Про мирное время

[arbeka]

((фото вставляет))

"Итого - примерно 6 150 ч., из которых 3 452 - "дельфины, воевавшие на нашей стороне", 1 798 - сторонники Гитлера в той или иной форме, 900 - мирные жители.
..............

"С одной стороны, датские власти очень не хотели интеграции беженцев в датское общество, опасаясь создания влиятельного немецкого меньшинства (беженцам, например, запрещалось изучать датский язык), с другой оккупационные власти в, собственно, Германии отнюдь не горели желанием заполучить себе четверть миллиона нахлебников (в Германии тогда были большие проблемы с продовольствием). Таким образом, репатриация затянулась аж до 1949 года. За это время в лагерях умерло 17 тысяч человек, из которых 13 тысяч до конца 1945 года. Кстати, не такая и большая цифра (17 000), учитывая, что ежегодно умирает примерно 1,5% населения, то есть, за 4 года должно было умереть примерно 15 000 беженцев от чисто естественных причин.

https://sedov-05.livejournal.com/5684905.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Счеты Ахматовой с Толстым личные, почти интимные: так не говорят о вымышленном персонаже — так говорят о себе. Можно подумать, что Толстой не имеет прав на свою героиню, что Анна Каренина — не его создание, а живой человек. “Гнусно относится”, “просто в нее влюблен”, — с какой запальчивостью это сказано; чувствуется кровная обида.

Есть в книге страницы, где Ахматова, кажется, могла бы заменить Анну Каренину, — и такая подстановка не удивила бы нас. Вот Левин в седьмой части романа попадает в дом к Вронскому и с восхищением рассматривает, не может отвести глаз от портрета Анны.

“└Я очень рада”, — услыхал он вдруг подле себя голос, очевидно обращенный к нему, голос той самой женщины, которою он любовался на портрете. Анна вышла ему навстречу из-за трельяжа, и Левин увидел в полусвете кабинета ту самую женщину с портрета в темном, разноцветно-синем платье…”

Эта сцена должна была нравиться Ахматовой. “Я очень рада”, — произвести впечатление, взволновать человека самыми простыми словами она тоже умела как никто другой. Так сказать и так посмотреть: “Она была менее блестяща в действительности, но зато в живой было что-то такое новое привлекательное, чего не было на портрете”.

Вспоминается великое множество ахматовских портретов, знаменитая ее иконография. Каренину тоже писали и дилетант Вронский, и настоящий художник Михайлов.

Роман Толстого, по-видимому, был одним из самых сильных впечатлений и переживаний юной Ахматовой. О влиянии на поэзию Ахматовой психологической прозы писали подробно и много, но было бы интересно взглянуть не только на ее стихи, но и на биографию, весь облик, манеру речи, жесты — в связи с толстовским романом, его героиней, — здесь, думается, исследователя ждут сюрпризы и открытия.

Упомяну лишь “энергическую маленькую руку” Анны Карениной, походившей “на двадцатилетнюю девушку по гибкости движений”, на “точеной крепкой шее нитка жемчугу”, и то, как она на балу “выступала из своего туалета”, не лилового, в котором почему-то предполагала ее увидеть Кити, а черного, черного! (“Это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная”); и то, как она “стояла, как и всегда, чрезвычайно прямо держась, и… говорила с хозяином дома, слегка поворотив к нему голову ”…

А еще до бала, в доме Облонских, Кити “чувствовала, что Анна была совершенно проста и ничего не скрывала, но что в ней был другой какой-то высший мир недоступных для нее интересов, сложных и поэтических”.

А теперь вспомним один характерный эпизод из записок Ахматовой о Блоке 1965 года. “В Москве сажусь в первый попавшийся почтовый поезд… Где-то, у какой-то пустой платформы паровоз тормозит, бросают мешок с письмами. Перед моим изумленным взором неожиданно вырастает Блок. Я вскрикиваю: └Александр Александрович!” Он оглядывается и, так как он был не только великим поэтом, но и мастером тактичных вопросов, спрашивает: └С кем вы едете?” Я успеваю ответить: └Одна”. Поезд трогается”.

Ну чем не сцена из романа?

“Сегодня, через 51 год, — продолжает она, — открываю └Записную книжку” Блока и под 9 июля 1914 года читаю: └Мы с мамой ездили осматривать санаторию за Подсолнечной. — Меня бес дразнит. — Анна Ахматова в почтовом поезде””.