькому англичанину домики и кошек и читая ему вслух. Джонни очаровательный парнишка. Гуля зато могла остаться в гостях у Дуси и была этим обрадована. В половине восьмого мой Джон улегся спать, и я провела целый час в тишине пустой квартиры, поправила Татин перевод. Тема финансовая, а мы с Татой плохие финансисты, так что мне этот перевод тоже был нелегок.

В конце концов, я неплохая мать уже по одному тому, что усиленно учу своих птенцов работать и всячески их к этому поощряю. В конце концов, и женой я была не такой уж плохой. В конце концов, за те пять лет, что Иосиф упорно добивался моей руки, он должен был бы понять, что нельзя заставить любить. Как он тщетно добивался моего поцелуя. Нет, не могла. Берегла это для кого-то, кого пока не знала. Потом свадьба М.Л. и чувство одиночества, и такой верный вздыхатель рядом. Все же мне нужен был целый год, чтобы убедить себя в том, что я смогу выйти за Иосифа замуж. И вот тогда он мог бы меня повернуть как хотел. Для армейского офицера глухих Селищинских казарм жена была хоть куда. Собственная гнедая верховая лошадь приехала в отдельном вагоне из деревни. Всякие соленья и варенья. А чудная спальная, а кабинетик мой красного дерева, а милые фисташковые занавески! А все эти свадебные подарки, прекрасный ящик с серебром, полный ассортимент всякого столового белья! Как Иосиф был горд всем этим: и рюмками на тонких ножках, и полным оборудованием кухни, где царила милая горничная Катя. А ко всему этому молодая жена, которая так честно хотела дать этому смешному юному мужу то, чего у него не было в жизни, — семейный уют. А он мало это ценил. Ясно помнятся одинокие вечера в Селищах. Иосиф то на охоте, то уехал в Петербург, закутил с отцом. А дома так страшно, так одиноко после шумной нашей милой семьи, братьев, дяди с его географическими интересами...

Я ведь в 12-м году летом отказалась от поездки в Италию с Гревсом, с моими подругами по курсам. Отказалась от своей Италии. Так серьезно я отнеслась к обязанностям верной жены. Жертва была принесена. А в ней не нуждались. В жизни Иосифа были гораздо более приятные приключения. Его совсем не устраивало просвещать очень неопытную в делах любви жену... А там

[belkafoto.livejournal.com]

Война, заботы и дела меня поглотили, я все прощала, все забывала. Меня глубоко угнетал тот факт, что Иосиф оказался не храбрым, такой контраст с моими глубоко штатскими братьями, кот[орые] так просто ушли на позицию. Иосиф был в тылу, проигрывал в карты, просил переводов из деревни. Ах, да что вспоминать! У меня были мои девочки, верная няня, лазарет, школа, вся сложная жизнь большого имения. А потом дни Гражданской войны. Отрыв от базы. Я сразу делаюсь зарабатывающей единицей в семье. Помогли языки, умение работать, некоторая светскость.

В Харбине Иосиф занялся продажей моего серебра, шуб. Его бобры пошли за бесценок. А мне сразу пришлось взяться за дело. Уроки, переводы, детский сад. В 1921 году жизнь могла бы устроиться: были предложены учительские места на дороге и мне, и ему. Но ответ надо было дать в течение суток, а И. с утра не вернулся домой до вечера следующего дня — «загулялся» с Куз. Так я и отказалась от мест. Б. никогда мне этого не простил и в Коммерческое училище не позвал. Я перегрузилась работой. Детский сад, переводы, дети... А у Иосифа как-то работа не находилась. И у меня к нему появилось чувство неуважения. А здесь поэты со своими восторгами сделали из меня предмет своих поэтических опусов.

Вот результат одиночества и своей комнаты, я предаюсь воспоминаниям. Меня когда-то звали м-ль Энержи. Только этой энергии, этому непокладанию рук я обязана тем, что как-то веду в бурном море свою утлую ладью. Василисой Премудрой однажды назвал меня в письме

Александр за то, что я смогла как-то прокормить своих детей. Но этой энергии хватает только тогда, когда я не даю волю сольвейгским настроениям.

Мои семейные обязанности никто не взвалит себе на плечи. Всю свою жизнь я боялась всякой религиозности, теософии и прочего, боялась, что могу этим загореться, и тогда прощай хозяйские горшки. А у меня моя жизнь в детях. Хорошо помню, как после рождения Наталки я в первый раз поехала верхом, пустила лошадь в галоп через поле, как всегда. И вдруг почувствовала, что я боюсь. Боюсь не за себя, а за драгоценную жизнь Татиной кормилицы. Дома остался очень ценный, очень дорогой комочек, о нем думалось прежде всего. С тех пор прошло восемнадцать лет. Боязнь еще усилилась. Тогда за этим комочком была крепкая, дружная семья, имение, отец, няня... Теперь — только я одна... Я не смею рисковать потерей своей напряженности, воли, своей жизнерадостности, своего здоровья. Ведь, что греха таить, если бы не сознание своей необходимости детям, история Иосифа с Киструсской кончилась бы взрывом. У меня было такое отчаяние, что я была близка к самоубийству. Если бы не дети! Я впервые почувствовала страшное одиночество. Раньше Иосиф в роли домашнего человека, поэты с их восхищением... Сердце ничем не затронуто. А потом примитив с его примитивными чувствами... Ничего кроме него. Заброшены знакомые, друзья, отдален И[осиф], и когда со всем покончено было, то примитив — «just walk out ». Тут-то я и поняла, что значит быть одной. Семья рушилась. Нет никого. После бурного отчаяния я взяла вожжи в руки, встала на рельсы, три года жила прямо-таки подвижнической жизнью. Трудно очень! Полная необеспеченность, полная неуверенность в завтрашнем дне.

[belkafoto.livejournal.com]

3 мая. Никогда еще не было такого грустного дня рождения, как сегодня. Мамино письмо пришло, но она не рассчитала дни и не поздравила. Девочки забыли. Управляющий беседует с Голицыным о моей кредитоспособности. Только бы не поддаться усталости, только бы не прийти в отчаяние! Наташа счастливо пропадает у Харитоновых, а на бедную Гулю обрушиваются все неприятные разговоры с товарниками, старыми и новыми.

17 мая. Сегодня ко мне пришел мой Гуль. Опять посыпались тревоги и заботы. Я вчера заняла 2 р. у швейцара, чтобы отдать молочнику, который очень докучает девочкам. А сегодня надо 60 к. за чистку Гулиной юбки, иначе ее не допустят в класс. Все уже ходят в летней форме, а она одна синим пятном среди них. Кофта у прачки, потому что у меня ни гроша. Фер те ке. Завтра проверочная работа... Не прийти нельзя, оставят на второй год. Бездна отчаяния у бедной девочки. А я отмахнулась: ну где я тебе возьму? Пойди к папе! Папа... У которого и двугривенника не получишь. Бедный Гуль ушел огорченный. Надо идти спасать ситуацию, доставать где-то деньги. Боже мой, как малы наши потребности, как благодарно мое сердце за все маленькие радости жизни, как хотелось бы доставить девочкам хоть капельку тех удобств, которыми так легко пользуются их счастливые подруги, у которых есть заботливый отец! В чем же была моя ошибка? Что же я не так сделала? Верно, давно надо было отмахнуться от Иосифа, когда вокруг было так много людей, изменить свою судьбу, дать детям заботливого отца... Но это на меня не похоже. Значит, надо было не поддаваться примитивным чувствам, сохранить детям отца, все время поддерживать его работу, чтобы хоть небольшой заработок у него был, чтобы хоть социал лайф девочкам мог обеспечить. Но как томительна была бы эта жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

18 мая. Завтра Наташе 19 лет. Надо достать какие-то средства, чтобы сделать что-то приятное для девочки. Вчера у Харитоновых слышала отчет о том, как в Родительском комитете разбирался вопрос о Гуле. Наш верный ходатай Мария Андреевна (Харитонова) с полным знанием дела коротко обрисовала всю картину. Иосифу не поздоровилось. Но как мучительна эта благородная нищета! Вчера с утра пошла выручать Гулю. Редакция и тут подвела: мои 4 р. за объявление отдала Кор. А меня бы они спасли. В результате конторщица, у которой самой дочь, дала мне рубль на спасение Гулиной юбки. Получила ее, купила галстук, прачка принесла форменную блузочку, и обрадованный бедный мой Гуль пошел сегодня в гимназию. Как мало человеку надо! Я уверена, что радостное настроение поможет ей одолеть трудное сочинение.

Сейчас был управляющий с ультимативным письмом Ягунова. Я сказала, что завтра найду деньги. Но нет денег в ДНП, нет денег в Институте, нет денег в редакции! Завтра рождение Таты, и вместо того чтобы порадовать девочку чем-нибудь, я пойду по консульствам продавать билеты на кольцо. Очаровательно! Вот так когда-то примитив дал мне заложить кольцо. Но не дам же я пропасть маминому кольцу! Иосиф просил меня подписать бумагу о разводе: «Я буду платить за гимназию и за квартиру». Вот результат. Одна, одна. И пожаловаться некому. На что я рассчитывала? Сердце мое, сердце мое, как оно нестерпимо болит! Наташе 19 лет. Столько же лет с войны, которая внесла такие перемены в нашу жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

21 мая. Здравствуйте! Мне уже прекратили присылать газеты из-за неплатежей. До боли, до слез плохо. Палящее солнце, пыльный ветер, головная боль. Управляющий ко мне уже на улице подходит, сказала ему, что оставлю вопрос открытым до июня. Как расстаться с «room 43», с этими часами утренней свежести, как забыть эти предзакатные краски? Я изменила привычке бывать везде и всюду. Сижу больше дома. Кто знает, может быть, последний месяц пользуюсь моей комнатой. Много читаю в своей келье. Только что кончила книгу Цейтлина «Декабристы» — о судьбе целого поколения незаурядных людей, вырванных из жизни. Большое впечатление произвели записки Кизеветтера «На рубеже двух столетий», исторический очерк последних четырех десятилетий. Прочла антиукраинское произведение Волконского, прочла книгу об истории сионизма у Бема, книгу Лондра «Вечный жид» и книгу Слиозберга о бароне Гинзбурге. Интересный очерк Андрея Седых о русской интеллигенции, о военных, зарабатывающих себе на жизнь заграницей тяжелым трудом шоферов и рабочих, и мученическом прозябании инвалидов, влачащих жалкое существование. Прочла Слонима о Есенине, Маяковском, Эренбурге, Толстом. Прочла из переводной литературы «Китти» Сомерсета Моэма. Книга — треугольник, муж, жена и любовник. Критик журнала «Sphere» обрушился на любовника, который должен был жениться на Китти, когда муж узнал о происшедшем. А у любовника были жена и дети. Много прочла книг Лоуренса по-английски, с интересом прочла тонкий доклад Ковье о поэтах Франции. Я его слышала в Аллианс, и до сих пор звучат в ушах прекрасные стихи поэтов-воинов. Пока есть книги, жизнь еще хороша.

[belkafoto.livejournal.com]

24 мая. Сегодня дети остались голодными — им не дали обеда! И это тогда, когда мама работает, когда Гуля сдала физику на четверку, когда им надо питаться! Я этого не знала, пошла с билетами к Шамбону и осталась у Зиссерманов завтракать. А дома ни денег, ни еды.

В воскресенье продаются мои вещи в ломбарде. Гуле надо 70 коп. на починку туфель.


27 мая. Удивительно, в моей келье сейчас прохладно. Издалека слышится благовест, кажется, Софийского храма. Далеко-далеко видны крыши домов и яркая китайская зелень.

Только что прочла Моруа «Cercle de famille», глупо переведенный на русский как «Круг измен». Как здесь хорошо читается! «Вы просто влюблены в вашу комнату! — сказала мне вчера Матильда Генриховна Зиссерман, которая провела у меня уютные два часа. — “Room 43” — хорошее название для романа». Люблю я ее чуткость и блестящий ум, еврейскую добродетель и понимание зигзагов других людей.

29 мая. Иногда у меня бывают минуты интеллектуальных триумфов. Вчера на ти пати у Матильды Генриховны обворожила старуху Ц. и получила приглашение то бринг тзи герлс то си хэр. Великолепная вещь — лингвистические способности и некоторый савуар фэр!

Хочется Наташе несколько расцветить жизнь, рано она начала зарабатывать уроками. Какое преступление совершил примитив, отняв у бедных девочек семью и ничего не дав взамен! Ведь сам-то он прекрасно живет, этот человек. Вчера было общее собрание теннисного общества. По дороге туда я встретила примитива. Собака. Постарел, обрюзг. «Боже мой, как вы интересны сегодня», — услышала от него. Давно не виделись, никакого впечатления, что-то давно пережитое и нестрашное.

Как я, правда, влюблена в эту комнату! Возможность уединиться, сосредоточиться — как это ценно. Наверху бедные обиженные девочки. Наташа строчит письмо отцу, где говорит ему все, что о нем думает. Гуля корпит над исторической программой. Не хочу, не хочу расставаться со своей комнатой. Эти вечерние часы здесь с книгами, это созерцание далекого вида из окна создают такую томительную прелесть... Я тихо штопаю в большом кресле под лампой. Где-то играет радио, слышны вкрадчивые, нежные звуки скрипки.

30 мая. Перечитала «Леди Чаттерлей» и вспомнила замечание мудрой Матильды Генриховны, которая полушутя уверяла, что Лоуренс—это женщина, иначе автор не мог бы так верно описать потребность в нежности и заботливости.

А наверху идет жизнь. Измученная, нервная Гуля ушла на экзамен по истории. Тата готовится к вечеру в Аллианс. Надо два рубля на починку туфель, платье [забрать] из чистки, чулок нет и пр., и пр.

1 час ночи. Вернулась из Аллианс. Ковье на этот раз проникновенно читал о поэт де л’амур. Посидел с нами Шамбон. Но, в общем, было грустновато.

[belkafoto.livejournal.com]

1 июня. Долги меня угнетают. За обеды надо заплатить и за комнаты... Лопнет ли терпение Ягунова? Хватит ли моей выдержки? Я много теряла на своем веку. Потеряла свое родное Самайкино, свой милый «старый дом», финляндскую дачку, всю обстановку селищинской квартиры с любимыми книгами и картинами, с моей мебелью красного дерева и фисташковыми занавесками... Потеряла своего мужа, наконец. Потеряла человека, кот[орому] долго верила и который этого доверия не заслужил. Я ко всему привыкла. Почему же теперь расставание с этой комнатой мне кажется верхом несчастья?.. Почему невозможность выполнить свои обязательства наполняет меня таким ужасом?

5 июня. Моя карта бита — сегодня перехожу наверх. Плохо то, что я потеряла свой мут, свою хваленую храбрость и выдержку.

Вчера день был какой-то хмурый. Чужой я себя чувствовала утром у Еп. Н. Еще примитив с нежной заботой о жене и с каким-то испугом, не надо ли мне чего-нибудь от него. Домой вернулась в два часа. Девочки обедали бананами и простоквашей. Обе смертельно боялись, что им откажут в обеде, если они его попросят. Это ненормально! Уже не могу дать своим дочерям возможность сытно есть.

Около пяти отправилась к Б., которая в таком же состоянии отчаянного безденежья и усталости. Затем в 6 час. к Нил[ус]. Там — Всеволод Иванов со своей нежной заботой о Зое. Это и выбило из колеи. А вообще было интересно. Доклад о семье и браке. Нужно было остаться, а не лететь на Пристань на украинский концерт. Я ведь там тоже чужая... «Одна, ой, одна я, одна...» Не люблю этот ломаный русский язык. Да и укр[аинцы] местные — это бывшие стрелочники и бессрочные солдаты... Бог с ними. Нестерпимо скучно мне было. «Катерына, Катерына, що ж ты наробыла?» Катерина, Катерина, как выпутываться-то будешь?

Жалко мне мою Гулю, усталую, раздраженную, голодную, обиженную. Через два дня геометрия, и мой перевод сегодня ее выбивает из колеи. Но другого выхода нет.

Вчера была гроза с проливным дождем. У меня, когда я вернулась, были открыты оба окна, прохладно. А в комнате девочек очень душно: видимо, они испугались молнии и у себя все закрыли. Они уже спали, когда я пришла. Теперь будем втроем.

Опять устала с утра, болит сердце, болят ноги, так же смертельно устала, как в дни расхождения с примитивом. В комнате внизу так хорошо: большие кресла и диван образуют гостиную, умывальник и кровать перед окнами закрыты шкафом, круглый стол у стены, фотографии, цветы... Придется все это бросить.

Если бы не девочки... Окно так заманчиво открыто. Полет с четвертого этажа не очень страшен. Право же, эта мелкая, изнуряющая, унизительная борьба тяжелее... За что мне это все? Почему все думают, что я из всего могу выкрутиться одна? Груз непосилен...

Эти отдохновения — Ченгауз в 29-м, в этом году room 43 делают возвращение к действительности еще тяжелее. Я теряю свою выдержку...

Комната № 63. Нет такого положения, из которого не было бы выхода. И сейчас, в 6 час. утра, сидя за своим письменным столом в уже благоустроенной комнате, имея за спиной Гулю, нервно повторяющую перед экзаменом геометрию, в передней тихо спящую на сундуке Наташу, а в своей маленькой спаленке собственную кровать и туалетный стол, я чувствую себя умиротворенной. Мой тыл обеспечен. Заранее заготовленные позиции не изменили. Мама вернулась к своим обязанностям. Хорошо вновь обрести своих безалаберных дочерей. Всякая разлука полезна. Всякое свидание радостно.

[belkafoto.livejournal.com]

2 августа. Ужасное несчастье с дядей Шурой, его пленение, борьба за его освобождение отняли много сил. Александр пишет под револьверами хунхузов: «Каждый час твоего отдыха, твоей еды — покушение на жизнь брата». Его истязают, пытают, вся надежда только на меня, и я стараюсь, подняла всех на ноги. Девочки бедные лишились своего Варима — слишком много надо делать здесь, чтобы спасти дядю Шуру. Я снабдила их деньгами на обед и отправила за Сунгари, рада была, что они отдохнут там на солнце. Но идет проливной дождь, и мне страшно из-за разбушевавшейся стихии, боюсь, что будет опасно переправляться через реку, что будет холодно. Девочки наполняют всю мою жизнь, все мои тревоги кажутся неважными, если с ними будет все благополучно.

День закрутился тяжелыми непреодолимыми событиями. Много участия и внимания вижу от знакомых и незнакомых людей. Везде идет сбор денег на выкуп нашего неудачливого ботаника. Только что приходили Ольга Николаевна Барри со своими охами, мать Ангелина. Из лагеря хунхузов с неудачей вернулся мой посланец. Который день идет титаническая борьба за брата, отсчитываются часы нечеловеческого напряжения. Утешает нас большая душа К. Ан[ненков], поддерживает наш милый благородный друг Чарли с его чувством долга и трезвостью. С 4 час. идут совещания нашего общества спасателей. С Пристани приехал китаец с предложением помощи. В 6 час. посещение Массне и разговор с ним. Дальше — Нахаловка, квартира Семеновых, где мы до 10 час. обсуждаем с отцом Славика, только что освобожденным, как спасти Александра. Его опять мучают, пытают. Доколе же все это?! Нечеловеческая головная боль... Простуда...

[belkafoto.livejournal.com]

2 сентября. Александр спасен, но его еще долго придется лечить от всего пережитого. Я сама так устала от этого напряжения, от волнений! Наконец, от безденежья и от неуверенности в завтрашнем дне. Назначения все еще нет. Перспективы самые грустные. Почему мне всегда достаются одни только тернии?..

Читаю А.П. Керн — воспоминания, письма. Да, эта сенсенсибилите невроз у меня наследственная, выработана целыми поколениями милых дам, рафинированных красавиц, Светлан, которых любили... А они, эти милые дамы, — то любили пламенно и нежно, то не любили (но позволяли боготворить себя), но никогда не забывали бездонной и самой деятельной любви: к своим детям...

Сейчас 11 час., девочки хотят спать, надо тушить, а мне хочется выписать в мою тетрадку цитату из Керн

1957

[belkafoto.livejournal.com]

6 апреля. Москва. Милая Гуля, все собираюсь послать тебе список книг детских, на которых мы порешили с моим редактором, но он очень занят, и я никак не у с ним назначить свидание. Я тебе писала о книге André Perrin «Le», может быть, ее достанешь. А журналы пока не присылай, не стоит с ними возиться, раз они не доходят. Хочу сосредоточиться опять на переводе хорошей детской книги. Летом пришлю вам экземпляр книги, как только она выйдет из печати. Если сможешь прислать макинтош, то пришли, очень было бы приятно получить хороший легкий макинтош. Только, конечно, лучше посылать подержанный — пошлина не так велика. Впрочем, я вообще еще не знаю, как здесь получаются посылки.

Тайка наша уехала в Киев, и от нее нет писем. Мне очень интересно, поедет ли она в Париж и на сколько времени. Конечно, она у тебя будет тогда.

Сегодня я еду к зубному врачу снимать коронки — хочу сделать ремонт зубов, пока это возможно. Раз я уже не поехала в санаторий, надо воспользоваться пребыванием в городе. Я очень хорошо сплю в новой комнате, окна на двор, солнце заглядывает в окно по утрам, и очень тихо. Скучно то, что проход через хозяйку, вечером не засидятся гости у меня. Вообще, пока своего ничего нет, все стоит больших денег и нервов. Будем надеяться, что Тата, после того что устроит себя, сделает что-нибудь и для меня. Года уходят.

Планов на лето еще не делаю. Если будет перевод хорошей книги, смогу опять поехать на вольный воздух. Так как придется одновременно оплачивать и комнату в городе, и санаторий, то без перевода не подниму этого. Начинается весна, и хочется на волю. Сейчас очень грязно, снег тает, а вот в конце месяца будет хорошо.

Послала тебе недавно открытку, но думаю, что у тебя мало времени справляться о бандероли, даже если у тебя и сохранилась квитанция.

Бог с ней. Только не траться больше на новые журналы. В общем, они мне не так уж нужны.

От Нины получила очень интересную книжку Олега для изучения французского языка. У меня сейчас очень милая ученица — студентка, дочь нашей знакомой писательницы. Книжка дошла очень быстро.

[belkafoto.livejournal.com]

Архивное хранение: Дневник Ильиной-Воейковой Е.Д. за 1915 г. // ГАРФ. Ф.5881. Оп.1. Д.104. Л.260.

Издание: «Нам не уйти от Родины навеки...»: Дневники, письма, воспоминания Е.Д. Воейковой / Публ. О. Лаиль. М.: Русский путь, 2010 .

Российскому читателю хорошо знакомо имя Наталии Ильиной (1914-1994). Ее романом «Возвращение», блистательными фельетонами, ее автобиографической прозой и мемуарами, собранными в книге «Дороги и судьбы», зачитывались многие в 70-90-е годы минувшего века, да и сегодня все, что она написала, остается востребованным.
Ольга Ильина-Лаиль, младшая сестра Наталии Ильиной, уже в наши дни рассказала историю своей жизни в книгах «Восточная нить» (СПб., 2003) и «Восток и Запад в моей судьбе» (М., 2007).
Опыт XX века — горький опыт. Русская семья Воейковых-Ильиных, занесенная в Китай «мировыми безумными сквозняками» (К. Чуковский), хлебнула этой горечи с лихвой. Сестры Наташа и Ольга родились в старинной дворянской семье, чьи корни переплетаются с родом Толстых, Мертваго, Мусиных-Пушкиных. После революции отец, Иосиф Сергеевич Ильин, белый офицер, воевавший в армии Колчака, вывез семью из разоренного имения Самайкино в Симбирской губернии на восток, в Маньчжурию. Детство и юность сестер Ильиных прошли в Харбине. Отец вскоре оставил семью, и все заботы легли на плечи матери, Екатерины Дмитриевны Воейковой-Ильиной.


После Второй мировой войны жизненные пути сестер разошлись на долгие годы. Наталия, полная патриотических устремлений, вернулась в 1947 г. на родину, теперь уже в СССР. Трудно, с разочарованиями, но всегда с надеждой и поддержкой настоящих друзей она выстроила свою творческую судьбу. В 1954 году к ней из Шанхая приехала Екатерина Дмитриевна. Ольгу война застигла в Индокитае, она чудом осталась жива, натерпелась мытарств и с крохотной дочкой на руках уехала во Францию, на родину мужа. Встретились сестры только в 1961 году, когда началась «оттепель» и после многих потерь и испытаний стали восстанавливаться оборванные семейные связи. Но настоящее воссоздание и возрождение семьи произошло через литературу и мемуаристику.

Бабушка, обе внучки, правнучка Вероника — все трудились на ниве семейной мемуаристики. Но не хватало одного важного звена в этой цепи. Книга Екатерины Дмитриевны Воейковой-Ильиной стала этим недостающим звеном, дополнив и завершив хронику трех поколений одной русской семьи. Ольга бережно сохранила дневники, воспоминания и письма своей матери (как та сберегла письма своей мамы в надежде, что они окажутся нужными близким людям) и сочла своим долгом их издать.
Интересующемуся читателю эта книга расскажет недосказанное и, может быть, откроет некоторые семейные тайны. В ней нет политики, нет пафоса, все очень просто, безыскусно, много житейских подробностей, и тем не менее она читается как объемное, многослойное повествование о русской интеллигенции, в котором частные судьбы вплетены в драматические коллизии XX века.


Воейкова-ИльинаЕкатерина Дмитриевна
1887 - 1965

Алекса́ндр Алекса́ндрович Реформа́тский

[belkafoto.livejournal.com]

Алекса́ндр Алекса́ндрович Реформа́тский (4 (16) октября 1900, Москва — 3 мая 1978, там же)

Родился в семье профессора химии А. Н. Реформатского и Екатерины Адриановны, урождённой Головачевой (1871–1942)[2]. Его дядя С. Н. Реформатский тоже был известным химиком.

В 1918 году окончив гимназию А. Е. Флёрова, был зачислен в Московский университет. В 1920 году поступил в Театральную школу РСФСР № 1 при театре Мейерхольда, но вскоре вернулся в университет. Учился у Д. Н. Ушакова, занимался в литературоведческом семинаре М. А. Петровского. Окончил факультет общественных наук МГУ в 1923 году, учился в аспирантуре РАНИОН, однако ушёл оттуда в 1925 году.

Работал инструктором в трудколонии, рентгенотехником, корректором и техническим редактором в издательствах; с 1931 года — старший научный сотрудник НИИ ОГИЗ. С 1934 года преподавал в Московском городском пединституте, заведовал кафедрой русского языка в Литературном институте. В 1954—1959 годах работал на филологическом факультете МГУ, где создал Лабораторию экспериментальной фонетики. С 1950 года — в Институте языкознания АН СССР, заведующий сектором структурной и прикладной лингвистики (1958—1970), где под его руководством работали В. А. Виноградов, И. А. Мельчук, Р. М. Фрумкина и другие известные учёные. В 1971 году был отстранён от руководства сектором, оставшись консультантом[3].

Знаток русской культуры, истории, русского быта, страстный охотник, заядлый шахматист, мастер стихотворного экспромта, А. А. Реформатский был прежде всего лингвистом. Слушая оперные арии, он замечал особенности произношения, которые требовали лингвистических объяснений; из теории шахматной игры он заимствовал принцип «избыточной защиты» и использовал его при изучении структуры текста.

Семья

Сестра — Наталья Александровна в замужестве Ильинская (1903—?)[2]
Первая жена — Серафима Никаноровна Аверьянова (1890—?)[2]
Сын — Игорь Александрович Реформатский (13.08.1921—2008?), советский и российский химик, исследовал трансурановые элементы[5].
Вторая жена — Надежда Васильевна Реформатская (урождённая Вахмистрова, 1900—1985), советский литературовед, литературный критик, библиограф.
Дочь — Мария Александровна Реформатская (р. 1938), советский и российский искусствовед.
Третья жена — Наталия Иосифовна Ильина (1914—1994), советская и российская писательница, публицистка.