Поездка к мадам Зощенко
May. 1st, 2021 12:35 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka((Конечно, язычок у сердечницы Танечки Булах очень часто был бритвенный.
Но, заинтригованный я, кинулся к Вике смотреть Зощенку.))
.............
22 февраля 1947. Вчера мне позвонила жена Михаила Михайловича Зощенко и предложила купить у нее половину дачи в Сестрорецке
[Гардины продали свое Татьянино в 1946 году. — А. Б.]. Мне очень хочется иметь возможность приезжать за город. Но не только это, а также желание повидать писателя, так грубо и дико выброшенного из среды работающих людей, толкнуло меня на поездку к мадам Зощенко.
Чебоксарский переулок. Двор. Невероятная лестница с коридором, вдоль которого
тянутся двери квартир. Четвертый этаж — закоулок. Звоню. Открывает прислуга. Извиняется за беспорядок и проводит в пальто и ботинках в большую оригинальную по форме комнату. Светло. Стоит александровская мебель. На стенах — странно подобранные вещи: японские гравюры, какие-то восточные письмена в раме, голова русского мужика, французская картина, раскрашенные фотографии. Мне — избалованной нашей домашней галереей — непонятно, почему собраны в одной комнате столь чуждые друг другу вещи? Навалены книги — сверху сочинения Ленина. Бюст его же. Портрет Кирова на дамском столике.
Выходит в длинном халате Вера Владимировна Зощенко. Ведет меня в свою спальню.
Стиль Людовика XIV. Белая, с белым медведем.
Говорю:
— Как красиво.
— Нет, что Вы, все уже разорено. Люстру продала, так трудно жить. Мы ничего не копили. Я еще покупала вещи, а Михаил Михайлович не от мира сего.
Вспоминаю, что в Доме кино Михаил Михайлович всегда бывал с похожей на япошку дамой — она не улыбалась, что бы не показать испорченные зубы. Говорили, что это его жена со времен эвакуации, заменившая прежнюю, оставшуюся из-за сына в блокаде. Вера Владимировна немолода, но довольно миловидна. Раздражает в ней птичий голос и птичья говорливость. Она, между прочим, говорит, что Михаил Михайлович хотел меня видеть, и уходит за ним. Оглядываю комнату. Семь слонов призывают счастье на ее хозяйку. Около четырехспальной кровати — ночные туфли. Неужто враг мещанства и пошлости спит в одной кровати с женщиной, роман с которой уже давно отошел в прошлое?
Входит прекрасно одетый, я бы сказала — подчеркнуто элегантный Михаил Михайлович. В Доме кино он бывал неряшливее. Целует мне руку и садится боком на спинку кровати.
У него неприятная манера брать руку какой-то ватной рукой и чуть-чуть прикладывать ее к сухим губам. Мне непонятна эта отжившая форма приветствия. Ею можно пользоваться, когда действительно хочешь поцеловать руку женщине, а так ее давно пора забыть. Почему-то становится смешно. Михаил Михайлович — предельно неискренний человек. Мне кажется, что жену, к жизни с которой его вынуждают бытовые обстоятельства, он ненавидит. Я смотрю план их крошечной дачи и думаю, что, конечно, места в ней для нас с Гардиным быть не может. Говорю уклончиво. Супруги провожают меня, Михаил Михайлович подает мне пальто. Я приглашаю его к себе.
— Он страшно много работает, — говорит жена. Его взгляд, брошенный на нее, я не хотела бы принять на себя.
Я не могу понять этого человека. Хоть читала все его книги и много раз виделась с ним. Но кажется мне, что он очень злой, желчный и некрасивый душой! А внешность у него загадочная. Видела и его сына, уже отца трехлетнего мальчика. Крошечный ростом, но красивый, смотрящий в пол. После этой семьи мне стало как-то скверно. Тяжело им, должно быть.
Больше всего я боюсь в жизни замалчивания и натянутости. Я задыхаюсь, когда мне нельзя быть откровенной и простой.
Но, заинтригованный я, кинулся к Вике смотреть Зощенку.))
.............
22 февраля 1947. Вчера мне позвонила жена Михаила Михайловича Зощенко и предложила купить у нее половину дачи в Сестрорецке
[Гардины продали свое Татьянино в 1946 году. — А. Б.]. Мне очень хочется иметь возможность приезжать за город. Но не только это, а также желание повидать писателя, так грубо и дико выброшенного из среды работающих людей, толкнуло меня на поездку к мадам Зощенко.
Чебоксарский переулок. Двор. Невероятная лестница с коридором, вдоль которого
тянутся двери квартир. Четвертый этаж — закоулок. Звоню. Открывает прислуга. Извиняется за беспорядок и проводит в пальто и ботинках в большую оригинальную по форме комнату. Светло. Стоит александровская мебель. На стенах — странно подобранные вещи: японские гравюры, какие-то восточные письмена в раме, голова русского мужика, французская картина, раскрашенные фотографии. Мне — избалованной нашей домашней галереей — непонятно, почему собраны в одной комнате столь чуждые друг другу вещи? Навалены книги — сверху сочинения Ленина. Бюст его же. Портрет Кирова на дамском столике.
Выходит в длинном халате Вера Владимировна Зощенко. Ведет меня в свою спальню.
Стиль Людовика XIV. Белая, с белым медведем.
Говорю:
— Как красиво.
— Нет, что Вы, все уже разорено. Люстру продала, так трудно жить. Мы ничего не копили. Я еще покупала вещи, а Михаил Михайлович не от мира сего.
Вспоминаю, что в Доме кино Михаил Михайлович всегда бывал с похожей на япошку дамой — она не улыбалась, что бы не показать испорченные зубы. Говорили, что это его жена со времен эвакуации, заменившая прежнюю, оставшуюся из-за сына в блокаде. Вера Владимировна немолода, но довольно миловидна. Раздражает в ней птичий голос и птичья говорливость. Она, между прочим, говорит, что Михаил Михайлович хотел меня видеть, и уходит за ним. Оглядываю комнату. Семь слонов призывают счастье на ее хозяйку. Около четырехспальной кровати — ночные туфли. Неужто враг мещанства и пошлости спит в одной кровати с женщиной, роман с которой уже давно отошел в прошлое?
Входит прекрасно одетый, я бы сказала — подчеркнуто элегантный Михаил Михайлович. В Доме кино он бывал неряшливее. Целует мне руку и садится боком на спинку кровати.
У него неприятная манера брать руку какой-то ватной рукой и чуть-чуть прикладывать ее к сухим губам. Мне непонятна эта отжившая форма приветствия. Ею можно пользоваться, когда действительно хочешь поцеловать руку женщине, а так ее давно пора забыть. Почему-то становится смешно. Михаил Михайлович — предельно неискренний человек. Мне кажется, что жену, к жизни с которой его вынуждают бытовые обстоятельства, он ненавидит. Я смотрю план их крошечной дачи и думаю, что, конечно, места в ней для нас с Гардиным быть не может. Говорю уклончиво. Супруги провожают меня, Михаил Михайлович подает мне пальто. Я приглашаю его к себе.
— Он страшно много работает, — говорит жена. Его взгляд, брошенный на нее, я не хотела бы принять на себя.
Я не могу понять этого человека. Хоть читала все его книги и много раз виделась с ним. Но кажется мне, что он очень злой, желчный и некрасивый душой! А внешность у него загадочная. Видела и его сына, уже отца трехлетнего мальчика. Крошечный ростом, но красивый, смотрящий в пол. После этой семьи мне стало как-то скверно. Тяжело им, должно быть.
Больше всего я боюсь в жизни замалчивания и натянутости. Я задыхаюсь, когда мне нельзя быть откровенной и простой.
