и сорвать маску

[arbeka]

и сорвать маску

"Вскоре преступник вновь врывается к ней, избивает и пытается изнасиловать, Мишель удаётся ранить его и сорвать маску — это её сосед.

«Она» (фр. Elle) — фильм-триллер Пола Верховена, вышедший в 2016 году
Бюджет 9 млн € Сборы 12,5 млн $

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Кино (https://www.livejournal.com/category/kino?utm_source=frank_comment), Криминал (https://www.livejournal.com/category/kriminal?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Изначально фильм собирались снимать в США, однако Пол Верховен столкнулся с трудностями в поиске актрисы на главную роль. Николь Кидман, Шэрон Стоун, Джулианна Мур и Дайан Лэйн предложение сыграть в фильме отклонили. Какое-то время Верховен подумывал о том, чтобы пригласить на главную роль Марион Котийяр или Кэрис ван Хаутен. Как рассказывал сам режиссёр, почти все актрисы отказывались сразу же по прочтении сценария, даже не подождав нескольких дней, как это обычно делается. Не сумев найти актрису в Голливуде, Верховен решил перенести работу над фильмом во Францию. Как он сам рассказывал впоследствии, актриса Изабель Юппер прочла роман Филиппа Джиана, по которому должен был сниматься фильм, а затем позвонила автору сценария и продюсеру будущего фильма и сказала, что хочет в нём сыграть. По словам Верховена, ему казалось, что из всех американских актрис только Дженнифер Джейсон Ли обладала смелостью согласиться сниматься в главной роли в фильме "Она".
Прежде чем приступить к съёмкам, Пол Верховен прошёл ускоренные курсы французского языка, чтобы облегчить себе общение со съёмочной группой и актёрами. Он считал это необходимым, потому что французские фильмы по традиции снимают только с французскими съёмочными группами.

[belkafoto.livejournal.com]

Впрочем, Верховен перестраховался и подсунул публике «анамнез». Реминисценции со сценами пережитого в детстве насилия выдаются покадрово, с внушающей навязчивостью. Ненависть к отцу? Возможно. Но серьёзных поводов думать, что аффект был спроецирован на весь гендер, нет. Героиня совершает некоторые пакости, но она привязана к мужу, в ещё большей степени — к сыну… Значит, амбивалентность? Может и так. Но следует помнить, что отклонения в поведении детей психотиков/маньяков больше связаны с психопатоидным радикалом в их наследственности, чем с собственно детскими воспоминаниями.

Нарезка по ходу фильма подростковых фантазий в жанре хентай заигрывает с той частью публики, которая рискует съехать на тройки, если не возьмётся за ум... Сцены насилия холодновато картинны и парадоксальным образом напоминают спасательные операции бэтмена… Много условностей в части соразмерности насилия и его последствий… История с сыном и его младенцем — троллинг политкорректной Европы...
.................
Но живое кино транслирует эмоции взволнованного чем-то автора. Здесь этого нет. А есть хорошая актриса за 60, из которой натужно лепят би-секс-бомбу с проявлениями невротической нимфомании и ещё какой-то мути.

[belkafoto.livejournal.com]

Rape me
«Она» - пример нелогичного абсурдного кинематографа, не в смысле бунюэлевского антибуржуазного абсурда, а именно непродуманной сюжетной бессмыслицы, пародийной попытки повторить ханекеевскую «Пианистку». Насыщая повествование алогичными девиациями, Верховен будто тестирует зрителя на нормальность – насколько тот привержен современному политкорректому миру, реабилитировавшему любое извращение. Выбирая в качестве негласного табу тему изнасилования, постановщик, однако, топит ее в ворохе необязательных деталей и второстепенных персонажей, отягощая шокирующее послание тормозящими его нудными подробностями.

В «Пианистке» Ханеке, вооружившись феминистской логикой Эльфриды Елинек, пытался продемонстрировать, как мир классической культуры фрустрирует личность, награждая ее самыми нелепыми маниями. В фильме «Она» генезис сексуальной неудовлетворенности не показан, хотя эдипова логика психоанализа может в чем-то помочь разобраться в хитросплетениях перверсий героини.

Ненависть к отцу-маньяку направляет ее личность, позволяет ей оттолкнуться в своем развитии от отрицания Отца, как символической функции Закона. В данном случае это обсценный Отец, тот, кто не оправдал возложенных на него функций. Мать в фильме показана как ненасытная самка вполне в соответствии с лакановской логикой, как природа-прорва, неохватная дыра, засасывающая в себя любое сопротивление, бездна Реального.

Между ними, ненавидя Отца и презирая Мать, и развивается героиня как личность, сама становясь фанатичной матерью, она не может воспитать в сыне самостоятельность и постоянно обвиняет его в этом. Окруженная слабыми мужчинами, она мечтает о силе и находит ее в насильнике, в которого влюбляется, хочет его, еще не зная, что насильник – именно он. Сама излучая больное, перверсивное обаяние, она руководит студией по созданию видеоигр, постоянно ратуя за сексуализацию сюжетных мотивов этих игр. Не раз становясь жертвой своих маний, героиня все-таки ищет отца-извращенца в каждом мужчине, готовая ему отдаться в особо жесткой форме. Такова примерно логика эволюции главной героини следуя лакановской системе координат.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот основные линии. Героиня, средней силы и карьерности женщина, подвергается насилию. Но она о нем официально не сообщает, бережет покой насильника, как будто что-то предчувствуя. Забавляется в это же время с престарелым мужем подруги. А сын ее сходится с бесшабашной, огневой девушкой. Бывший муж героини тоже находит себе жизнерадостную, оптимистичную подругу – понятно, лет на 20 моложе. И вот все эти люди общаются друг с другом, как будто чувства у них напрочь отсутствуют, остается только светский пустой слой.

Такие холодные фильмы есть у Озона, но там-то настоящий лед. Там все свысока, безотносительно. А здесь претензии на душевность и глубокие переживания, которые никак с образом героини не сочетаются. Ну например, меня вполне убеждает Нимфоманка, которая от природы такая. Там все понятно. Или Пианистка, имеющая крепкий сдвиг по фазе, с той же гениальной Юппер. Здесь же мотивы поведения героини непонятны, необоснованны. В конце еще лесбийский поворот намечается. Только Альмодовара с его терпимостью к изобретательным и алчущим любви героям не хватало!

В общем, в этом фильме я не разобралась, не приняла его. Интересно, что скажут специалисты. По-моему, это неудача, промах, в основном из-за сценария. Жанр фильма - мелодрама в смешении с полужестким «порно». Хотя в прямом смысле это не порно. Но снято очень хорошо, сцену насилия даже несколько раз повторяют, для удовольствия зрителей.

[belkafoto.livejournal.com]

Глядя на то, что творит высококультурная, умная и утончённо-отталкивающая Мишель, поневоле задумаешься над тем, а есть ли в наше время настоящие жертвы? Прожившая всю жизнь в полубезумном ореоле дочери серийного убийцы, богатая и вполне, как кажется, самодостаточная женщина внезапно ощутила одурманивающую силу власти. Не той, которая позволяет управлять большим коллективом компьютерщиков, а настоящей – власти насилия. Сросшаяся со своими возможностями хозяйка сама не замечает, как хочет ощутить себя доступной, униженной, но оттого лишь более счастливой. Вполне вероятно, полиция смогла бы найти насильника, но зачем это нужно, если садомазохистский сценарий можно повторить ещё раз, а затем ещё? В глазах подонка, поднимающего руку на женщину, внезапно обнаруживается отражение её самой. Той, какой она, вопреки моральным наставлениям матери и требованиям благородного общества, хотела быть всегда. Великолепная в отточенности жестов и мимики игра Изабель Юппер заставляет ужаснуться той легкости, с которой происходит преображение культурной особы в сексуально озабоченную самку. Она забавляется мастурбацией, подсматривая в бинокль за невинными соседскими занятиями, легко меняет образ хозяйки на образ жертвы, и всё ради пьянящего ощущения свободы от каких-либо правил. После успеха с Кэтрин Трамелл, Верхувену удалось воспитать ещё одну, не менее опасную, особь, которая будто ножницами разрезает ткань привычного существования себя и своего пресного окружения. Бывший основным, инстинкт развивается до всепоглощающего.

[belkafoto.livejournal.com]

http://loveread.ec/read_book.php?id=69298&p=1

[belkafoto.livejournal.com]

Я прохожусь пылесосом, собрав самые крупные осколки вазы, там, где упала, – от мысли, что несколько часов назад я лежала здесь с бешено колотящимся сердцем, мне становится нехорошо. И вот, когда я собираюсь налить себе стаканчик, приходит сообщение от Ирен, моей матери, которой семьдесят пять лет и которую я не видела – и не получала от нее вестей – уже месяц. Она пишет, что я ей приснилась, что во сне я звала ее на помощь, – а я ее вовсе не звала.

Венсана, похоже, не вполне убедила моя выдумка. «Твой велосипед в отличном состоянии, – говорит он мне. – Странно все-таки». Я смотрю на него, потом пожимаю плечами. Жози вся пунцовая. Венсан живо хватает ее за руку и заставляет отложить орешки. Она, кажется, поправилась уже килограммов на двадцать.

Они совсем не смотрятся вместе. Ришар, который ничегошеньки в этом не понимает, уверял меня, что такие девушки часто доки в постели – что такое дока в постели? Пока же она ищет трехкомнатную квартиру в сто квадратных метров минимум и в интересующем ее квартале, а такого не найти меньше чем за три тысячи евро.

– Я послал резюме в «Макдоналдс», – говорит он. – Там поглядим.

[belkafoto.livejournal.com]

Я, конечно, продолжаю об этом думать, эти мысли не оставляли меня весь обед. Я спрашиваю себя, выбрали ли меня случайно или выследили, может ли это быть кто-то, кого я знаю. Их разговоры о квартплате, о комнате для ребенка мне неинтересны, но меня восхищает то, что они проделывают – пытаются проделать – этот фокус, состоящий в том, что их проблема становится моей проблемой. Я смотрю на него с минуту, пытаясь представить выражение его лица, если бы я рассказала ему, что со мной случилось сегодня днем.

[belkafoto.livejournal.com]

Кого она встретила? Что за птица этот Ральф – так зовут парня, – который появился в поле зрения и омрачил его?

Я устранила адвоката, который утверждал, что без ума от нее, объявив ее носительницей вируса, потом директора агентства, рассказав ему всю правду о нашей истории – от которой бросает в дрожь, – но они-то хоть не просили ее руки.

Не думаю, что я смогу смириться с такой гротескной ситуацией. Женщина в семьдесят пять лет. Ее свадьба, цветы, медовый месяц. Она смахивает на этих жутких старых актрис, покрытых толстым слоем штукатурки, с силиконовыми грудями – пять тысяч евро за пару, – с блестящими глазами и диким загаром.

Я невольно думаю, что может быть связь между нападением, которому я подверглась, и действиями моего отца. Этим вопросом мы, мать и я, задаемся каждый раз, когда нам выпадает испытание, ведь у нас есть печальный опыт в прошлом: плевков и ударов нам досталось больше, чем кому-либо, просто потому, что мы были его женой и дочерью. Мы в одночасье потеряли всех знакомых, соседей, друзей. Как будто нам клеймо выжгли на лбу.

Мы пережили анонимные звонки, брань среди ночи, похабные письма, вываленную под дверью помойку, надписи на стенах, пинки на почте, унижения в магазинах, разбитые стекла, так что меня уже ничем не удивить. Никто не может поручиться, что все угли погасли, что кто-то где-то и сейчас не вынашивает планы, не готовит следующий удар, который обрушится на нас. Как поверить в случайность?

[belkafoto.livejournal.com]

По дороге я зашла в оружейный магазин и купила защитные газовые баллончики с красным перцем для глаз. Маленькая модель, очень удобная и может служить несколько раз. Я регулярно ими пользовалась, когда была моложе. Была я тогда проворной, не боялась ездить общественным транспортом, да и ловкости мне было не занимать. Научилась с годами уворачиваться, бегала быстро, могла обежать вокруг квартала меньше чем за две минуты. Теперь не то. С этим покончено. К счастью, у меня нет больше никаких причин бегать. Могу даже снова начать курить, кому, собственно, до этого дело?

Выходя, Венсан заявляет, что хочет меня угостить, и мы заходим в бар. Он заказывает гавайское пиво, а я бокал сухого белого вина из Южной Африки. Мы чокаемся за то, что он стал счастливым съемщиком трехкомнатной квартиры в шестьдесят пять квадратных метров, окнами на юг, с маленьким балконом, за которую я выступила поручителем.

– Ты понимаешь, что это значит, Венсан. Осознай, пожалуйста, свою ответственность. Если ты не будешь платить за квартиру, это падет на меня, а я долго не потяну, ты меня слушаешь, это не игрушки, Венсан, и я волнуюсь не только за вас, я имею в виду и себя, и твою бабушку, чья квартплата тоже на мне, ты это знаешь. Венсан, они сейчас на таком взводе, у них муха не пролетит. Они могут заблокировать твой счет одним щелчком пальцев, подать в суд, издержки за который целиком лягут на тебя, прислать судебных исполнителей, унизить тебя, да мало ли что еще. Никогда не забывай, что у людей, спекулирующих на рисе или пшенице, уже достаточно крови на руках, чтобы без колебаний пролить ее еще немного.

И наконец я рассказываю об этом Ришару. О моем жутком приключении.

Он бледнеет, потом встает, чтобы налить себе выпить.

– По-твоему, у меня узкая щель? – спрашиваю я.

Он длинно вздыхает и садится рядом со мной, качая головой. Потом берет мою руку и держит ее в своих, не добавив ни слова.

Если я испытывала когда-либо глубокие чувства к мужчине, то к Ришару, только к нему. Я и вышла за него замуж. Еще и сегодня, сквозь массу мелочей, например, когда он берет меня за руку или ищет мой взгляд с ноткой беспокойства, когда из океана взаимной несовместимости всплывают эти островки приязни, чистого единения, я хорошо слышу отголосок того, чем мы были несколько лет друг для друга.

А так, мы друг друга ненавидим. То есть это он меня ненавидит. Он не способен продавать свои сценарии, вынужден из-за этого работать для телевидения на кошмарных фильмах, на неудобоваримых программах, со всякими придурками, и это якобы отчасти моя вина. Я, послушать его, не делаю того, что надо, не желаю пошевелить и пальцем, не задействую мои связи, я нарочно не хочу ему помочь, да, нарочно и т. д. и т. п. Живым из этого не выйти. Пропасть углубляется.

[belkafoto.livejournal.com]

«Я бы не сказал, что узкая, – роняет он, – и не сказал бы, что нет. Нечто среднее, насколько я знаю».

В воздухе повис намек, но у меня нет желания спать с ним, здесь, сейчас. Мы позволяем себе иной раз, но это случай исключительный. Чтобы желание возникло одновременно – такое случается не каждый день после двадцати лет совместной жизни.

Я смотрю на него и пожимаю плечами. Иногда дать руку недостаточно – этот мужчина еще не всему научился.

Он уставился на меня с гримаской. «Я не подцепила чесотку», – говорю я ему, усмехнувшись. Теперь мне хочется, чтобы он ушел. Вечереет, поблескивает листва. Все могло бы кончиться гораздо хуже. Я не искалечена и не изуродована.

– Во всяком случае, твое отношение к этому не укладывается у меня в голове.

– Да ну? А как, по-твоему, к этому относиться? Ты предпочел бы, чтобы я хныкала? Уехала в санаторий, прошла курс иголок, показалась психотерапевту?

Прошло всего четыре дня. Я закуриваю сигарету. Теперь я лучше понимаю, как все произошло. Я пошла открыть заднюю дверь, услышав мяуканье Марти, еще недоумевала, почему этот глупый кот не обойдет дом, и, полагаю, мужчина его держал, чтобы выманить меня, – а я именно это и сделала, оставила чтение и вышла.

Зато чисто сексуальная часть нападения не оставила у меня вообще никаких воспоминаний. Я была в таком напряжении – напряжении, которое было совокупностью всего, что я пережила до сих пор, спасаясь от травли, развязанной моим отцом, – что мой рассудок отключился и ничего не зафиксировал от самого акта. Так что невозможно сказать что бы то ни было априори, не узнать, как отреагировало мое тело, – не узнать, что мне делать с этим гневом и яростью, которые душат меня.

Мне не больно, я не подавлена. Более или менее раздражена, но это должно пройти. Я не практикую содомию по поводу и без повода, у меня даже немного шла кровь, но ничего страшного. Не густо. Никакого образа не сохранилось. А вот содержание сообщения, его тон – насмешка, обращение на «ты» – и презрительный оборот заставляют меня думать, что речь идет о наказании – наверняка связанном с моей работой или дьявольскими преступлениями отца, – и что это дело рук кого-то, кто меня знает.

[belkafoto.livejournal.com]

Я ушла от Ришара, прежде чем он узнал о моей связи с Робером Вангерловом, потому что не хотела понапрасну причинять ему боль. Причинить боль Ришару никогда не входило в мои намерения. Вообще-то, я думаю, мне было стыдно уже за то, что я сплю с мужем Анны, которая была – и остается – моей лучшей подругой. Но иначе впору было умереть от скуки, иначе впору повеситься, и вот однажды утром перед вами Робер Вангерлов, мужчина совершенно заурядный и бездушный, насквозь прозрачный, улыбающийся слегка глуповатой улыбкой, но вы говорите себе: «Почему бы нет?», вы колеблетесь, распыляетесь на миллиарды нерешительных клеточек, вот так и влипаете в интрижку, белый мужчина с намечающимся животиком, более или менее милый, но скучный, хотя и не самый плохой на свете любовник, но и только.

А на праздники ты будешь здесь? Я еще не знаю. Ничего не решила.

– Мне трудно вырваться в праздники.

– Да, я знаю, что тебе трудно вырваться в праздники, Робер, но ничего страшного. Я понимаю твою ситуацию. Ты же знаешь, я девушка без комплексов.

Я вешаю трубку.

Это просто чудо, что никто не знает про нас с ним. В одном разговоре Анна сказала мне, что выбирала мужчину заурядной внешности, чтобы душа была спокойна. Я оставила это без комментариев.

Мне бы хотелось остаться с ним друзьями, если нам придется порвать, но, честно говоря, я в это не очень верю. Я плохо его знаю, хоть и спала с ним, все равно узнала не лучше, но не думаю, что он хотел бы иметь меня исключительно в друзьях. Такое у меня впечатление. Ришар никогда не поддерживал с ним отношений, кроме самых поверхностных. «И как только ему удалось ее покорить, черт возьми?» Он задает этот вопрос регулярно – особенно когда мы возвращаемся с обеда, куда были приглашены и они и где он тщетно пытался пофлиртовать с нею. «Ах, это тайна, Ришар. Сам знаешь. Почему люди сходятся? Посмотри на нас. Полнейшая тайна, не так ли?»

Этой сцене больше двух лет. Месяц спустя мы расстались, и я наконец вздохнула. Наконец-то одна. Свободна. Свободна от мужа, чье настроение стало отвратительным, свободна от сына, о котором толком не знала, чем он занят, и так мало связана своими отношениями с Робером, что даже не торопилась положить им конец.

[belkafoto.livejournal.com]

«Ты правильно сделала. Так лучше. С тобой все хорошо? Пришла в себя?»

Я неопределенно пожимаю плечами. Как объяснить это – в числе прочего – мужчине? Как ему объяснить, что это значит? Я машу рукой и, достав из холодильника холодную курицу, предлагаю ему разделить ее со мной.

Он начинает: «Пока нам никто не мешает, я хочу с тобой поговорить», и я вся напрягаюсь, втягивая голову в плечи. Что-то во мне кричит: «О нет, ради всего святого!», потому что я знаю, к чему мы идем, к какой пропасти движемся.

Мне знаком этот тон, которым он заговорил. Знаком этот взгляд, украдкой брошенный на меня, который он тотчас микширует своей самой широкой улыбкой. Ришар долгое время думал, что в нем живет актер – типа Де Ниро, если послушать его, – который только и ждет случая проявиться, и брал уроки целый год: я вижу перед собой результат.

Он отодвигается от стола, скрестив руки на коленях, сгибается пополам, опускает голову.

Анна считает, что овчинка выделки не стоит. Я с ней согласна. Ришар плохой сценарист, потому что, в сущности, он презирает кино. Презирает он и телевидение, но оно никогда не представляло для него интереса: телевизор не даст тебе признания, не даст богатства и славы. Когда я говорю, что он презирает кино, я имею в виду, что он думает прежде всего о себе, а то, что не рождено из самопожертвования, – пустышка. Она согласна. Мы перекусываем в баре в центре города, где подают вполне приличные клубные сэндвичи.

Она знает, что это для меня значит, и предлагает взять это на себя, но я благодарю ее и отказываюсь. Это прежде всего наше с Ришаром дело. Мой долг перед ним. Я должна сказать ему правду. Я качаю головой, думая, какая непростая задача меня ждет. Разрушить и построить заново.

Как он это воспримет на сей раз? В глубине души я злюсь на него за то, что он вернул нас на этот путь, вовлек в эту ситуацию, когда мы оба знаем, как она тяжела и какие нас ждут мучения, – мы ведь уже пережили ее, и я считаю этот период самым тяжелым в моей жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы жили все втроем, они доводили меня до ручки. Мне пришлось оборудовать верхний этаж, чтобы быть в покое, – за свой счет, на этом настоял Ришар, хотя он зарабатывал тогда гораздо лучше, но отказывался потратить хоть один евро на удовлетворение моего эгоизма – он говорил еще: твоя блажь, твой каприз, твой цирк, разнообразил репертуар.

Тон неуклонно повышался. Я чувствовала себя зажатой в клещи, куда ни кинь, всюду клин. Такое впечатление, что я за все платила вдвойне, слышала эхо.

Теперь я говорю с Венсаном, а на улице разразилась гроза, небо внезапно потемнело, и полил дождь. Вдруг повеяло холодом. Воздух пропитывается слабым запахом гниющей растительности. Он сообщает мне, что его берут в «Макдоналдс» и он надеется получить аванс, когда подпишет контракт. Он в своей машине. Говорит, мол, то, что я слышу, – это огромные капли барабанят по крыше, но я не слышу ничего. Он добавляет, что еще раз благодарит меня за поручительство, что это классно с моей стороны, что Жози тоже мне благодарна.

Впервые за двадцать лет я откровенно признаю, что я не без ума от его работы. Этой темы я всегда умело избегала, никогда не говорила в лоб, чувствуя, что от этого может пошатнуться все здание. Эта тема была как фитиль. Была и остается, но что нам еще терять, чего мы не потеряли, на сегодняшний день?

Можно любить мужчину, не считая его лучшим сценаристом всех времен. Сколько раз я изощрялась, силясь втолковать это ему? Какие только ресурсы не задействовала, чтобы донести до него мои взгляды? – пока не поняла, что ничего не получится, что никогда он не примет критики от меня. Я ставила под сомнение его мужское достоинство, если не всплескивала руками в восхищении перед его работой, я это понимала, и он был мне достаточно дорог, чтобы не совершить непоправимого, чтобы сохранить наши отношения на уровне полулжи-полуправды, которая, в сущности, всегда его устраивала.

[belkafoto.livejournal.com]

Я согласилась повидаться с ней в обед, хотя на работе у меня завал и я должна встретиться с Анной на просмотре на другом конце города.

Я заказываю салат с потрохами. Мать колбаску андуйет из Труа. Минеральную воду для обеих. «Ты зря теряешь время, мама. Я не поеду к нему». У меня мерзнет кончик носа. Погода хорошая, но повеяло холодом.

– Он теперь старик. Ты его дочь.

– Это больше ничего мне не говорит. Что я его дочь. Это ничего для меня не значит.

– Он возьмет тебя за руку, только на минутку, и ты все поймешь. Тебе даже не придется ничего говорить. Знаешь, он ведь тает день ото дня.

– Не сотрясай понапрасну воздух. Ешь.

Я не понимаю ее настойчивого желания облегчить конец этого человека. А все эти семьи в слезах, все эти семьи в ярости – о них она забыла? И все, что нам пришлось пережить за долгие годы из-за него, из-за того, что он сделал, – она и это стерла из своей головы?

Мой тогдашний дружок, в которого я была безумно влюблена, плюнул мне в лицо, когда моего отца арестовали, – и я не знаю ничего на свете, что могло бы сильнее разбить сердце.

Уже смеркается, когда я возвращаюсь домой. Я теперь выхожу из машины, только вооружившись баллончиком и армейским фонарем, вес и размеры которого должны дать мне решающее преимущество над противником, – если верить продавцу, с улыбкой подкидывавшему его на ладони. Я прохожу, пятясь, не задерживаясь, полсотни метров, отделяющие гараж от входной двери. Сосед напротив дружески машет мне рукой, потом другой высовывается, чтобы спросить, все ли у меня в порядке. Я энергично киваю.

В его жизни есть женщина. Вот мне и представился случай это узнать. Машина, в которой я разбила стекло, принадлежит ей.

Не то чтобы я ревновала. Мы с Ришаром расстались почти три года назад, и я тут же постаралась подсунуть ему пару-тройку женщин, чтобы сделать для него испытание разводом как можно менее мучительным. Я не ревную, но мне это и не безразлично. В его среде много женщин, этот мир манит их, и всегда находилась одна или другая, считавшая, что сценарист, который пару раз имел успех и знаком со всеми, а вдобавок еще недурен собой, заслуживает интереса. Я также не хотела, чтобы они были слишком умными, с таких станется обглодать мужчину до костей, строить макиавеллиевские планы. Я остерегалась тех, у которых большие груди, но также и тех, что читали Шервуда Андерсона и Вирджинию Вулф, такие сожрали бы его в один присест.

Элен Закариан. Я пишу протокол о происшествии на имя этой женщины.

– Это просто подруга, не моя подруга, – говорит он.

– Я тебя ни о чем не спрашиваю.

[belkafoto.livejournal.com]

Я узнаю больше от Венсана, который явно расположен поговорить со мной о новой спутнице своего отца. Он преувеличенно удивляется. Я не в курсе? Как? Пять минут назад на нем еще была желтая рубашка, темно-синие брюки и красная каскетка с вышивкой «Макдоналдс», надвинутая на глаза, а я смотрела с тротуара, как он вытирает столы, собирает подносы, точно бродяга среди руин, и мне пришлось отвернуться. Прохладный ветер веет вдоль проспекта невидимым пламенем.

Я приехала со встречи с писателем, который согласился написать сценарий по своему роману, сделав быстрый подсчет. Интересный малый, которого я решила не упускать из виду.

Я немного злюсь, что меня держали в стороне, тем более что я этого не ожидала. Меня слегка беспокоит мысль, что Ришар может заново устроить свою жизнь.

Ох, вот я и деморализована на весь остаток дня. На всякий случай связываюсь с Анной, но отклоняю ее приглашение, узнав, что вернулся Робер – это нездоровое кривлянье, которому мы регулярно предаемся перед ней, чтобы не выдать себя, и которое, по его словам, «добавляет перчику» в нашу связь, стало теперь для меня пыткой.

Ужасная, убийственная ночь, и даже горсть таблеток не помогла. Наступивший день мне бы хотелось начать иначе, чем с визита моего бухгалтера, который сообщает мне, что времена нынче трудные, выйдет ли Европа из кризиса – бабушка надвое сказала, будущее мрачно. Но это еще не все. Едва я успела принять аспирин, как в мой кабинет протискивается Робер и закрывает за собой дверь – осторожно, прижимая палец к губам. «Извини, Робер, но я…» Я хочу ему объяснить, что у меня полно работы и он мне мешает, но не успеваю и глазом моргнуть, как он уже стиснул меня и набрасывается на мои губы. Если я и могу сказать, что он достойный любовник, то, должна признаться, я не большая любительница его мокрых поцелуев, его манеры засовывать язык мне в рот с деликатностью закомплексованного подростка. Когда мне удается разлепить наши губы, он расстегивает ширинку и говорит, что я могу его погладить. «В таком случае встань над мусорной корзиной», – отвечаю я.

[belkafoto.livejournal.com]

Я спускаюсь пешком, потому что не хочу ждать лифта в холле под ее взглядом. Мои каблуки нервно стучат по бетонным ступенькам черной лестницы – я ретируюсь.

Положа руку на сердце, я лет на пятнадцать ее старше, и она так хороша, как я боялась.

Пока моя мать отказывалась переезжать, мы пережили все мыслимые издевательства, все муки. Мне было чуть за двадцать – мой отец сидел в одиночке уже пять лет и был удостоен премии «Аквитанский Монстр» за убийство семидесяти детей в летнем лагере на берегу океана, – когда я встретила Ришара, и он не только был хранителем моих молодых лет, их единственным свидетелем, помимо Ирен, он еще и тот, кто изменил мою жизнь, спас нас с матерью, как бы я к нему ни относилась, и мне вдруг страшно, что все это канет.

Я поднимаю голову и смотрю в небо, на этот раз сверкающее звездами. «Меня изнасиловали, Анна. Это случилось почти две недели назад».

Не отрывая глаз от небосвода, я жду ее реакции, но реакции нет, как будто она умерла, или вдруг оглохла, или просто меня не слушает. «Ты слышала?» Я чувствую, как ее рука стискивает мой локоть. Потом она поворачивает ко мне белое лицо. Окаменевшее. И прижимает меня к себе. Мы стоим неподвижно. До смерти безмолвные. До донышка глупые. Я чувствую ее дыхание на моей шее.

Мы входим в дом. Она бросает пальто на диван. Я развожу огонь. Мы снова пристально смотрим друг на друга. После чего она переводит дыхание и не спрашивает меня, как я себя чувствую. Она знает. Конечно. Она упрекает меня за то, что я так долго тянула и не сказала ей об этом сразу, и я пытаюсь объяснить ей, в каком подвешенном состоянии я была и, мол, конечно, поначалу мне хотелось похоронить эту историю.

[belkafoto.livejournal.com]

Если это произойдет сейчас, то выходит раньше срока, – объясняет мне Венсан.

– Венсан, твоя мать умеет считать, – говорит Жози.

Многого не надо, чтобы понять, какая атмосфера царит в семье, достаточно одного замечания, иногда просто взгляда, паузы, и все сказано. Тут Жози уводит медсестра, а Венсан сообщает мне, что готов признать ребенка, – и я тут же думаю: к чему рожать таких дураков? Я поклялась себе не вмешиваться в жизнь, которую они решили построить, но не могу сдержаться.

– Ты хоть когда-нибудь думаешь головой? Понимаешь, что ты берешь на себя? Это тюрьма, Венсан, ты закрываешь за собой двери тюрьмы, не отводи глаза, сынок, посмотри правде в лицо. Ты меня слышишь, это клетка. Это цепи. Тюрьма.

Я машу рукой, еще прежде, чем он открывает рот, чтобы ответить, – он уже испепелил меня взглядом, побледнел, на лбу забилась жилка, я худшее, что было когда-либо в его жизни.

– Полиция пообещала мне усилить патрулирование в нашем секторе.

– Отлично. Знаете, мне бы не хотелось везти вас в больницу с ножом в спине или с расколотым поленом черепом. Так что покажите-ка мне, что вы умеете вести себя благоразумнее, чем прошлой ночью. Прошу вас, не проявляйте больше таког рвения. Вы молоды. Не хотелось бы, чтобы вы кончили на носилках или что-то в этом роде.

Я думаю, он из тех, кто играет в сквош с патроном своего агентства, потому что он явно в форме. У нас была большая собака, когда я была ребенком, и беда в том, что нам не удавалось ее утомить, хотя мой отец выгуливал ее часами после работы, все без толку, и ночами мы слышали, как она металась в кухне, неутомимая – пока отец не решился ее прибить. Такое же впечатление производит на меня Патрик, это сгусток энергии, но энергии тщетной, бесполезной. Когда они с женой пришли ко мне знакомиться, переехав сюда, я этого не заметила, пошутила по поводу факта иметь соседом банкира, в наши-то времена, все равно что дружить с крестьянином в голод, и он отреагировал не сразу, его рукопожатие было вялым, и, честно говоря, я не распознала в нем человека действия, не увидела напора. Перемена в нем поражает. Я не удивлюсь, если он принимает прастерон или какие-нибудь амфетамины, – но говорят, что надо иметь стальные нервы в финансовой сфере, что голубчики подвергаются чудовищному давлению в зависимости от котировок.

– Во всяком случае, огромное спасибо, Патрик, – говорю я, сжимая воротник халата вокруг шеи, потому что погода ясная, но солнце уже не дает практически никакого тепла, и дует холодный ветер, трепещущий в деревьях и кустарнике.

– Я бабушка, – добавляю я, когда он прощально улыбается мне.

[belkafoto.livejournal.com]

Я не уверена, что хочу дожить до этого возраста, но время покажет. Я бы не сказала также, что Патрик в точности мой тип мужчины, но в сравнении с Робером, чьи ласки мне, можно сказать, безразличны, молодой банкир будит во мне смутные чувства, и я к ним неравнодушна, потому что это первые признаки моего сексуального пробуждения после изнасилования – хвала небесам. Я снова смогу сжать в объятиях мужчину – а то я так испугалась. Испугалась того, что во мне что-то сломалось и уже все кончено для меня. Теперь настроение у меня лучше. Я иду домой, мастурбирую, думая о нем, кусаю губы, и машинка срабатывает. Я готова плакать от радости, от благодарности. Я вытираю пальцы, на минуту зажмурившись.

Мне нравится шпионить за мужчиной из темноты моей комнаты, я чувствую какое-то детское возбуждение, наполовину спрятавшись за занавеской, когда он открывает свою дверь и в последний раз оглядывается через плечо, в мою сторону, и, хотя он не может меня увидеть, я перестаю дышать. Это ново – или, скорее, очень старо, и это приятно, забавно. Когда он уходит в дом, я поднимаюсь на чердак, чтобы хорошо видеть окна его дома, – иначе они скрыты ветвями, которые Ришар не подрезал, чтобы защитить нашу интимную жизнь, когда она еще имела для него значение. Я смотрю, как он ходит за освещенными окнами, маленькими квадратиками света, парящими в ночи, – Патрик вешает пальто / Патрик пересекает гостиную / Патрик целует жену / Патрик в ванной / Патрик над раковиной, – как вдруг звонит мой телефон.

Из многих замужних женщин получаются хорошие любовницы, и я думаю, что он рискнул с одинокой, напоминаю ему, что мы договорились не рисковать, именно для того, чтобы не возникало таких проблем, и спрашиваю, разве это, по его мнению, называется не рисковать – метать икру в этих водах, с незамужними женщинами, по возрасту еще способными иметь детей, или он хочет просто посмеяться над светом.

Я вешаю трубку и остаюсь одна в углу моего чердака, среди пыльных и ненужных вещей, а там, за окном, Патрик исчез во внезапно наступившей темноте в спальне в тот момент, когда его жена пришла туда к нему в ночной рубашке.

Нечего особо бояться женщин, которые носят ночные рубашки: как правило, их мужья – легкая добыча.

[belkafoto.livejournal.com]

Она остается поесть со мной – по дороге она забежала в ресторанчик «Фло» и предпочла разделить этот ужин со мной, а не с Робером, который, по ее словам, на взводе, с тех пор как вернулся.

Я знаю, что он на взводе, я получаю его сообщения, вижу его звонки. Я стараюсь об этом не думать, потому что мне совсем не нравится то, что может произойти, если он обидится. Обидится на мое к нему равнодушие, на установившуюся между нами дистанцию, которая необратима. А если он узнает, что в это время я предаюсь фантазмам о моем соседе напротив, что при одной мысли о нем я чувствую себя сексуально уязвимой, что-то может случиться, что-то, о чем я не хочу даже думать, чего не хочу себе представлять, близкое к хаосу, вполне может случиться.

В довершение всего я думаю, что моя дружба с Анной лопнет, как воздушный шарик. У меня практически не сохранились в памяти мои друзья до того дня, когда мой отец покинул дом, вооруженный до зубов, во всяком случае больше я ни с кем не виделась, и Анна заняла целиком это опустевшее пространство, у меня никого нет, кроме нее, не считая членов моей семьи, никого, кроме нее. У меня нет желания ее испытывать. С ней я не чувствую в себе души оголтелого игрока, и у меня нет ни малейшего желания ее испытывать.

Я знаю, какие чувства она питает к своему мужу, так что обманутая любовь имеет самое косвенное отношение к тому, что положит конец связывающим нас узам, а вот обманутая дружба – да, бесспорно. Она не простит мне, что я сделала это за ее спиной, – я и сама бы такого не простила, – и все же мне хочется сказать ей, до какой степени меня не оставляет чувство, что я вляпалась в эту связь с ее мужем, была в нее втянута, скатилась по неумолимо скользкому склону, заморозившему меня душевно. Мне хочется сказать ей, до какой степени жалка наша борьба, но я думаю, что она это знает.

Робер тоже был самым простым решением – скука, близость, безопасность, – но некому сопоставить эти печальные факты и сделать поспешные выводы. При моей работе свободного времени у меня было не больше, чем сегодня, а завязать отношения не так-то легко, когда выходишь из конторы затемно и берешь работу домой, аппетит это отшибает. Робер подстраивался под мой график, и хорошей новостью было то, что он мог достать «лабутены» за полцены и регулярно ездил в командировки. Это почти смешно. Была и другая хорошая новость: за двадцать пять лет мы с Анной, занятые отнюдь не только личной жизнью, построили крепкую фирму, составили каталог, которым гордились, и даже продали несколько идей американцам. AV Productions. Она говорила об этом, еще когда мы были в больнице, говорила часами, полная решимости, и я, вернувшись домой, сказала Ришару, что теперь мы можем искать квартиру с дополнительной комнатой для нашего ребенка, потому что я нашла работу.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь он плачет под нашей дверью и упрекает меня, что я не задействую свои связи, но поскольку у него нет чувства юмора, он не может оценить иронию судьбы и продолжает думать, что я, по какой-то таинственной и необъяснимой причине, препятствую его восхождению, с тех пор как он вбил себе в голову, что будет писать сценарии. А ведь это я оплатила ему литературные курсы с лучшими учителями, всякими там Винсами Гиллигенами и Мэтью Вайнерами, лауреатами премий Американской гильдии сценаристов, но они не смогли привить ему этот особый дар, который есть у них, быть не вне, но внутри

. Анна предложила мне ночевать у нее, сколько понадобится, но не из-за перспективы оказаться под одной крышей с Робером я отклонила ее предложение – хотя от одной этой перспективы у меня волосы встают дыбом и лицо перекашивается от ужаса. Нет, я сама не знаю, чего, собственно, хочу. Холодно, дни стали короче. Я не читаю хороших сценариев. Меня изнасиловали. Я уж не говорю о моих отношениях с мужем и сыном, а о родителях вообще молчу. Хуже всего, что надо уже думать о подарках.

– Теперь поговорим о серьезных вещах, – говорю я. – Что вы хотите на Рождество?

Они переглядываются, надув щеки.

Я помогаю им: – Что вы скажете, детки, о хорошей стиральной машине?

С новорожденным это ведь необходимо, верно?

Они смотрят на меня так, будто я пытаюсь продать им ветчину.

– Пылесос? Швейную машинку? Кухонный комбайн? Духовку? Посудомойку? Паровое отопление? Холодильник?

– Думаю, я предпочту плазменный экран с подключением платных каналов, – заявляет Жози.

Я киваю.

– Да, но мой совет, знаешь, лучше начать с самого важного…

– Я так и делаю, – обрывает она меня.

– Потом нужна стереосистема, а потом пишущий плеер.

[belkafoto.livejournal.com]

Я улыбаюсь, крепко стиснув зубы, а Венсан кивком соглашается с ней. Я улыбаюсь, потому что, убив собаку, мой отец набросился в доме на телевизор – он попросту выбросил его в окно, тогда-то и начались наши первые серьезные неприятности, когда соседи начали посматривать косо на такого мрачного типа, столь далекого от их ценностей, говорившего, что сбежит в Бретань при первых же беспорядках в столице и осенявшего крестом лбы встреченных на лестнице детей, о чем его никто не просил.

Я звоню Ришару, убедиться, что он не забыл о покупках на завтра, и он, пользуясь случаем, напоминает мне о нашем последнем разговоре.

– Послушай, не напрягайся, – говорю я ему.

– Женись на ней, если хочешь, мне все равно.

– Да чего ты, черт побери, добиваешься?

– Или не женись, мне совершенно все равно.

– Не устраивай нам завтра скандала. Не совершай непоправимого. Мы не будем сцепляться при ней, договорились?

– Я только что говорила с Венсаном, – продолжает она. – Я поклялась, что ничего не скажу. Но ты в курсе его долгов?

Я сижу, поэтому мне остается только стиснуть подлокотники и наклониться вперед.

– О чем ты, Анна? Какие долги?

Она не знает в точности, он не хочет ей говорить, темнит. Она дает ему деньги. Это не имеет значения, что она дает ему деньги, она его крестная и рада ему услужить, говорит она мне, пока лифт спускает нас с тридцатого этажа.

– Для меня это полная неожиданность, – говорю я.

Ему всего двадцать четыре года. Я помыслить не могла, что в двадцать четыре года можно залезть в долги. Он вдруг кажется мне намного старше, чем есть, как будто его поразил недуг, которым не болеют до тридцати, разве только очень не повезет. Как он ухитрился наделать долгов – слово звучит в моих ушах как название постыдной болезни, – наркотики, женщины, карты? Анна уговаривает меня не тревожиться сверх меры, но сохранять бдительность.

[belkafoto.livejournal.com]

– Я хочу вернуть тебе эти деньги, – говорю я.

Она отказывается. Не просто по доброте душевной, а чтобы сохранить эти привилегированные отношения, которые она установила между ними с самого начала – я позволила ей два-три раза дать ему грудь, когда мы еще были в больнице, и они по этому поводу завязали между собой особую таинственную связь, которая испытывается на прочность еще и сегодня, связь напрямую, необязательно через меня. Я так и вижу ее, утирающую слезу, чтобы она не упала на Венсана, который бесстыдно ее сосал, а я была тогда еще молода, и эта картина меня умиляла, я была счастлива, что мы с сыном можем облегчить ее страдания, и я, конечно, сделала бы это снова, если бы потребовалось, но меня немного раздражает, что она все узнает раньше меня, что она знает о том, что происходит в этой семье, прежде чем меня об этом информируют, и улаживает часть проблем вместо меня.

– Я считаю его своим сыном, – говорит она.

– Ты это знаешь. Я его выручила, вот и все, это наши с ним дела.

Я помогаю ему открыть глаза, это совсем другое дело. Потому что, в сущности, он ничего в этом не смыслит, понимаешь, это еще ребенок». Я не уверена, что Венсан еще ребенок, – я даже думаю, что он перестал им быть в тот день, когда отказался ходить со мной в школу за ручку, – но тот факт, что он достаточно глуп, чтобы поселиться с женщиной, весящей сто килограммов, и поспешить признать ее ребенка, который не от него, с лихвой доказывает, что умом он пребывает в возрасте инфантильного подростка, не приемлющего никаких разумных доводов.

[belkafoto.livejournal.com]

Я знаю, что мне надо будет расслабиться, что я должна буду снять этот легкий стресс, охвативший меня с раннего утра, когда я открыла глаза, да так и не покинувший. Носить в дом поленья – это из тех вещей, что обычно меня успокаивают, из-за их тяжести: Ришар нашел выгодную цену на поленья в метр длиной из Ланд, где свирепствовал ураган, но попробуй-ка их потаскай.

Он чистит овощи, пока я занимаюсь мясом. Еще рано, но он наливает мне стаканчик. Говорит: «По-моему, ты очень хорошо выглядишь». Не знаю, откуда он берет такие искренние нотки и как ему удается произнести это так, что звучит правдиво. Он – тот, кто бил меня по лицу, и тот, кто летит мне на помощь, если чувствует, что мне грозит опасность, или я просто грущу, или ужасно устала. Хоть он и лысеет, но, несмотря ни на что, остается интересным мужчиной.

– Я на тебя не сержусь, – говорю я.

Является мать под руку с мужчиной моих лет – я тотчас опознаю в нем пресловутого Ральфа, о котором она мне говорила. «Она часто говорит мне о вас», – сообщает он мне. Я вымучиваю улыбку. На матери коротенькая юбка из черной кожи. Она так накрашена, что меня передергивает, когда она приближается к дымящейся кастрюле, – боюсь, что макияж потечет и закапает в мой бульон. Я злая. Косметики на ней не больше, чем обычно. Я прошу ее присесть со своим другом, нам с Ришаром пока не отойти от плиты.

– Обещай мне, что убьешь меня, – говорю я, когда она идет к камину, вовсю качая бедрами – в пределах своих возможностей, – а Ральф следует за ней как пришитый.

Она не всегда так себя вела. Эта дурная привычка выработалась у нее в силу той чудовищной жизни, что наступила для нас после бойни, учиненной моим отцом – в клубе Микки, пока родители занимались серфингом. Она поняла, что у нее нет другой возможности выжить, потому что работать была не создана. И вот что осталось от нее в семьдесят пять лет, карикатура на старую соблазнительницу, вот все, что осталось. Обезьяна. Я слишком зла.