Поездка к мадам Зощенко

[arbeka]

((Конечно, язычок у сердечницы Танечки Булах очень часто был бритвенный.
Но, заинтригованный я, кинулся к Вике смотреть Зощенку.))
.............
22 февраля 1947. Вчера мне позвонила жена Михаила Михайловича Зощенко и предложила купить у нее половину дачи в Сестрорецке

[Гардины продали свое Татьянино в 1946 году. — А. Б.]. Мне очень хочется иметь возможность приезжать за город. Но не только это, а также желание повидать писателя, так грубо и дико выброшенного из среды работающих людей, толкнуло меня на поездку к мадам Зощенко.

Чебоксарский переулок. Двор. Невероятная лестница с коридором, вдоль которого

тянутся двери квартир. Четвертый этаж — закоулок. Звоню. Открывает прислуга. Извиняется за беспорядок и проводит в пальто и ботинках в большую оригинальную по форме комнату. Светло. Стоит александровская мебель. На стенах — странно подобранные вещи: японские гравюры, какие-то восточные письмена в раме, голова русского мужика, французская картина, раскрашенные фотографии. Мне — избалованной нашей домашней галереей — непонятно, почему собраны в одной комнате столь чуждые друг другу вещи? Навалены книги — сверху сочинения Ленина. Бюст его же. Портрет Кирова на дамском столике.

Выходит в длинном халате Вера Владимировна Зощенко. Ведет меня в свою спальню.

Стиль Людовика XIV. Белая, с белым медведем.

Говорю:

— Как красиво.

— Нет, что Вы, все уже разорено. Люстру продала, так трудно жить. Мы ничего не копили. Я еще покупала вещи, а Михаил Михайлович не от мира сего.

Вспоминаю, что в Доме кино Михаил Михайлович всегда бывал с похожей на япошку дамой — она не улыбалась, что бы не показать испорченные зубы. Говорили, что это его жена со времен эвакуации, заменившая прежнюю, оставшуюся из-за сына в блокаде. Вера Владимировна немолода, но довольно миловидна. Раздражает в ней птичий голос и птичья говорливость. Она, между прочим, говорит, что Михаил Михайлович хотел меня видеть, и уходит за ним. Оглядываю комнату. Семь слонов призывают счастье на ее хозяйку. Около четырехспальной кровати — ночные туфли. Неужто враг мещанства и пошлости спит в одной кровати с женщиной, роман с которой уже давно отошел в прошлое?

Входит прекрасно одетый, я бы сказала — подчеркнуто элегантный Михаил Михайлович. В Доме кино он бывал неряшливее. Целует мне руку и садится боком на спинку кровати.

У него неприятная манера брать руку какой-то ватной рукой и чуть-чуть прикладывать ее к сухим губам. Мне непонятна эта отжившая форма приветствия. Ею можно пользоваться, когда действительно хочешь поцеловать руку женщине, а так ее давно пора забыть. Почему-то становится смешно. Михаил Михайлович — предельно неискренний человек. Мне кажется, что жену, к жизни с которой его вынуждают бытовые обстоятельства, он ненавидит. Я смотрю план их крошечной дачи и думаю, что, конечно, места в ней для нас с Гардиным быть не может. Говорю уклончиво. Супруги провожают меня, Михаил Михайлович подает мне пальто. Я приглашаю его к себе.

— Он страшно много работает, — говорит жена. Его взгляд, брошенный на нее, я не хотела бы принять на себя.

Я не могу понять этого человека. Хоть читала все его книги и много раз виделась с ним. Но кажется мне, что он очень злой, желчный и некрасивый душой! А внешность у него загадочная. Видела и его сына, уже отца трехлетнего мальчика. Крошечный ростом, но красивый, смотрящий в пол. После этой семьи мне стало как-то скверно. Тяжело им, должно быть.

Больше всего я боюсь в жизни замалчивания и натянутости. Я задыхаюсь, когда мне нельзя быть откровенной и простой.

Comments

Михаи́л Миха́йлович Зо́щенко

[belkafoto.livejournal.com]

Михаи́л Миха́йлович Зо́щенко (28 июля (9 августа) 1894, Санкт-Петербург[4][5] — 22 июля 1958, Сестрорецк) — русский советский писатель, драматург, сценарист и переводчик. Классик русской литературы.

Остриё его сатирических произведений направлено против невежества, мещанского самолюбия, жестокости и других человеческих пороков[6].

Близко познакомившийся с Зощенко в эти годы Николай Чуковский дал ему такой портрет:

«Маленький, оливково-смуглый, с офицерской выправкой, с высоко поднятой головой, с удивительно изящными маленькими руками и ногами».

В апреле 1946 года Зощенко в числе других писателей был награждён медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», а через три месяца, после перепечатки журналом «Звезда» его рассказа для детей «Приключения обезьяны» (опубликован в 1945 году в «Мурзилке»), оказалось, что «окопавшийся в тылу Зощенко ничем не помог советскому народу в борьбе против немецких захватчиков»[18].

По мнению К. Симонова[35] «выбор прицела для удара по Ахматовой и Зощенко был связан не столько с ними самими, сколько с тем головокружительным, отчасти демонстративным триумфом, в обстановке которого протекали выступления Ахматовой в Москве, <…> и с тем подчёркнуто авторитетным положением, которое занял Зощенко после возвращения в Ленинград».

По достижении пенсионного возраста, в середине августа 1955 года (официальным годом рождения Зощенко в то время считался 1895 год[38]), писатель подаёт в Ленинградское отделение СП заявление о предоставлении пенсии. Однако лишь в июле 1958 года, незадолго до смерти, после долгих хлопот Зощенко получает извещение о назначении персональной пенсии республиканского значения (1200 рублей)[39].

Последние годы жизни писатель провёл на даче в Сестрорецке.

Весной 1958 года Зощенко получил отравление никотином, что повлекло за собой кратковременный спазм сосудов мозга; затруднилась речь, он перестал узнавать окружающих; 22 июля 1958 года в 0:45 Михаил Зощенко умер от острой сердечной недостаточности.

Рядом похоронены жена писателя Вера Владимировна (дочь полковника Кербицкого, 1898—1981), сын Валерий (театральный критик, 1921—1986), внук Михаил (капитан 2-го ранга, 1943—1996)[42].

Вера Владимировна Кербиц (Кербиц-Кербицкая)

[belkafoto.livejournal.com]

Вера Владимировна Кербиц (Кербиц-Кербицкая) (1894 — 1981) — жена Виталия Мартануса и Михаила Зощенко.

Первым её мужем был Виталий Мартанус — будущий польский и советский генерал. К 1917 году они развелись и в мае этого же года Вера познакомилась с Михаилом Зощенко, за которого через три года вышла замуж.[1][2] Вместе с мужем пережила блокаду Ленинграда.[3]
...............
Виталий Николаевич Мартанус (27 апреля 1896 — 27 июня 1955) — генерал-майор Вооружённых сил Союза ССР, генерал бригады Народного Войска Польского[1].

В первом браке был женат на В. В. Кербиц, будущей супруге писателя М. М. Зощенко, однако, по свидетельствам самой Кербиц, она не испытывала никаких чувств к Виталию и «до смерти была рада, что его забрали на фронт»[6]. От второго брака есть сын Рюрик (р. 1927, награждён Орденом Отечественной войны II степени). Внучка — Оксана Рюриковна Мартанус, кандидат экономических наук, доцент кафедры финансов и кредита экономического факультета МГУ[7].

В браке с Зощенко родился единственный его сын Валерий (1921—1986).

[belkafoto.livejournal.com]

Писатель Михаил Зощенко всю свою жизнь прожил с любовницами, а умер на руках заботливой жены. Чего стоила ему такая «семейная идиллия»?

В молодости Зощенко был знойным красавцем, утончённым модником. Сам же и издевался над такими персонажами, списанными с себя: «Такой интересный красавец, тоняга, одевается. Такой вообще педант и любимец женщин… И при этом имеет имя – Лютик».

К женщинам относился свысока. И жена его, изящная Вера Владимировна, поначалу полностью походила на прошлых и будущих любовниц Зощенко, – в ней была та смесь юной неопытности и затаённой порочности, которая так привлекала его. Во вкусах своих и рассуждениях была она… как бы помягче сказать… наивна. Но именно таких, хорошеньких куколок, он и выбирал.

Одной из наиболее известных пассий Зощенко была совсем юная, восемнадцатилетняя Оленька Шепелева. Второкурсница строительного техникума. Уже замужем была – и вдруг увлеклась чтением, а затем – Зощенко.

Она сохранила письма Зощенко к ней – и автор в них смотрится шикарно. Вот он пишет о возможной их встрече во время её командировки в город Николаев: «Я бы тебя провожал на работу и приготовлял бы тебе завтрак, дурочка!» Просит ласки: «А то мне без ласковых слов невозможно жить, и я, как цветочек, угасаю без солнца. Твой старый друг и возлюбленный».

Чем она не угодила ему?

Сначала его раздражали её кукольная красота, легкомыслие, то есть то самое, что он обожал в других, да и в ней, поначалу. Известен возмутительный случай, когда Вера Владимировна отдалась в своей комнате любимому, зная, что муж дома! Хотя то, что он фактически на это не прореагировал, исчерпывающе характеризует их отношения, а точнее – отсутствие их!

[belkafoto.livejournal.com]

Вот восторженные воспоминания одной из знаменитых его поклонниц – Носкович-Лекаренко, молодой в пору их встреч художницы:

«Красивое смуглое лицо, тёмные глаза с поволокой... Невысокий и очень изящный человек. Всё в нём вызывало во мне чувство уважения и восхищения. Он был всегда хорошо одет. В его одежде не было вызывающего щегольства, ничего не выглядело с иголочки, даже галстук, но всё было очень хорошо сшито и прекрасно смотрелось…

Познакомились мы, когда мне было восемнадцать лет. Я училась в Академии художеств. На втором курсе меня направили на практику в редакцию «Бегемота»... На обсуждении очередного номера журнала Зощенко сидел на одном из редакционных столов, положив ногу на ногу. С этого собрания Михаил Михайлович пошёл меня провожать, и так началась наша семилетняя дружба.

Я думаю, ему было забавно и интересно знакомить меня, ещё почти девочку, с недоступными и неизвестными мне ранее очень приятными сторонами жизни. Михаил Михайлович был первым мужчиной, пригласившим меня в «Асторию» поужинать. Помню, мы угощались котлетками «минути». Такого теперь не бывает. Это были котлеты из рябчиков, из каждой торчала рябчиковая ножка с коготками. Было ли вино, не помню.

Два молодых негра в белых атласных костюмах с пёстрыми поясами плясали между столиками в ярких лучах прожекторов. Очень был запоминающийся вечер. Как можно в восемнадцать лет не восхищаться такими радостями и тем, кто их доставляет? А доставлявший радости был на редкость добр и мягок в обращении – я не помню в его поведении ни одного «фо па» (от фр. faux pas – оплошность, неловкость), ничего похожего на малейшую бестактность, ничего, в чём был бы хоть малый оттенок грубости. И тем не менее это был чисто мужской и мужественный характер…»

Отношения с Носкович-Лекаренко были у Зощенко серьёзные, в конце – даже драматические. Но это по словам самой Носкович. Потому что Зощенко той поры предпочитал «менее ответственные» отношения.

А вот непьющий Зощенко с его «старомодной учтивостью», имеющий при этом вполне сегодняшние успехи у дам, явно раздражал и начальство, и серую писательскую массу.

«Не нашенский он!» Это постоянное неприятие Зощенко «широкими массами писателей» точило Зощенко, отнимало силы. Его корректное отношение к женским «слабостям» постепенно переходит в скептицизм, почти неприязнь. Вот воспоминание С. Гитович:

«...Михаил Михайлович беззвучно смеялся. «А вот хотите, – сказал он, – я вам расскажу о женской лжи? Когда-то у меня была возлюбленная, имевшая мужа-ревнивца, который старался её не отпускать никуда ни на шаг. Несмотря на это, она ухитрялась со мной встречаться, придумывая различные уловки. Так, однажды она сказала дома, что у неё уезжает подруга, которую она должна проводить на вокзал, а сама пришла ко мне.

И вот, сидя в рубашечке на краешке стола, она звонит мужу и сладким голосом говорит, что только что отошёл поезд и она скоро будет дома. «Но поезд отходит в десять часов пять минут, а уже одиннадцать», – резонно замечает муж. «Не знаю, как по твоим, – запальчиво говорит она, – но по вокзальным десять».

[belkafoto.livejournal.com]

пора уже рассказать о главной спасительнице Зощенко – Лидии Александровне Чаловой.

Начало их романа было таким: «Вот по длинному коридору в расстёгнутом пальто и тёмной кепке медленно идёт Михаил Михайлович. В вывернутой руке, как ружейный приклад, он держит тугой колючий ананас, издали похожий на черепаху. Тогда ананасы были в диковинку, и все встречные с интересом смотрели на Зощенко, на большой с прозеленью ананас и знали, что он его несёт старшему техреду, роковой женщине – Лидочке Чаловой. Потом Лидочка надевает синюю поддёвочку с серой мерлушкой и, сунув Михаилу Михайловичу свой портфель, в одну руку берёт ананас, а другой цепляется за рукав Зощенко и, смеясь и что-то щебеча, уводит его коридором Госиздата».

…Дорога их оказалась длинной. Они прошли через многое, включая суровые военные годы. Именно беды соединили их прочно и надолго. Чалова, оказавшись в блокаде, написала, что хотела бы приехать к нему в Алма-Ату, где он был в эвакуации, причём приехать с матерью и сестрой, родившей ребёнка. Организовать выезд из блокады было непросто, да ещё находясь в Алма-Ате. Но обязательный Зощенко, который никогда не хлопотал за себя, трудную просьбу Лидии Чаловой сумел исполнить. И Чаловы, эвакуировавшись по Ладоге, в сентябре 1942-го приехали.

И – после мёртвого ледяного Ленинграда – красивые, плоские предгорья, буйная растительность и, словно в небе, снежные шапки гор. Сухо, жарко, но иногда с высоты вдруг приходит прохладное дуновение…

Лидия Александровна пишет о встрече так: «На алма-атинском вокзале, когда я впервые взглянула на Михаила Михайловича, то глазам своим не поверила. Я видела дистрофиков в Ленинграде, сама была почти что дистрофик, но чтобы здесь, в глубоком тылу, так ужасно мог выглядеть человек – нет, это было невыносимое зрелище! Я спросила, как ему удалось довести себя до такого состояния? Он сказал, что получает четыреста граммов хлеба, половину съедает, а половину обменивает на пол-литра молока и луковицу. Таков, мол, его дневной рацион. Я спросила: «И у вас на студии все так живут?» Он ответил: «Кое-кто, конечно же, чего-то там достаёт, но, ты же знаешь, я этого делать не умею».

То есть Зощенко, сочиняя главную, как он считал, книгу о спасении человечества – «Перед восходом солнца», так увлёкся, что чуть не погубил себя. Если бы не Лида...

[belkafoto.livejournal.com]

«На другой день я пошла на студию. Михаил Михайлович работал в сценарном отделе. Вместе с ним работали Михаил Блейман, Юзеф Юзовский, Леонид Жежеленко, а заведующим был Николай Коварский. Я спросила Коварского: «Вы ведь, наверное, получаете какие-нибудь лимиты?» Он подтвердил: «Конечно». «А почему же Михаил Михайлович не получает?» Николай Аркадьевич опешил: «Как не получает?!» Оказалось, ни ему, ни кому другому из сотрудников отдела в голову не приходило, что Михаил Михайлович чуть ли уже не год живёт, отоваривая лишь хлебную карточку. Я вызвала врача. Он определил: дистрофия. Написал справку. С помощью этой бумажки сценарный отдел выхлопотал Михаилу Михайловичу месячное питание из больницы Совнаркома». Лидия Чалова спасла здоровье Зощенко, а возможно, и жизнь. Пыталась спасти его и от того, от чего его нельзя было, наверное, спасти – от его роковой литературной судьбы.

[belkafoto.livejournal.com]

«...Помню, как однажды новая муза поставила мне ультиматум: или я в десять утра оказываюсь на станции метро с чемоданом – или мы не увидимся больше никогда. Всю ночь, лёжа рядом с похрапывающей старой музой, я маялся: что же делать? Вот уже и начинает светать, скоро она проснётся, надо будет ей всё сказать и собирать чемодан.

Как тяжко! За оставшийся какой-нибудь час надо принять тяжёлое решение: оставить старую музу, с которой мы столько пережили? Или наоборот – оставить её (в смысле сохранить). Но тогда придётся оставить молодую прелестную музу (в смысле бросить?). Да, могуч русский язык: одно и то же слово может означать противоположные действия!.. Но это проблему не решает. Вот сейчас – надо одну «выключить», причём навсегда. Но только представлю себе её в этот момент! Не хочу!..

Организм мой выручил меня – я вдруг почувствовал резкую боль в животе. Потом я уже катался по ковру, крича от боли, – и одновременно ликовал.

Старая муза, балда, никак не могла вызвать «скорую» – правда, звонить надо было из автомата во дворе, большинство из которых были сломаны. Потом врач всё-таки появился, но в этот момент боль, как нарочно, прошла – и он, выругавшись, ушёл.

Я послал жену (будем называть вещи своими именами) звонить снова – боль вернулась, и ещё как! Потом вдруг раздался звонок – и вошла Она, которая ждала меня с чемоданом! Не дождёшься, голубушка, – я болезни принадлежу! Молодая, как более шустрая, вызвала такси, и меня повезли в больницу.

Мы сидели сзади, я обнимал за плечи обеих и думал: какое счастье, что так получилось. «Почечная колика» – мой красивый диагноз! Утро в палате было блаженным. Ничего общего с тем, что накануне. Вдруг один из ходячих, стоя у окна, произнёс: «Какая красивая девка идёт через двор!» Я вздрогнул: сейчас она меня умыкнёт! Хоть бы клизму поставили... Выбираю клизму! Красавцем больше быть не хочу!»