и в его пахи

[arbeka]

под кресло и в его пахи

"И долго надобно будет сыпать пепел под кресло и в его пахи, чтобы сделалось оно пригодным для путешествий."

(Монтре, 28 марта 1962 г.Перевели с английского Вера Набокова и Геннадий Барабтарло)
Глянул "Дар".

"Занятно было бы представить себе режим, при котором «Дар» могли бы читать в России."
(В СССР впервые опубликован издательством Слово/Slovo в Москве в 1990 году.)
До этого издания автор не дотянул 13 лет.
......

((Перевод с английского слегка царапал.

Текст еще раз поразил своей плотностью. Чуть ли не каждую фразу приходилось перечитывать по 2-3 раза.
И вновь к ней возвращаться.
Интересно, какая СЕЙЧАС аудитория у Набокова?))

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Роман был опубликован в пяти номерах парижского альманаха "Современные записки" № № 63-67 в 1937 и 1938 годах. Резкий тон четвертой главы, посвященной Чернышевскому, стал причиной того, что в первом издании романа эта глава была пропущена.

Полностью роман удалось опубликовать только в 1952 году в нью-йоркском издательстве имени Чехова. Это была первая русская книга Набокова, опубликованная по правилам новой русской орфографии.

В СССР впервые опубликован издательством Слово/Slovo в Москве в 1990 году.

Лишь в 1952-м году, спустя чуть ли не двадцать лет после того, как роман был начат, появился полный его текст, опубликованный самаритянской организацией: издательством имени Чехова. Занятно было бы представить себе режим, при котором «Дар» могли бы читать в России.

В те дни, когда я работал над этой книгой, у меня не было еще той хватки, которая позволила бы мне воссоздать эмигрантскую колонию столь радикально и беспощадно, как я это делывал в моих позднейших английских романах в отношении той или иной среды. История то тут, то там просвечивает сквозь искусство.

Нас не признавала американская интеллигенция, которая, поддавшись чарам коммунистической пропаганды, видела в нас злодеев-генералов, нефтяных магнатов, да сухопарых дам с лорнетами. Этого мира больше не существует. Нет больше Бунина, Алданова, Ремизова. Нет Владислава Ходасевича, великого русского поэта, никем еще в этом веке не превзойденного. Старая интеллигенция вымирает, не найдя смены среди так называемых «перемещенных лиц» двух последних десятилетий, которые привезли с собой за границу провинциализм и мещанство своего советского отечества.

Так как мир «Дара» стал теперь таким же призрачным, как большинство других моих миров, я могу говорить об этой книге до известной степени отвлеченно. Она была и останется последним романом, написанным мной по-русски. Ее героиня не Зина, а русская литература.

Монтре, 28 марта 1962 г.Перевели с английского Вера Набокова и Геннадий Барабтарло

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Путешествия (https://www.livejournal.com/category/puteshestviya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

неплохими, но затхловатыми духами

[belkafoto.livejournal.com]

Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.
П. Смирновский.
Учебник русской грамматики

Облачным, но светлым днем, в исходе четвертого часа, первого апреля 192… года (иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы – в силу оригинальной честности нашей литературы – не договаривают единиц), у дома номер семь по Танненбергской улице, в западной части Берлина, остановился мебельный фургон, очень длинный и очень желтый, запряженный желтым же трактором с гипертрофией задних колес и более чем откровенной анатомией.

Мужчина, облаченный в зелено-бурое войлочное пальто, слегка оживляемое ветром, был высокий, густобровый старик с сединой в бороде и усах, переходящей в рыжеватость около рта

Женщина, коренастая и немолодая, с кривыми ногами и довольно красивым лжекитайским лицом, одета была в каракулевый жакет; ветер, обогнув ее, пахнул неплохими, но затхловатыми духами. Оба, неподвижно и пристально, с таким вниманием, точно их собирались обвесить, наблюдали за тем, как трое красновыйных молодцов в синих фартуках одолевали их обстановку.

внутри него, за него, помимо него

[belkafoto.livejournal.com]

«Вот так бы по старинке начать когда-нибудь толстую штуку», – подумалось мельком с беспечной иронией – совершенно, впрочем, излишнею, потому что кто-то внутри него, за него, помимо него, все это уже принял, записал и припрятал.

Опытным взглядом он искал в ней того, что грозило бы стать ежедневной зацепкой, ежедневной пыткой для чувств, но, кажется, ничего такого не намечалось, а рассеянный свет весеннего серого дня был не только вне подозрения, но еще обещал умягчить иную мелочь, которая в яркую погоду не преминула бы объявиться; все могло быть этой мелочью: цвет дома, например, сразу отзывающийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой; деталь архитектуры, всякий раз экспансивно бросающаяся в глаза;

Боже мой, как я ненавижу все это, лавки, вещи за стеклом, тупое лицо товара и в особенности церемониал сделки, обмен приторными любезностями, до и после! А эти опущенные ресницы скромной цены… благородство уступки… человеколюбие торговой рекламы… все это скверное подражание добру, – странно засасывающее добрых: так, Александра Яковлевна признавалась мне, что, когда идет за покупками в знакомые лавки, то нравственно переносится в особый мир, где хмелеет от вина честности, от сладости взаимных услуг, и отвечает на суриковую улыбку продавца улыбкой лучистого восторга.

жить на глазах у совершенно чужих вещей

[belkafoto.livejournal.com]

Род магазина, в который он вошел, достаточно определялся тем, что в углу стоял столик с телефоном, телефонной книжкой, нарциссами в вазе и большой пепельницей. Тех русского окончания папирос, которые он предпочтительно курил, тут не держали, и он бы ушел без всего, не окажись у табачника крапчатого жилета с перламутровыми пуговицами и лысины тыквенного оттенка. Да, всю жизнь я буду кое-что добирать натурой в тайное возмещение постоянных переплат за товар, навязываемый мне.

Переходя на угол в аптекарскую, он невольно повернул голову (блеснуло рикошетом с виска) и увидел – с той быстрой улыбкой, которой мы приветствуем радугу или розу – как теперь из фургона выгружали параллелепипед белого ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому, как по экрану, прошло безупречно-ясное отражение ветвей, скользя и качаясь не по-древесному, а с человеческим колебанием, обусловленным природой тех, кто нес это небо, эти ветви, этот скользящий фасад.

«Что я собственно делаю!» – спохватился он, ибо сдачу, полученную только что в табачной, первым делом теперь высыпал на резиновый островок посреди стеклянного прилавка, сквозь который снизу просвечивало подводное золото плоских флаконов, между тем как снисходительный к его причуде взгляд приказчицы с любопытством направлялся на эту рассеянную руку, платившую за предмет, еще даже не названный.«Дайте мне, пожалуйста, миндального мыла», – сказал он с достоинством.

Затем, все тем же взлетающим шагом, он воротился к дому. Там, на панели, не было сейчас никого, ежели не считать трех васильковых стульев, сдвинутых, казалось, детьми.

Внутри же фургона лежало небольшое коричневое пианино, так связанное, чтобы оно не могло встать со спины и поднявшее кверху две маленьких металлических подошвы.

А вот продолговатая комната, где стоит терпеливый чемодан… и тут разом все переменилось: не дай Бог кому-либо знать эту ужасную унизительную скуку, – очередной отказ принять гнусный гнет очередного новоселья, невозможность жить на глазах у совершенно чужих вещей, неизбежность бессонницы на этой кушетке!

Некоторое время он стоял у окна: небо было простоквашей; изредка в том месте, где плыло слепое солнце, появлялись опаловые ямы, и тогда внизу, на серой кругловатой крыше фургона, страшно скоро стремились к бытию, но недовоплотившись растворялись тонкие тени липовых ветвей.

И долго надобно будет сыпать пепел под кресло и в его пахи, чтобы сделалось оно пригодным для путешествий.

Хозяйка пришла звать его к телефону, и он, вежливо сутулясь, последовал за ней в столовую.

Вешая трубку, он едва не сбил со столика стальной жгут с карандашом на привязи; хотел его удержать, но тут-то и смахнул; потом въехал бедром в угол буфета; потом выронил папиросу, которую на ходу тащил из пачки; и наконец, зазвенел дверью, не рассчитав размаха, так что проходившая по коридору с блюдцем молока фрау Стобой холодно произнесла: упс! Ему захотелось сказать ей, что ее палевое в сизых тюльпанах платье прекрасно, что пробор в гофрированных волосах и дрожащие мешки щек сообщают ей нечто жорж-сандово-царственное; что ее столовая верх совершенства; но он ограничился сияющей улыбкой и чуть не упал на тигровые полоски, не поспевшие за отскочившим котом, но в конце концов он никогда и не сомневался, что так будет, что мир, в лице нескольких сот любителей литературы, покинувших Петербург, Москву, Киев, немедленно оценит его дар.

[izograf7.livejournal.com]

Я раньше, чем в 90-м читала. Ходили по Москве репринты, родители несколько купили в конце 70-х. Как раз там и Дар был, и Пнин, много всего лучшего, Другие берега, Приглашение на казнь. Как раз вовремя, на мои лет 18-20 пришлось, самый для него возраст. Надо посмотреть, какого года у меня собрание Набокова уже напечатанное. Но это у меня в Москве

Ходили по Москве репринты

[belkafoto.livejournal.com]

Могли делать с этого или амер. изданий на рус. яз.

"Роман был опубликован в пяти номерах парижского альманаха "Современные записки" № № 63-67 в 1937 и 1938 годах.

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

какая СЕЙЧАС аудитория у Набокова? - хороший вопрос.
Аз грешный лет ...надцать назад подсел на Набокова, приобрел и одолел бойдовский двухтомник.
надо уточнить: подсел на американского Набокова, читал и перечитывал от "Пнина" до "Ады". ну и "Лолиту", как же без нее.
А вот русский период - не пошел, включая "Дар". Но вы такие вкусные отрывки поместили... соберусь с духом - и одолею.
мои пять агорот
https://nebotticelli-xl.livejournal.com/255174.html
https://nebotticelli-xl.livejournal.com/254052.html
https://nebotticelli-xl.livejournal.com/253778.html
https://nebotticelli-xl.livejournal.com/253392.html

мои пять агорот

[belkafoto.livejournal.com]

С удивлением увидел только 4 (четыре)...

[cambria-1919.livejournal.com]

Аудитория невелика. Особенно среди писателей. Иначе как можно было бы писать настолько плохо.

Re: мои пять агорот

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Пять агорот звучит более упруго, чем четыре агоры. ВВН оценил бы))

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Отличный довод!Я как-то похулиганил, одному сетевому графоману ВВН упомянул... с тех пор не общаемся.

как можно было бы писатьнастолько плохо

[belkafoto.livejournal.com]

Наверное, как пишут, так и читают. ( в смысле, пишут плохо, их и читают плохо).

Правда, есть еще понятие "не мой писатель" и некоторые соображения, в каком возрасте кого читать надо.

ВВН оценил бы))

[belkafoto.livejournal.com]

Кажется, он собирался скататься в Израиль, нет?

Re: ВВН оценил бы))

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Да. Его планировали принять с почетом. но - не срослось.