Про честь

[arbeka]

((Досмотрел. Захотелось пролистать книжку. Тема интересная. Сама съемка кажется сыроватой, "типично немецкой". Игра актеров грубовата. "Любовь с первого взгляда", ну-ну. ))
.............
«Потерянная честь Катарины Блюм» — кинофильм немецких режиссёров Фолькера Шлёндорфа и Маргареты фон Тротты. Экранизация одноимённого романа Генриха Бёлля 1974 года.

"Ангеле Винклер особая благодарность за превосходную игру в качестве Катарины Блюм. Действительно, нужно обладать хорошими актёрскими способностями и харизмой, чтобы достойно сыграть такого сложного персонажа.

В фильме создана нужная атмосфера для подачи подобного материала. Режиссёр попытался очень близко соблюсти детали, что у него хорошо получилось. Приятный саундтрек, который поддерживает серьёзность и трагичность в картине.

В принципе, я очень сложно отношусь к экранизации литературных произведений. Часто это похоже на то, как один паразитирует и зарабатывает на другом. Создаётся впечатление, что такому режиссёру просто нечего сказать в отличие от таких режиссёров, как Триер, Линч, Джармуш и проч. Однако, данная картина - не тот случай.

Ставлю 9 из 10 как повести, так и фильму, потому что считаю, что изображённая ситуация несколько крайностна и гиперболизирована: создаётся излишнее впечатление о жестокости прессы и полиции в ФРГ. В остальном всё замечательно.

https://filmix.co/drama/14366-porugannaya-chest-katariny-blyum-die-verlorene-ehre-der-katharina-blum-1975.html
.............
P.S.
На "изъяны" текста (книжки) наложились "проколы" кино.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

http://www.lib.ru/INPROZ/BELL/katharin.txt

[belkafoto.livejournal.com]

" Может быть, следует указать на определенные
цветовые эффекты: застреленный Тетгес был одет в импровизированный костюм
шейха, сметанный из весьма ветхой простыни, а каждый ведь знает, что может
натворить красная кровь на белой ткани, если того и другого много;
пистолет в таком случае неизбежно становится почти что краскораспылителем

Был ли жертвой Блюм также и фотокорреспондент Адольф Шеннер, найденный,
тоже застреленным, в перелеске западнее веселившегося города лишь в среду
на первой неделе великого поста, считалось некоторое время не исключенным,
но после того, как восстановили хронологическую последовательность
событий, было признано, что это "не соответствует фактам". Один таксист
позднее показал, что он подвозил переодетого тоже шейхом Шеннера вместе с
переодетой в костюм андалузки молодой особой как раз к тому перелеску. Но
Тетгес был застрелен уже в воскресенье днем, а Шеннер - лишь во вторник
днем.

Квартира Катарины Блюм
убрана, ставшие непригодными ковры выброшены на помойку, мебель протерта и
расставлена по местам - все по распоряжению и за счет д-ра Блорны,
получившего полномочия от своего друга Гаха, хотя пока совершенно
неизвестно, будет ли Блорна распорядителем имущества.
Как-никак эта Катарина Блюм за пять лет вложила в квартиру общей
стоимостью в сто тысяч марок семьдесят тысяч наличными, так что, как
выразился ее брат, в данное время отбывающий небольшой срок заключения,
"тут есть чем поживиться". Но кто тогда выплатит проценты и оставшийся
долг в тридцать тысяч, даже если учесть довольно значительное подорожание
квартир? Остается не только актив, но и пассив.

[belkafoto.livejournal.com]

В среду вечером Блорна самолично выплатил Катарине Блюм жалованье за
две полные недели - по 280 марок за каждую, за текущую неделю и за
следующую, - так как в среду вечером он вместе с женой уезжал на зимний
отдых. Катарина не просто обещала Блорнам, она прямо-таки поклялась, что
наконец возьмет отпуск и будет развлекаться на карнавале, а не наймется,
как делала все эти годы, на сезонную работу. Она радостно сообщила
Блорнам, что вечером приглашена на небольшой домашний бал к своей
крестной, подруге, близкому другу Эльзе Вольтерсхайм, чему она очень рада,
так как давно уже не имела случая потанцевать.

Как было установлено, в среду вечером Катарина еще два часа проработала
у супругов Хиперц, которым она время от времени по их просьбе помогала.
Так как Хиперцы тоже на дни карнавала уезжали из города - к дочери в
Лемго, - Катарина в своем "фольксвагене" отвезла пожилую чету на вокзал.
Хотя и трудно было найти место для машины, она настояла на том, чтобы
проводить их на перрон, да еще и вещи отнесла. ("Не за деньги, нет, за
такие одолжения нельзя было даже предлагать ей что-нибудь, это ее глубоко
обидело бы", - объяснила госпожа Хиперц.) Поезд, как установлено, отошел в
17:30. Если 5-10 минут дать Катарине на то, чтобы в начинающейся
карнавальной сутолоке найти свою машину, еще 20 или даже 25 минут, чтобы
доехать до своей квартиры, которая расположена за городом в лесном жилом
массиве и в которую она, таким образом, могла войти только в 18:00-18:15,
то не остается ни одной невыясненной минуты, да еще надо дать ей время
помыться, переодеться и перекусить, ибо уже в 19:25 она появилась на
вечере у госпожи Вольтерсхайм, причем ехала туда не на машине, а на
трамвае и одета была не бедуинкой и не андалузкой, а просто была с красной
гвоздикой в волосах, в красных чулках и туфлях, в закрытой чесучовой
блузке медового цвета и обычной юбке из твида того же цвета. Может
показаться несущественным, ехала Катарина на вечер в своей машине или
трамвае, но здесь об этом сказать необходимо, так как в ходе расследования
это имело немаловажное значение.

[belkafoto.livejournal.com]

Начиная с того момента, как Катарина вошла в вольтерсхаймовскую
квартиру, вести расследование стало легче, ибо с 19:25 она, не подозревая
об этом, находилась под полицейским наблюдением. Весь вечер, с 19:30 до
22:00, она танцевала, как позднее выразилась в своих показаниях,
"самозабвенно и исключительно" с неким Людвигом Геттеном, вместе с которым
и покинула квартиру.

Из Катарининой квартиры Геттен, очевидно, не звонил. Во всяком случае,
Гах ничего об этом не знал. Известно, что квартира Катарины находилась под
строгим наблюдением, и когда в четверг утром до 10:30 Геттен оттуда не
звонил и не выходил, в квартиру ворвались начинавший терять терпение и
выдержку Байцменне с восемью вооруженными до зубов полицейскими,
прямо-таки взяли ее штурмом, обыскали, строжайше соблюдая меры
предосторожности, но нашли не Геттена, а только "совершенно расслабленную,
почти счастливую" Катарину, которая стояла у кухонного серванта и пила из
большой чашки кофе, жуя белый хлеб, намазанный маслом и медом.
Подозрительно было лишь то, что она казалась не ошеломленной, а спокойной,
"чуть ли не торжествующей". Она была в купальном халате из зеленой
хлопчатобумажной ткани с вышитыми по ней маргаритками, под халатом на ней
ничего не было, и когда комиссар Байцменне спросил ("довольно грубо", как
она потом рассказывала), куда подевался Геттен, она ответила, что не
знает, в какое время Людвиг покинул квартиру. Она проснулась в 9:30, и он
уже ушел. "Не попрощавшись?" - "Да".

[belkafoto.livejournal.com]

Затем квартира была тщательно обыскана, некоторые предметы
конфискованы, в первую очередь бумаги. Катарине Блюм разрешили одеться в
ванной в присутствии женщины - служащей полиции Плецер. Но дверь ванной
оставалась приоткрытой - под строжайшей охраной двух вооруженных
полицейских. Катарине позволили взять с собой сумочку и - ввиду возможного
ареста - принадлежности ночного туалета, косметичку и книги для чтения. Ее
библиотека состояла из четырех любовных романов, трех детективных романов,
а также биографий Наполеона и королевы Кристины Шведской. Все книги
принадлежали одному клубу любителей книги. Поскольку она без конца
спрашивала: "Но как так, как же так, что я такого сделала?", служащая
уголовной полиции Плецер в конце концов в вежливой форме сообщила ей, что
Людвиг Геттен - давно разыскиваемый бандит, почти изобличенный в
ограблении банка и подозреваемый в убийстве и других преступлениях.

[belkafoto.livejournal.com]

Полчаса спустя, после того как ей напомнили о ее правах и дали
возможность немного привести себя в порядок, в присутствии Байцменне,
Мединга, госпожи Плецер, а также прокуроров д-ра Кортена и Гаха начался
допрос, внесенный в протокол: "Меня зовут Катарина Бреттло, урожд. Блюм. Я
родилась 2 марта 1947 года в Геммельсбройхе, округ Куир. Мой отец -
горнорабочий Петер Блюм. Он умер, когда мне было шесть лет, в возрасте
тридцати семи лет, вследствие легочного ранения, полученного на войне.
После войны отец снова работал в сланцевом карьере, и у него подозревали
пневмокониоз. Когда он умер, у матери были трудности с пенсией, потому что
отдел обеспечения и объединение горняков не могли прийти к соглашению. Мне
очень рано пришлось начать работать по домашнему хозяйству, потому что
отец часто болел и зарабатывал нерегулярно, а мать работала уборщицей в
разных местах.

После войны отец снова работал в сланцевом карьере, и у него подозревали
пневмокониоз. Когда он умер, у матери были трудности с пенсией, потому что
отдел обеспечения и объединение горняков не могли прийти к соглашению. Мне
очень рано пришлось начать работать по домашнему хозяйству, потому что
отец часто болел и зарабатывал нерегулярно, а мать работала уборщицей в
разных местах. Учеба в школе давалась легко, хотя и в школьные годы мне
приходилось много заниматься домашним хозяйством, не только дома, но и у
соседей, и у других жителей нашей деревни, - я помогала печь, варить,
консервировать, забивать скот. Я много работала по дому и помогала при
уборке урожая. С помощью моей крестной, госпожи Эльзы Вольтерсхайм из
Куира, я после окончания школы в 1961 году получила место помощницы в
мясной лавке Герберса в Куире, где при случае работала и за прилавком. С
1962 по 1965 год я училась в школе домоводства в Куире - с помощью и при
финансовой поддержке моей крестной, госпожи Вольтерсхайм, работавшей там
мастером-воспитателем; школу я окончила на "отлично". С 1966 по 1967 год я
работала экономкой в детском саду продленного дня фирмы "Кешлер" в
соседнем местечке Офтерсбройх, затем получила место домашней работницы у
врача, д-ра Клутена, тоже в Офтерсбройхе, где оставалась только год,
потому что господин доктор становился все более назойливым, а госпожа
доктор не желала этого терпеть. Мне эта назойливость тоже не нравилась.
Она была мне противна.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1968 году, когда я несколько недель была без
работы и помогала матери по хозяйству, а при случае - на собраниях и
вечеринках корпорации барабанщиков в Геммельсбройхе, мой старший брат Курт
Блюм познакомил меня с рабочим-текстильщиком Вильгельмом Бреттло, за
которого через несколько месяцев я вышла замуж. Мы жили в Геммельсбройхе,
где в выходные дни при большом наплыве отдыхающих я время от времени
помогала на кухне гостиницы Клоога, иногда и в качестве официантки. Уже
через полгода я стала испытывать неодолимую антипатию к своему мужу.
Подробнее я не хотела бы говорить об этом. Я оставила мужа и переехала в
город. При разводе я была признана виновной стороной как злонамеренно
бросившая мужа и снова взяла девичью фамилию. Сначала я жила у госпожи
Вольтерсхайм, пока через несколько недель не нашла место экономки и
домашней работницы в доме налогового инспектора д-ра Фенерна, где я и
жила. Господин д-р Фенерн дал мне возможность посещать вечерние курсы
повышения квалификации и сдать экзамены на дипломированную экономку. Он
был очень мил и очень великодушен, и я осталась у него и после сдачи
экзаменов. В конце 1969 года господина д-ра Фенерна арестовали в связи с
сокрытием имущества от обложения налогами, обнаруженным у крупных фирм, на
которые он работал. Прежде чем его увели, он дал мне конверт с
трехмесячным жалованьем и просил меня и впредь присматривать за домом, он
скоро вернется, сказал он. Я оставалась еще месяц, обслуживала его
сотрудников, которые работали в его конторе под надзором налоговых
инспекторов, держала в чистоте дом и в порядке сад, заботилась и о белье.
Я всегда приносила в следственную тюрьму свежее белье для господина д-ра
Фенерна, а также еду, в особенности арденнсхий паштет, который научилась
готовить у мясника Герберса в Куире. Позднее контору закрыли, дом
конфисковали, мне пришлось освободить комнату. По-видимому, господина д-ра
Фенерна обвинили также в присвоении имущества и подлогах, он попал, уже
по-настоящему, в тюрьму, но я продолжала его навещать. Я хотела вернуть
жалованье за два месяца, которое оставалась ему должна. Он строго-настрого
запретил это.

[belkafoto.livejournal.com]

Очень скоро я нашла место в доме д-ра Блорны, с которым
познакомилась через господина Фенерна.
Блорны занимают бунгало в поселке Зюдштадт, расположенном в парке. Хотя
мне предлагали там жилье, я отказалась: я хотела быть независимой и
работать по своей специальности, как человек свободной профессии. Супруги
Блорна были очень добры ко мне. Госпожа д-р Блорна помогла мне - она
работает в большом архитектурном бюро - купить собственную квартиру в
городе-спутнике на юге, рекламируемом в проспектах под девизом "Элегантная
обитель у реки". Господин д-р Блорна, как юрист, консультирующий
промышленные фирмы, госпожа д-р Блорна, как архитектор, были знакомы с
проектом. Вместе с господином д-ром Блорной мы высчитали стоимость,
проценты и размеры постепенного погашения долга за двухкомнатную квартиру
с кухней и ванной на восьмом этаже, и, так как 7 тысяч марок сбережений у
меня было, а на 30 тысяч марок кредита супруги Блорна дали поручительство,
я смогла уже в начале 1970 года въехать в свою квартиру. Мой минимальный
месячный взнос вначале составлял около 1100 марок, но, поскольку супруги
Блорна не вычитали у меня за питание, госпожа Блорна каждый день даже
совала мне какую-нибудь еду и питье, я могла жить очень экономно и
погашать свой кредит даже быстрее, чем мы сперва рассчитали. Четыре года я
веду у них хозяйство, мой рабочий день начинается в семь утра и
заканчивается в 16:30, когда я управляюсь с уборкой, покупками,
приготовлением ужина. Я забочусь также обо всем белье. Между 16:30 и 17:30
я занимаюсь собственными домашними делами и потом еще 1,5-2 часа обычно
работаю у пенсионеров Хиперцев. За работу в субботу и воскресенье я в
обоих домах получаю дополнительную плату. В свободное время я при случае
работаю у ресторатора Клофта или помогаю на приемах, вечерах, свадьбах,
званых обедах, балах, чаще всего как нанятая на свободных началах экономка
с оплатой за всю работу в целом, на свой риск, иной раз по поручению фирмы
"Клофт". Я занимаюсь калькуляцией, организацией, при случае работаю
кухаркой или официанткой. Мои доходы брутто в среднем составляют 1800-2300
марок в месяц. В финансовом управлении я считаюсь человеком свободной
профессии. Налоги и страховки я выплачиваю сама. Все бумаги - налоговые
декларации и т.п. - мне составляют бесплатно в конторе Блорны. С весны
1972 года я владею "фольксвагеном" выпуска 1968 года, который мне продал
по сходной цене работавший в фирме "Клофт" повар Вернер Клормер. Мне стало
трудно добираться общественным транспортом до различных, к тому же
меняющихся мест работы. С машиной я получила возможность работать на
приемах и празднествах, проводившихся в отдаленных отелях".

[belkafoto.livejournal.com]

Эта часть допроса продолжалась с 10:45 до 12:30 и - после часового
перерыва - с 13:30 до 17:45. В обеденный перерыв Блюм отказалась от кофе и
бутербродов с сыром за счет полицейского управления, и усиленные уговоры
явно расположенных к ней госпожи Плецер и ассистента Мединга тоже ни к
чему не привели. Как говорил Гах, она, очевидно, не могла рассматривать
раздельно служебное и личное, понять необходимость допроса. Когда
Байцменне, с расстегнутым воротничком и расслабленным узлом галстука,
поглощавший с аппетитом кофе и бутерброды, похожий на доброго папашу,
действительно повел себя по отношению к Блюм по-отечески, она настояла на
том, чтобы ее отвели в камеру. Оба полицейских, приставленных для ее
охраны, потом тоже пытались предложить ей кофе и хлеб, но она упрямо
качала головой, сидя на нарах, курила сигарету и, морща нос, гримасами
всячески выказывала отвращение к заблеванному унитазу в камере. Позднее
она поддалась уговорам госпожи Плецер и обоих молодых полицейских и
позволила пощупать пульс, оказавшийся нормальным, снизошла до разрешения
принести из соседнего кафе песочное пирожное и чашку чая, настояв на том,
что сама это оплатит, хотя один из молодых полицейских, охранявший утром
дверь ее ванной, пока она одевалась, изъявил готовность "угостить ее".
Мнение обоих полицейских и госпожи Плецер о Катарине Блюм в связи с этим
эпизодом: лишена чувства юмора.

[belkafoto.livejournal.com]

Продолжительность допроса объясняется тем, что Катарина с поразительной
педантичностью контролировала каждую формулировку, просила зачитывать
каждую фразу, заносимую в протокол. Например, упомянутая в последней
главке "назойливость" сперва вошла в протокол как "нежности", то есть в
первоначальной редакции говорилось, что "господа становились "нежными".
Это вызвало возмущение и энергичный протест Катарины. Дошло до настоящей
дискуссии по поводу этих определений между нею и прокурорами, между нею и
Байцменне, так как Катарина утверждала, что нежности - это действие
двустороннее, в то время как назойливость - одностороннее, а именно
последнее всегда имело место. Когда господа заявили, будто все это не
столь уж важно и она сама виновата, что допрос так затянулся, она сказала,
что протокола, где вместо назойливости будут значиться нежности, она не
подпишет. Разница имеет для нее решающее значение, и одна из причин ее
разрыва с мужем как раз с тем и связана, что он никогда не бывал нежен, а
всегда только назойлив.
Подобные дискуссии возникли и в связи со словом "добры" применительно к
супругам Блорна. В протоколе стояло: "были любезны по отношению ко мне".
Блюм настаивала на слове "добры", а когда ей вместо него предложили
"добродушны", поскольку "добры" звучит так старомодно, она возмутилась и
заявила, что любезность и добродушие не имеют ничего общего с добротой, а
именно ее она ощущала в отношении к ней Блорнов.

[belkafoto.livejournal.com]

Но тут грубо вмешался Байцменне: "Стало быть, вы знаете
Геттена уже два года".
Это заявление ошеломило Катарину, она не нашлась, что ответить, только
смотрела, качая головой, на Байцменне, а когда она удивительно робко
пролепетала: "Нет же, нет, я только вчера познакомилась с ним", это
прозвучало не очень убедительно. В ответ на требование назвать имя
визитера она "чуть ли не с испугом" покачала головой и отказалась дать
показания на сей счет. Тогда Байцменне снова повел себя по-отечески и стал
уговаривать ее, сказав, что ведь нет ничего дурного, если она имеет друга,
который - и тут он совершил непоправимую психологическую ошибку - был с
нею не назойлив, а, возможно, нежен; она ведь в разводе и не обязана
соблюдать верность, и это даже не предосудительно, если - третья
непоправимая ошибка! - неназойливая нежность, может быть, приносила
определенные материальные блага. Это окончательно испортило дело. Катарина
Блюм отказалась отвечать на вопросы и потребовала доставить ее в камеру
или домой. К удивлению всех присутствующих, Байцменне мягко и устало -
было уже 20:40 - заявил, что прикажет служащему отвезти ее домой. Но когда
она встала, быстро собрала сумочку, косметичку и пластиковый пакет, он
неожиданно и жестко спросил: "А каким образом он ночью выбрался из дома,
ваш нежный Людвиг? Все входы и выходы охранялись; вы знаете какой-то путь
и показали его, и я это выведаю. До свидания".

[belkafoto.livejournal.com]

Мединг, ассистент Байцменне, отвозивший Катарину домой, говорил потом,
что он очень обеспокоен состоянием молодой женщины и боится, как бы она
чего-нибудь не сделала с собой; она совершенно разбита, подавлена, но, как
ни странно, именно в этом состоянии у нее обнаружилось или развилось
чувство юмора. Когда они ехали по городу, он шутливо сказал: "Как славно
было бы где-нибудь просто, без всяких задних мыслей, выпить сейчас рюмочку
и потанцевать", на что она кивнула и ответила, что это было бы недурно,
вероятно, даже славно, а когда он у ее дома предложил проводить ее наверх
до дверей квартиры, она саркастически сказала: "Ах, лучше не надо, вы же
знаете, у меня достаточно визитеров, но все равно спасибо".
Весь вечер и полночи Мединг пытался убедить Байцменне, что Катарину
Блюм надо арестовать - ради ее безопасности. Байцменне даже спросил, не
влюблен ли он, на что он ответил: нет, она только нравится ему, и она его
ровесница, и он не верит в теорию Байцменне о большом заговоре, в котором
замешана Катарина.
О чем он не рассказал и что тем не менее стало известно Блорне от
госпожи Вольтерсхайм - о двух советах, которые он дал Катарине, провожая
ее все-таки через вестибюль к лифту; эти два довольно деликатных совета,
смертельно опасные для него и его коллег, могли бы ему дорого обойтись;
стоя около лифта, он сказал Катарине: "Не прикасайтесь завтра к телефону и
не раскрывайте газеты", причем неясно, имел он в виду ГАЗЕТУ или просто
газеты.

[belkafoto.livejournal.com]

Он еще никогда не имел дела с газетами, тем более с ГАЗЕТОЙ, и когда
этот субъект уехал на своем "порше", Блорна отстегнул лыжи и понял, что с
отпуском покончено. Он поднялся на балкон к Труде, которая, закутавшись в
одеяла, нежилась в полудреме на солнце. Он ей все рассказал. "Позвони же",
- сказала Труда, и он пытался позвонить, три раза, четыре, пять раз, но
все время слышал одно и то же: "Абонент не отвечает". Вечером в
одиннадцать часов он снова пытался позвонить, но опять никто не ответил.
Он много пил и плохо спал.


"Да, - сказала Катарина, и с этого момента ее показания стали
заноситься в протокол, в виде которого и существуют, - верно, я сейчас
быстро про себя подсчитала, это составляет более 30 километров в день. Я
никогда не задумывалась над этим, никогда не прикидывала и затраты, но
иной раз я ездила просто так, просто вперед, без цели, то есть цель как-то
сама собой возникала, то есть я ехала в каком-нибудь направлении, которое
определялось просто само по себе: на юг в направлении Кобленца, или на
запад в направлении Ахена, или вниз к Нижнему Рейну. Не каждый день. Я не
могу сказать, как часто и на какие расстояния. Большей частью когда шел
дождь, и у меня был свободный вечер, и я была одна. Нет, вношу поправку в
свое показание: только когда шел дождь, я ездила; точно не знаю - почему.
Должна сказать, что иной раз, когда мне не нужно было ехать к Хиперцам и
не случалось разовой работы, я уже в пять часов была дома и мне нечего
было делать. Мне не хотелось часто ездить к Эльзе, в особенности с тех
пор, как она так подружилась с Конрадом, а одной идти в кино для
незамужней женщины довольно рискованно. Иногда я заходила в церковь, не по
религиозным причинам, а потому, что там можно спокойно посидеть, но в
последнее время и в церквах пристают - не только прихожане. Конечно, у
меня есть несколько друзей - например, Вернер Клормер, у которого я купила
"фольксваген", и его жена, и еще другие служащие Клофта, но приходить
одной довольно трудно и чаще всего неприятно, тем более если не
обязательно, а лучше сказать - не безоговорочно, принимаешь всерьез
знакомство или ищешь его. Лучше уж сесть в машину, включить радио и
поехать куда глаза глядят, но всегда - по проселочным дорогам, всегда - в
дождь, больше всего мне нравились проселочные дороги, обсаженные
деревьями; иной раз я доезжала до Голландии или Бельгии, выпивала там кофе
или пива и ехала обратно. Да. Я это поняла только теперь, когда вы
спросили меня. И если вы спросите, как часто, я скажу: два-три раза в
месяц, иногда реже, а иногда даже чаще, и обычно это продолжалось
несколько часов, пока я в девять или в десять, а то и около одиннадцати
возвращалась, до смерти уставшая, домой. Возможно, сказывался и страх; я
знаю много незамужних женщин, которые вечером перед телевизором в одиночку
напиваются допьяна".

[belkafoto.livejournal.com]

Нам
нетрудно установить, у какого ювелира это кольцо куплено или украдено, но
я хочу предоставить вам шанс, ибо считаю вас не прямой преступницей, а
только наивной и немножко романтичной женщиной. Как вы мне - нам -
объясните, что вы - вы, которая известна как недотрога, прямо-таки
неприступная особа, прозванная знакомыми и друзьями "монашенкой",
избегающая дискотек, потому что там беспутничают, разошедшаяся с мужем,
так как он стал "назойливым", - как же вы нам объясните, что,
познакомившись с этим Геттеном якобы только позавчера, вы в тот же день,
можно сказать - не присев, ведете его к себе домой и там очень быстро
вступаете с ним - ну, скажем так - в интимные отношения? Как вы это
назовете? Любовью с первого взгляда? Влюбленностью? Нежностью?
Согласитесь, тут какая-то неувязка, и она никак не может снять подозрения.

и в
Катарине ожила радость, доставленная ей ночным событием: Людвиг позвонил
ей, позвонил оттуда! Он был так мил, что она ничего не рассказала ему о
своем злоключении, чтобы у него не возникло чувства, будто он причина
каких-то бед. Они и сейчас не говорили о любви, это она ему категорически
- еще когда они ехали в машине к ней домой - запретила. Нет-нет, у нее все
в порядке, конечно же, она бы предпочла быть у него, с ним, навсегда или
по крайней мере надолго, конечно, лучше даже навечно, она за время
карнавала отдохнет и никогда больше не будет танцевать с другим мужчиной,
кроме как с ним, и всегда только по-южноамерикански и только с ним, и как
у него там все сложилось. Он очень хорошо устроен и обеспечен, и,
поскольку она запретила ему говорить о любви, он все-таки хочет сказать,
что она ему очень-очень-очень нравится и когда-нибудь - когда, он пока не
знает, может быть, через несколько месяцев, или через год, или даже через
два года - он заберет ее, куда - он пока не знает. Ну, и в том же духе -
как обычно разговаривают по телефону люди, питающие друг к другу глубокую
нежность. Ни слова об интимных делах, тем более о том событии, которому
Байцменне (или, что кажется все более вероятным, Гах) дал такое грубое
определение. И все в том же духе. То, что говорят друг другу люди,
исполненные нежности. Довольно долго. Десять минут. Может быть, даже
больше, сказала Катарина Эльзе.

[belkafoto.livejournal.com]

Во избежание недоразумений надо сказать, что как Эльза Вольтерсхайм,
так и Блорны знали, разумеется, что Катарина действительно нарушила закон
тем, что помогла Геттену исчезнуть незамеченным из ее квартиры;
способствуя его бегству, она становилась соучастницей определенных
преступлений, пусть даже и не зная в данном случае, каких именно! Эльза
Вольтерсхайм твердила ей об этом незадолго до того, как госпожа Плецер
увела обеих на допрос. Блорна воспользовался первым же случаем, чтобы
растолковать Катарине наказуемость ее действий. Ни перед кем не надо
скрывать и того, что Катарина сказала госпоже Вольтерсхайм о Геттене:
"Боже мой, он как раз тот, кого я должна была встретить, я бы вышла за
него замуж и родила ему детей - пусть даже пришлось бы ждать годы, пока он
выйдет из кутузки".

Затем Катарину Блюм отвели в камеру. От строгой охраны отказались,
к ней приставили лишь молодую невооруженную сотрудницу полиции, Ренату
Цюндах, которая потом рассказала, что Катарина Блюм в течение всего
времени, то есть приблизительно два с половиной часа, только и делала, что
читала и перечитывала ГАЗЕТУ. Она отказалась от чая, хлеба, от всего - не
агрессивно, а "почти дружелюбно, но с какой-то апатией". Всякие разговоры
о моде, фильмах, танцах, которые она. Рената Цюндах, заводила, чтобы
отвлечь Катарину, не были поддержаны.
Потом, чтобы помочь этой Блюм, прямо-таки с ожесточением вцепившейся в
ГАЗЕТУ, она временно передала охрану коллеге Хюфтену и принесла из архива
сообщения других газет, в которых вполне объективно говорилось об
обстоятельствах дела и допросе Блюм, о ее возможной роли. На третьей,
четвертой полосах - краткие сообщения, где даже фамилия Блюм приводилась
не полностью, а говорилось лишь о некой Катарине Б., домашней работнице.
"Обозрение", например, дало десятистрочную информацию, без фотографии
разумеется, где говорилось о злополучном стечении обстоятельств некой
абсолютно незапятнанной особы. Все это - а ей принесли пятнадцать газетных
вырезок - ее не утешило, она только сказала: "Да кто это читает? Все, кого
я знаю, читают ГАЗЕТУ!"

[belkafoto.livejournal.com]

Катарина всегда была
трудолюбивой, честной, немножко пугливой, вернее - запуганной, девушкой, в
детстве даже набожной и благочестивой. Но потом ее мать, уборщицу церкви в
Геммельсбройхе, неоднократно уличали в бесчестности, а однажды даже
поймали на месте преступления - вместе со служкой она распивала в ризнице
церковное вино. Это раздули в "оргию" и устроили скандал, а приходский
священник в школе стал плохо обращаться с Катариной. Да, госпожа Блюм,
мать Катарины, была очень неустойчивой особой, временами предавалась
запою, но надо представить себе этого вечно брюзжащего, болезненного
человека - отца Катарины, который вернулся с войны полнейшей развалиной,
затем озлобившуюся мать и, можно сказать, злополучного брата. Ей известна
также история неудачного брака Катарины. Она с самого начала ей не
советовала, Бреттло, да простят ей это выражение, типичный слизняк,
ползающий на брюхе перед всеми светскими и церковными властями, к тому же
отвратительный хвастун. Брак Катарины был бегством из кошмарной домашней
атмосферы, и, как только она избавилась от этой атмосферы и от опрометчиво
заключенного брака, она, как известно, стала превосходным человеком.

В тот вечер, в
среду, 20 февраля 1974 года, мы обе, Клаудия и я, находились в некотором
затруднении. Мы обещали тете Эльзе привести на небольшой праздник наших
приятелей, потому что иначе будет не хватать партнеров. Но мой друг,
который служит сейчас в бундесвере, точнее сказать - в саперных частях,
неожиданно был опять назначен в наряд, и, хотя я советовала ему просто
сбежать, мне не удалось уговорить его, потому что он уже неоднократно
сбегал и боялся крупных дисциплинарных взысканий. Друг Клаудии к тому
времени был настолько пьян, что нам пришлось уложить его в постель. И мы
решили пойти в кафе "Полькт" и подцепить там каких-нибудь симпатичных
парней, потому что не хотели осрамиться перед тетей Эльзой. В карнавальный
сезон в кафе "Полькт" всегда оживленно. Там встречаются до и после балов,
до и после заседаний, и можно быть уверенной, что всегда найдешь много
молодых людей. К вечеру настроение в кафе "Полькт" было уже очень
приподнятым. Этот молодой человек, о котором я только сейчас узнала, что
его зовут Людвигом Геттеном и он разыскивается как опасный преступник, два
раза пригласил меня потанцевать, и во время второго танца я спросила, не
хочет ли он пойти со мной на вечеринку. Он тут же с радостью согласился.
Он сказал, что находится здесь проездом, нигде не остановился, не знает
даже, где ему провести вечер, и с удовольствием пойдет со мною. Как раз
когда я, можно сказать, договорилась с этим Геттеном, Клаудия танцевала
рядом со мной с каким-то мужчиной в костюме шейха, и они, должно быть,
слышали наш разговор, потому что шейх, которого, как я позднее узнала,
зовут Карлом, сразу же в шутливо-робком тоне спросил, не найдется ли на
этой вечеринке местечко и для него, он тоже одинок и толком не знает, куда
деться. Ну, мы, стало быть, достигли своей цели и вскоре после этого
поехали к тете Эльзе в Людвиговой - простите, я имею в виду господина
Геттена - машине. Это был "перше", не очень удобный для четырех
пассажиров, но путь ведь был недальний. На вопрос, знала ли Катарина Блюм,
что мы пойдем в кафе "Полькт" кого-нибудь подцеплять, я отвечаю: да. Я
утром позвонила Катарине на квартиру адвоката Блорны, где она работает, и
рассказала, что нам с Клаудией придется прийти одним, если мы кого-нибудь
не найдем. Сказала я и о том, что мы пойдем в кафе "Полькт". Она была
против и сказала, что мы слишком доверчивы и легкомысленны. Катарина ведь
строгая в этих делах. Тем более меня удивило, что она почти сразу же
полностью завладела Геттеном и весь вечер с ним танцевала, будто они век
знакомы".

[belkafoto.livejournal.com]

Удивительно, что ни госпожа В., ни Конрад Б. не удивились и даже и не
подумали вмешаться, когда Катарина подошла к небольшому домашнему бару в
гостиной, вынула бутылки хереса, виски, красного вина и початую бутылку
вишневого сиропа и без особого волнения стала швырять их в незапятнанные
стены, о которые они разбивались.
То же самое она сделала в маленькой кухне, использовав для этой цели
кетчуп, салатный соус, уксус, острый соус для приправы. Надо ли добавлять,
что то же она сотворила в ванной с тюбиками и флаконами крема, пудрой,
порошками, солями для ванны, а в спальне - с флаконом одеколона?
Действовала она при этом планомерно, а вовсе не взволнованно, так
убежденно и так убедительно, что Эльза В. и Конрад Б. ничего не
предпринимали, чтобы ее остановить.

[belkafoto.livejournal.com]

Ты наверняка уже не помнишь, что в моей спальне висел план всей
системы отопления, вентиляции, канализации и проводок "Элегантной обители
у реки". Шахты отопления помечены на нем красным цветом, вентиляции -
синим, кабельные линии - зеленым, канализация - желтым. Этот план
настолько привлекал к себе Катарину - ведь она сама такая аккуратная, все
планирующая, почти гениально планирующая особа, - что она подолгу стояла
перед ним и то и дело спрашивала о значении линий на этой "абстрактной
картине", как она его называла, и я готова была раздобыть и подарить ей
копию. Слава богу, что я этого не сделала; представь себе, что было бы,
если бы у нее нашли копию плана, - хорошенькая база была бы подведена под
теорию заговора, перевалочного пункта под сочетание: красная Труда и
бандиты - Катарина и визитеры. Такой план был бы, конечно, идеальным
руководством для всех сортов любителей незримо поживиться чужим добром или
чужим теплом. Я сама ей объяснила, какой высоты различные переходы, где
при разрыве труб и проводок можно пройти во весь рост, где - согнувшись, а
где и ползком. Так, и только так, этот милый молодой джентльмен, о чьих
нежностях ей остается теперь только мечтать, мог улизнуть от полиции, и
если он действительно грабитель банков, он разгадал эту систему. Возможно,
и господин визитер входил и выходил тем же путем. Для этих современных
жилых кварталов требуются совсем иные методы наблюдения, чем для
старомодных доходных домов. Подскажи это при случае полиции или
прокуратуре.

[belkafoto.livejournal.com]

В этом близком
ей, дружески настроенном кругу, в комнате Эрвина Клоога, она откровенно
говорила и о своем отношении к Штройбледеру: однажды после вечера у
Блорнов он подвез ее домой, проводил до самых дверей, потом, хотя она
категорически, чуть ли не с отвращением, запретила это, зашел, попросту
вставив ногу в двери, в квартиру. Ну, он, конечно, пробовал быть
назойливым, вероятно, был оскорблен тем, что она вовсе не считала его
неотразимым, и в конце концов - уже после полуночи - ушел. Начиная с этого
дня он прямо-таки преследовал ее, все время приходил, присылал цветы,
писал письма, несколько раз ему удавалось проникнуть к ней в квартиру, и
однажды он просто навязал ей кольцо. Это все. Она потому не призналась в
его визитах и не выдала его фамилии, что считала невозможным объяснить
допрашивающим чиновникам, что ничего, ну совершенно ничегошеньки, даже
одного-единственного поцелуя между ними не было. Кто же поверит, что она
устояла перед таким человеком, как Штройбледер, который не только
состоятелен, но в политических, экономических и научных кругах чуть ли не
знаменит своим неотразимым очарованием, почти как киноартист, и кто же
поверит домашней работнице, что она устояла перед киноартистом, причем из
соображений не морали, а вкуса. Он ничуть ее не привлекает, и всю эту
историю с визитером она считает отвратительнейшим вторжением в сферу,
которую она не потому не хочет назвать интимной, что это можно неправильно
понять, - ведь между нею и Штройбледером не было даже намека на
интимность, - а потому, что он поставил ее в положение, которое она
никому, а уж тем более целой допрашивающей команде не могла бы объяснить.

[belkafoto.livejournal.com]

Но в конечном счете - и тут она рассмеялась - она все же испытывала к нему
определенную благодарность, ибо ключ от его дома был важен для Людвига или
по крайней мере его адрес, так как - тут она снова рассмеялась - Людвиг
наверняка и без ключа проник бы туда, но ключ, конечно, облегчил дело, а
она знала, что во время карнавала вилла будет пустовать, поскольку как раз
двумя днями раньше Штройбледер опять ужасно надоедал ей, прямо-таки
преследовал и предложил провести там конец карнавальной недели, прежде чем
он дал согласие участвовать в конференции в Бад-Б. Да, Людвиг ей сказал,
что полиция его разыскивает, но только он сказал, что дезертировал из
бундесвера, собирается бежать за границу, и - она в третий раз рассмеялась
- ей доставило удовольствие собственноручно отправить его в отопительную
шахту и показать запасный выход, который в конце "Элегантной обители у
реки" на углу Хохкеппельштрассе выводит на свет божий. Нет, она правда не
думала, что полиция следит за нею и Геттеном, она смотрела на это как на
своего рода романтическую игру, и только утром - Людвиг действительно ушел
в шесть часов - ей дали почувствовать, насколько все серьезно. Видно было,
что она испытывает облегчение от того, что Геттен арестован; теперь,
сказала она, он не сможет больше натворить глупостей. Она все время
пребывала в страхе, так как в этом Байцменне есть что-то зловещее.

[belkafoto.livejournal.com]

Самая большая забота Блорны - уговорить Катарину сказать на суде, что
решение отомстить Тетгесу - причем никоим образом не с намерением убить, а
только напугать - она приняла лишь в воскресенье утром. Правда, в субботу,
приглашая его на интервью, она намеревалась недвусмысленно высказать ему
свое мнение и обратить его внимание на то, что он натворил с нею и ее
матерью, но убивать она не собиралась и в воскресенье, даже после
прочтения статьи в ВОСКРЕСНОЙ ГАЗЕТЕ. Следовало избежать впечатления,
будто Катарина целыми днями планировала убийство и планомерно его
осуществила. Он пытается объяснить Катарине, утверждающей, что уже после
прочтения первой статьи у нее возникли _мысли об убийстве_, что у многих,
в том числе и у него, иной раз возникают мысли об убийстве, но есть
разница между мыслями об убийстве и планированным убийством. И еще его
беспокоит, что Катарина до сих пор не чувствует раскаяния и потому не
сможет его обнаружить и перед судом. Она вовсе не удручена, а в какой-то
мере даже счастлива, что живет "в таких же условиях, как и милый Людвиг".
Она считается образцовой заключенной, работает на кухне, и, если начало
судебного разбирательства отложится, ее переведут в хозяйственный отдел
(экономический); но там, как удалось узнать, ее ждут вовсе не с восторгом,
а с опаской - как в аппарате управления, так и в среде арестантов - из-за
ее репутации честного человека, и слухи о том, что весь срок своего
заключения - а предполагают, что обвинение потребует пятнадцать лет, но
получит она от восьми до десяти лет, - Катарина проработает по
хозяйственному ведомству, распространились по всем тюрьмам как страшное
известие. Вот и видно: честность в сочетании с умением планировать нигде
не желательна, даже в тюрьмах и даже в управлении.

[belkafoto.livejournal.com]

Как доверительно сообщил Гах Блорне, обвинение Геттена в убийстве,
вероятно, нельзя будет доказать, и потому не будет и предъявлено. Однако
считается доказанным, что он не только дезертировал из бундесвера, но и
нанес значительный ущерб (также и материальный, не один лишь моральный)
этому благословенному органу. Не ограбил банк, а полностью обчистил сейф,
содержавший жалованье для военнослужащих двух полков и значительные
денежные запасы; кроме того, подделал балансовую ведомость и украл оружие.
Ну, надо полагать, он тоже получит от восьми до десяти лет. Таким образом,
он выйдет на свободу лет тридцати четырех, Катарина - тридцати пяти, и она
в самом деле строит планы на будущее: она рассчитывает, что ко времени
освобождения ее капитал даст значительные проценты и тогда она сможет
"где-нибудь, конечно не здесь", открыть "ресторан с кулинарией". Вопрос,
может ли она считаться невестой Геттена, вероятно, будет решаться не на
более высоком, а на самом высоком уровне. Соответствующие ходатайства
составлены и совершают свой долгий путь по инстанциям. Кстати, телефонные
контакты, которые Геттен установил с виллы Штройбледера, ведут только к
служащим бундесвера или их женам, среди них офицеры и офицерские жены.
Скандал, видимо, будет среднего размера.

[belkafoto.livejournal.com]

В то время как Катарина почти безмятежно, ограниченная лишь в свободе,
глядит на свое будущее, Эльза Вольтерсхайм впадает во все большее
ожесточение. Ее очень задело, что бросили тень на ее мать и покойного
отца, считавшегося жертвой сталинизма. У Эльзы Вольтерсхайм можно
обнаружить усилившиеся общественно враждебные тенденции, смягчить которые
не удается даже Конраду Байтерсу. Поскольку Эльза специализировалась
главным образом по части холодных закусок - как в области калькуляции, так
и приготовления и контроля, - ее агрессивность обращается главным образом
на гостей званых вечеров, будь то иностранные или отечественные
журналисты, промышленники, профсоюзные деятели, банкиры или
высокопоставленные чиновники. "Иной раз, - сказала она на днях Блорне, -
мне приходится силком сдерживать себя, чтобы не швырнуть какому-нибудь
субчику на фрак миску с картофельным салатом или опрокинуть какой-нибудь
потаскухе в декольте поднос с ломтиками семги - пусть они наконец узнают,
что такое страх. Представили бы они себе, как выглядят со стороны, с нашей
стороны: как они стоят с разинутыми ртами, лучше сказать - пастями, и как
сразу толпой набрасываются, конечно же, на бутерброды с икрой, а то еще
есть типы - даже миллионеры или жены миллионеров, - которые набивают себе
карманы сигаретами, спичками и печеньем. А в другой раз они еще приносят
какие-то пластмассовые сосуды, в которых утаскивают с собой кофе; и все
это, все-все ведь как-то оплачивается из наших налогов, так или иначе.
Есть типы, которые экономят на завтраке или обеде и, как коршуны,
накидываются на закуски, но я, конечно, не хотела бы обидеть коршунов".

[belkafoto.livejournal.com]

Прокурор Гах уже доверительно шепнул друзьям то, чего самому Блорне
сказать еще не решился: по всей вероятности, его как защитника отклонят -
ввиду его очевидной пристрастности. Что будет дальше, чем это кончится?
Что станется с Блорной, если он лишится возможности навещать Катарину и -
не стоит больше скрывать! - держать ее за ручку. Нет сомнений: он ее
любит, она его - нет, у него нет ни малейшей надежды, ибо все, все отдано
ее "милому Людвигу"! И надо добавить, что "держать за ручку" означает
здесь действие одностороннее, оно заключается лишь в том, что, когда
Катарина передает ему документы, или записи, или документальные записи, он
задерживает ее руку несколько дольше - возможно, на три, четыре, ну, не
больше пяти десятых секунды, - чем принято. Черт возьми, ну как тут
создашь гармонию, если даже его горячее расположение к Катарине не может
заставить его - скажем же это наконец - несколько чаще мыться. Его не
утешает даже тот факт, что он, он один, установил происхождение оружия,
которым было совершено преступление, чего не удалось ни Байцменне, ни
Медингу, ни их помощникам. Ну, "установил", возможно, и не совсем точное
слово, поскольку имеется в виду добровольное признание Конрада Байтерса,
который как-то заметил, что он старый нацист и, возможно, только благодаря
этому на него до сих пор не обращали внимания. Был он в свое время
политическим руководителем в Куире и кое-что смог тогда сделать для матери
Эльзы Вольтерсхайм, ну а пистолет - это старый служебный пистолет, который
он спрятал, но по глупости однажды показал Эльзе и Катарине; как-то они
даже отправились втроем в лес и устроили там стрелковые упражнения;
Катарина оказалась очень хорошим стрелком, она объяснила, что еще молодой
девушкой прислуживала за столом в кружке стрелков и ей иногда позволяли
палить из ружья. А в ту субботу вечером она попросила у него ключ от
квартиры, сказав, что ей хочется побыть одной, ее же квартира для нее
мертва, мертва... однако в субботу она все же осталась у Эльзы и, должно
быть, пистолет взяла в его квартире в воскресенье, когда после завтрака и
чтения ВОСКРЕСНОЙ ГАЗЕТЫ поехала, переодевшись бедуинкой, в этот треклятый
журналистский кабак.

[belkafoto.livejournal.com]

"В журналистский погребок я пошла лишь затем, чтобы поглядеть на него.
Мне хотелось знать, как такой человек выглядит, какие у него повадки, как
он говорит, пьет, танцует - этот человек, который разрушил мою жизнь. Да,
я сначала зашла в квартиру Конрада и взяла пистолет, даже сама зарядила
его. Когда мы были однажды в лесу, я попросила показать, как это делается.
В погребке я прождала полтора или два часа, но он не пришел. Я решила:
если он окажется уж очень противным, то не пойду давать ему интервью, и
если бы я прежде увидела его, то и не пошла бы. Но он не пришел в кабачок.
Чтобы избежать приставаний, я попросила хозяина - его зовут Петер
Краффлун, мы вместе иногда работали по найму, он был обер-кельнером, - я
попросила его разрешить мне поработать за стойкой. Петер, конечно, знал,
что про меня писала ГАЗЕТА, он обещал подать мне знак, если появится
Тетгес. Время-то карнавальное, и меня несколько раз приглашали танцевать,
но Тетгес все не появлялся, и я занервничала, так как не хотела
встретиться с ним неподготовленной. Ну, и в двенадцать я поехала домой, с
души воротило, так изгажена и измарана была квартира. Но ждать пришлось
всего несколько минут, пока позвонили в дверь, - как раз хватило времени
отвести предохранитель пистолета и положить его наготове в сумочку. И тут
позвонили, я открыла, он стоял уже у двери, я же думала, что он позвонил
снизу и у меня будет еще несколько минут, но он поднялся на лифте, и вот
он стоял передо мной - я испугалась. Я сразу увидела, что он свинья,
настоящая свинья. К тому же красавчик. Таких обычно называют красавчиками.
Да вы ведь видели фотографии. Он сказал: "Ну, Цветочек [фамилия Блюм
созвучна слову Blume - цветок], чем мы сейчас займемся?" Я не произнесла
ни слова, отступила в комнату, он вошел следом за мной и сказал: "Ну что
ты смотришь так растерянно, мой Цветик, я предлагаю сперва поразвлечься".
Тем временем я уже взялась за сумочку, а он подступился к моему платью, и
я подумала: поразвлечься - что ж, пожалуйста, вынула пистолет и тут же
выстрелила в него. Два раза, три раза, четыре. Не знаю точно - сколько. Вы
можете прочесть об этом в полицейском отчете. Не думайте, что для меня в
новинку, чтобы мужчина хватался за мое платье, - если вы с тринадцати лет,
а то и раньше, работаете прислугой, вы кое-чего насмотрелись. Но _этот_
парень, да еще и "поразвлечься", и я подумала: хорошо, сейчас я тебя
развлеку. Он, конечно, не ожидал этого и с полсекунды так удивленно
смотрел на меня, ну прямо как в кино, когда в кого-то вдруг неожиданно
стреляют. Потом он упал, я думаю, он был уже мертвый. Я бросила около него
пистолет и вышла, спустилась на лифте вниз и вернулась в кабачок;