Слушай завтра музыку

[arbeka]

"Пятого марта после работы мы расположились по камерам отдыхать. Вдруг в кормушку голос надзирателя: «Трубецкой есть?» — «Есть». — «Приготовиться с вещами».

Чудо! Выпускают из режимки, в которой я пробыл с середины декабря 1950 года.

Попрощался с сокамерниками, вышел на лагпункт. Меня невольно удивила его кипучая жизнь после тюремной тиши: сновали работяги, проехала фекалевозка, двигались редкие надзиратели, в окнах бараков огни — уже темнело. Я был выписан на первый лагпункт и, пройдя с надзирателем весь третий, стал стучаться в железные двери, через которые меня проводили в свое время в режимку. Первого, кого я встретил из знакомых, был Миша Кудинов. Он радостно сообщил мне совершенно сногсшибательную весть: «Андрюша, Ус подыхает! Вроде бы уж совсем. Слушай завтра музыку, по ней все ясно будет!»

Ночевали на нарах рядом, а наутро из-за наружной стены стало доносить из репродуктора стенающую музыку. Вскоре весь лагерь знал — умер Сталин. Его смерть совпала с освобождением из режимной бригады, и я втайне усматривал в этом некое знамение.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Огромную и совершенно из ряда вон выходящую активность развил Авиром. Говорил он открыто и откровенно удивительные вещи в лицо офицерам-начальникам: «Вы сейчас должны открыть ворота и всех нас выпустить, если хотите остаться на своем месте и не отстать от событий. Вам здесь скоро делать будет нечего. Вы здесь окурки будете подметать, ведь у вас нет никакой специальности. А нас здесь не будет». Растерянное начальство не знало как реагировать на такую дерзость, а за Авиромом, как за мессией, ходила толпа.

Удивительную, гипнотическую власть на далекие расстояния имел Сталин. Кончился он — властьимущие почувствовали свою неуместность, почувствовали, что их система заколебалась.

[belkafoto.livejournal.com]

У Когана было с собой добротное кожаное пальто, которое он, естественно, сдал в каптерку. Пальто привлекло внимание оперуполномоченного лагпункта, и тот через калтерщика предложил Михаилу Абрамовичу продать пальто. Последний понимал, что деньги он получит смехотворные, и отказался. Калтерщик намекнул, что пальто может и пропасть так, что не докажешь, было ли оно вообще. Коган сумел доказать. Он написал заявление начальнику лагеря с просьбой разрешить отправить домой кожаное пальто, зная, что получит отказ, но зафиксировав заявлением, что пальто у него есть. Опер понял, что его махинация не пройдет, и отомстил Когану, придравшись к чему-то и посадив на несколько дней в БУР. Коган не остался в долгу. На работу он ходил на базу Казмедьстроя в бухгалтерию. В деревообделочном цехе базы этому оперу делали гарнитур, и прораб просил рассчитать стоимость подешевле. Коган сделал наоборот. За это его списали на общие работы. Спасаясь от них, он лег в лазарет (он был гипертоником).

[belkafoto.livejournal.com]

Позже, когда я стал работать фельдшером хирургического отделения, мне пришлось по волоску выщипывать всю бороду Михаила Абрамовича, в корнях волос завелся какой-то грибок. Делал я это под новокаином, медленно, и Коган надолго выпал из поля зрения опера.

[belkafoto.livejournal.com]

Я уже говорил, что Владимир Павлович довольно трудно шел на все эти приписки в анализах, и у нас нередко возникало что-то вроде конфликтов на этой почве.

Летом и осенью 1953 года в лагере появилась странная лихорадка с высокой температурой. Болело ею до сотни людей, и нам приходилось делать очень много анализов крови — предполагалось, что это малярия. Но откуда ей здесь быть? Владимир Павлович увлекся поисками возбудителя, и мы долгими вечерами просиживали за микроскопом. Владимир Павлович полагал, что это клещевой возвратный тиф, и доказывал мне, что работа на этом поприще — лучшая помощь заключенным. Не отрицая этого, я возражал, что она не должна исключать и другую форму помощи — класть в лазарет под видом больных здоровых людей, спасая их от притеснений и бед вроде этапов, БУРа, перевода в шахту. Мы с ним были люди разного мировоззрения и спорили иногда довольно остро.

[belkafoto.livejournal.com]

Наша разность проявлялась во многом. Так, я, получая письмо от жены, бросал все и тут же его прочитывал. Владимир Павлович такое письмо откладывал и прочитывал его через несколько дней... Как еврей, он, естественно, был юдофилом, но юдофилом необъективным. Если Владимир Павлович кого-нибудь хвалил, хвалил до приторности, то это наверняка был еврей. Если русский женится на еврейке, то это лучший русский, а если еврейка выходит замуж за русского, то она выбирает лучшего из русских — так судил он. Владимир Павлович был человеком высокой культуры, хорошо воспитанным, прекрасно образованным, но своего национализма ему скрывать не удавалось. В этом отношении Михаил Абрамович Коган выгодно от него отличался, и национализма в нем заметно не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Как я уже говорил, в лабораторию частенько захаживал Богдан Ланкевич. В их бригаде был человек, подрабатывающий на производстве тем, что делал зеркала, но рецепт изготовления держал в секрете. Богдан пытался проникнуть в секрет, но безуспешно. Мы с Богданом задались целью наладить собственное производство зеркал, но ничего не получалось — серебро слишком быстро восстанавливалось, образуя черный порошок, как я ни пытался вспомнить «реакцию серебряного зеркала», которую мы делали на первом курсе университета. А в химии я всегда был не силен. На счастье у одного заключенного на лагпункте был учебник химии, откуда и списали эту реакцию, и производство зеркал пошло, а акции Богдана в бригаде резко поднялись. С тех пор мы с ним наделали много зеркал, беря заказы от вольных. Трудности были с основным реактивом — ляписом. Но и здесь был выход: либо заказчики приносили серебряную ложку, либо знакомые приносили с шахты серебряные контакты от каких-то ответственных реле, и азотнокислое серебро мы получали сами. Позже я передал «секрет» серебряного зеркала старому знакомому Николаю Чайковскому — фельдшеру третьего лагпункта.

[belkafoto.livejournal.com]

Довольно скоро Пецольд поставил меня оперировать аппендицит, а сам ассистировал. Это было очень волнительно, очень ответственно, но все прошло благополучно. После этого он часто давал мне оперировать самостоятельно, и я многому научился, получив большой вкус к хирургии. Но один случай показал мне воочию ее пределы и огромную моральную ответственность. Это была операция Женьки Егорова.

[belkafoto.livejournal.com]

Лагерь в Кенгире, рядом с которым находилось управление всего Степлага, переведенное из Джезказгана, был в основном строительным. Строили промышленные объекты — обогатительная фабрика, медеплавильный завод — и жилье. В лагере была и женская зона, отделенная от мужской. Между зонами существовала живая переписка (естественно, нелегальная), все были заочно знакомы, многие заочно переженились. Надо сказать, что близость этих двух человеческих полюсов — мужского и женского, близость, но не соединение, видимо, создавало особую напряженную обстановку. И вот, в этот лагерь было привезено несколько десятков блатных уголовников. Зачем это было сделано — не ясно. Позже многие усматривали в этом особый расчет начальства, который, если он, действительно, был, оправдался. Блатари полезли к «бабам» через стенку. Это возмутило мужскую часть лагеря — там были товарищи по несчастью, однодельцы, а у многих их заочные жены. Мужской лагерь ринулся в женскую зону и изгнал блатных.

В первую акцию начальство не вмешивалось, а со второй уже ничего не могло поделать. Объединившийся лагерь зажил своей жизнью. Этому способствовало и то, что на территории лагеря был продовольственный склад.

В лагере установилось самовластие, которое сразу же придало событиям политическую окраску забастовки — лагерь перестал выходить на работу. Был создан комитет под председательством некоего Кузнецова (в 1955 году, когда М.А. Когана везли в Москву на переследствие, в том же вагонзаке находился и этот Кузнецов. В разговоре с ним у Когана так и не сложилось определенного впечатления кто это — провокатор или настоящий лидер стихийных событий). Комитет предъявил начальству требования, где основным пунктом был пересмотр дел. Что касается быта, то в объединенных зонах первым делом стали играть свадьбы, настоящие, со священником.

О событиях в Кенгире до нас доходили смутные слухи, со временем становившиеся все более определенными. Эти слухи приносили вольные на производстве. Так прошел месяц забастовки. Наш лагерь продолжал ходить на работу, но пример бастующих делал свое дело. И у нас возник комитет. Начальство либо догадывалось о зреющих событиях, либо было предупреждено. Оно стало принимать меры.

[belkafoto.livejournal.com]

На 40-й день восстание было подавлено применением военной силы, включая танки; при этом, по свидетельствам участников событий, погибли сотни человек, однако официальные документы ГУЛага говорят о 46 погибших в момент подавления восстания[25].

Семь руководителей кенгирских повстанцев: Иващенко, «Келлер», Кнопмус, Кузнецов, Рябов, Скирук и Слученков — были приговорены к смертной казни[8]. В. П. Скируку расстрел был заменён на срок заключения. Капитон Кузнецов также не был расстрелян. В 1955 году смертный приговор был заменён 25 годами лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях. Его перевели в Карлаг и освободили в 1960 году. Определённо установлено, что смертный приговор был приведён в исполнение в отношении Кнопмуса и Келлера. [26][27].

Кнопмус

[belkafoto.livejournal.com]

Юрий Альфредович (Михайлович) Кнопмус (1915 — 18 сентября 1956, расстрелян) — коллаборационист, советский политзаключенный, активный участник восстания заключенных в 3-м лаг. отделении Степного лагеря. (У Солженицына в ранних изданиях «Архипелага ГУЛАГ» ошибочно Кнопкус, литовец).

Родился в 1915 году в Петрограде. Отец, Альфред Кнопмус, был наполовину немец, наполовину голландец, мать — русская[1]. Но в паспорте Юрий был записан немцем.

В 30-е годы — активный комсомолец[1]. Закончил Ленинградский Инженерно-строительный институт[1]. Кнопмус блестяще знал немецкий, и согласно сведениям, полученным от его семьи[1], будучи ленинградским студентом, неоднократно выезжал в короткие тайные командировки за рубеж. Воспоминания девушек-украинок, работавших под его руководством во время Кенгирского восстания, подтверждают, что Кнопмус ещё до войны бывал за границей[2]. На какую из советских внешних разведок работал Кнопмус до сих пор не выяснено, однако трудно предположить иную причину многократных зарубежных командировок студента и юного выпускника ВУЗа в сталинское время[1].

В начале войны Юрию было отказано в мобилизации в военкомате из-за записи в паспорте «немец»[1]. По тем же причинам он был возвращен в Ленинград из ополчения[1]. Но неожиданно отношение к нему изменилось, и его направили в спешную командировку. Он успел лишь забежать домой со словами: «Уезжаю на юг»[1]. Согласно справке спецотдела Степлага[3], во время войны Кнопмус находился в селе Ново-Романовка Ставропольского края на оккупированной германской армией территории, где исполнял обязанности старосты села; в 1942 году добровольно поступил на службу в немецкую фельджандармерию при 371-й пехотной дивизии, в 1943 году выехал в Берлин.

[belkafoto.livejournal.com]

Стемнело. И вдруг заговорила молчавшая все эти дни радиотрансляционная сеть. Сначала проиграли марш из кинофильма «Первая перчатка», затем голос начал следующее (все передавалось не только по баракам, но и из мощных репродукторов, направленных извне на зону); «Ваши условия мы принимаем как желаемые и будем их рассматривать. Не дайте увлечь себя горячим головам и выходите на работу». Намекалось на судьбу Кенгирского лагеря и были еще какие-то слова. И так несколько раз подряд все с той же музыкальной интродукцией. Ночью никто не спал, а рано утром с крыш столовых — наиболее высоких зданий — было видно, как к лагерю подошли танки Т-34, общим числом пять, да в стороне построилось множество грузовиков, и был слышен лай многочисленных собак. На дальних терриконах виднелись жители поселка — любопытные.

В зону вошел офицер: «На работу выходите?» — «Выходим, начальник»,— и бригады, как обычно, пошли к воротам. Заседавший ночью комитет решил прекратить забастовку.

Так, в общем благополучно, закончилось это большое событие из жизни первого отделения Степлага, происходившее 23-28 июня 1954 года.

[belkafoto.livejournal.com]

Наступило лето 1954 года. Начала работать комиссия по актировке инвалидов. Наше положение стало меняться. Появились расконвоированные из краткосрочников (до десяти лет), сначала очень мало, потом больше. За работу стали платить деньги. Особенно хорошо зарабатывали бурильщики. Открылся буфет, где можно было за наличные купить еду, лучшую, чем в столовой. Богатые бурильщики стали отправлять деньги домой. На столах в столовой оставалась в мисках каша! Неслыханно! Крушение системы! В столовой стояла открытая бочка с селедкой! Многое стало меняться.

[belkafoto.livejournal.com]

Еленка рассказывала о родственниках и знакомых. От нее узнал о болезни дяди Коли Бобринского, узнал и о женитьбе брата Владимира на Ольге Несмеяновой, дочери А. Н. Несмеянова, с которым мы когда-то познакомились в Лупино. Тогда он был ректором МГУ, а теперь стал президентом Академии Наук. Еленка рассказывала и о том, как заходила к нему (встречу устроила сестра А. Н. Татьяна Николаевна Несмеянова). Александр Николаевич внимательно выслушал Еленку и попросил составить бумагу о пересмотре моего дела, которую он подпишет.

В семейном архиве сохранился следующий документ:

«Генеральному прокурору СССР Роману Андреевичу Руденко

7 декабря 1954 г.

Прошу ускорить пересмотр дела №13/4933-49 Андрея Владимировича Трубецкого, рожд.1920 г., арестованного в Москве в 1949 г. и осужденного ОСО по статье 58.П.16 сроком на десять лет.

Неоднократно он сам, а также его родственники подавали прошения о пересмотре его дела. Прокуратура СССР еще в марте 1953 г. сообщила, что дело пересматривается. Однако до сих пор никакого решения по пересмотру не принято.

А. В. Трубецкой — внук профессора Московского Университета избранного ректором в 1905 г.

А. В. Трубецкой, будучи студентом биологического факультета МГУ, в течение 1946-1949 гг., проявлял большие способности к научной работе.

Насколько я знаком с обстоятельствами дела, у меня составилось впечатление, что приговор ОСО совершенно не обоснован».

Этот текст был подписан А. Н. Несмеяновым и посланная бумага несомненно сократила время моего пребывания в лагере.

[belkafoto.livejournal.com]

Но вот и кончились две недели, промчались, как один день. На свидание давали обычно три, максимум пять дней. А у нас получилось столько благодаря счастливой случайности: заболел начальник лаготделения, какой-то пустяк, но понадобился хирург. Операция прошла вполне благополучно, а Векманис (спасибо ему!) попросил начальника продлить мне, своему помощнику, свидание. После операции начальнику надо было пробыть несколько дней в лазарете и отказать в просьбе лечащего врача он не мог. Через несколько дней Векманис повторил просьбу.

Настало время расставаться. На прощание Еленка купила мне трехлитровую банку сгущенного молока, белого хлеба. Момент расставания почему-то не сохранился в памяти. На прощанье я подарил Еленке деревянную шкатулку, инкрустированную кусочками разного дерева, соломкой, сделанную на заказ лагерным умельцем. На плашке карельской березы дата нашей свадьбы и вензель (шкатулка эта до сих пор хранится дома). Расставались мы без особой грусти. Чувствовалось, что старая лагерная система ломается. Но долго ли еще ждать?

Сгущенное молоко и белый хлеб разделил всем хирургическим больным — не сосать же банку одному![45]

[belkafoto.livejournal.com]

Много лет спустя меня больно ударила лживая и грязно смакующая публикация Мирона Этлиса о нашем свидании, напечатанная в первом номере альманаха «На севере дальнем» за 1987 год (она включена в мемуары А.Санддера «Узелки на память»). Я написал письмо в редакцию с просьбой его опубликовать. Свое письмо послал и возмущенный В.П.Эфроимсон, которого я познакомил с этими гнусными «воспоминаниями» Этлиса. Редакция публиковать почему-то не захотела, а Этлис прислал извинение, сославшись на ...«аберрацию памяти» и обещав опубликовать опровержение своих же воспоминаний, добавив в конце: «Теперь, имея Ваш адрес, я смогу прислать Вам то, что предполагаю как публичное извинение». Но вот минуло уже несколько лет, а знаков этого извинения не видно.

[belkafoto.livejournal.com]

А вот еще один больной-санитар. Немец с литовской фамилией, ни слова не знавший по-литовски, бывший эсэсовец. После войны стал работать корреспондентом западно-германской газеты и был ею командирован (только ли газетой?) на полузакрытое заседание компартии в восточной Германии под видом литовского корреспондента — отсюда и литовская фамилия. Он ходил на заседания, писал репортажи, но был арестован. Была попытка бежать во время следствия — он оглушил следователя, переоделся в его одежду, но у ворот тюрьмы был схвачен и получил 25 лет. Что потом с ним стало — не знаю. Бесперспективность его положения подчеркивалась тем, что даже японцы стали получать посылки из Японии, а им не интересовался никто.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я вышел, тот же Альберт, ждавший меня у дверей, сказал: «Андрей, тебе, вроде, освобождение пришло. Тебя офицер ждет», — и повел в комнату рядом. Сидевший там лейтенант спросил обычное в разговорах с заключенными: статья, срок, прочее, а потом зачитал бумажку, что дело мое пересмотрено, срок снижен до фактически отбытого, и я освобождаюсь. Все это было написано на каком-то клочке, не то промокашке, не то обложке школьной тетради — бумажка не была белой. Я попросил дать прочитать мне этот «документ». «Потом, в отделении, у меня его с собой нет». — «Когда мне освобождаться?» — «Сдавай все, что положено, и являйся в спецчасть, в отделение». На том мы и расстались.

[belkafoto.livejournal.com]

Один из них оказался знакомым по режимке. Он рассказывал, что в доме свиданий сейчас живет с женой испанец-хирург Фустер. В обеденный перерыв пошел к ним, хотя Фустера лично не знал, пошел как к коллеге.

Встретили меня хорошо, угощали и интересно рассказывали. Их история, особенно «жены», любопытна и довольно характерна. Она получила срок за то, что во время войны вышла замуж за американского (или английского — уж не помню) офицера. Офицер требовал, чтобы ей разрешили уехать с ним, но из этого ничего не вышло. Во время войны дело тянули, а после войны — посадили. В таком положении оказались несколько пар — дело было в Мурманске или Архангельске. В Кенгирском лагере эта дамочка, смазливенькая и веселенькая, сошлась с Фустером. Но вот ее повезли в Москву и предложили: или свободу и официальный отказ от мужа-иностранца, или обратно в лагерь. А она и заяви (так она сама рассказывала): «С иностранцем я разведусь и ему откажу, но при условии, что вы освободите моего мужа Фустера». Это ей обещали и тут же выдали чистый паспорт, взяв соответствующую расписку о разводе. Потом был бракоразводный суд. Точно так же поступили еще с несколькими несчастными женами иностранных офицеров. Она же рассказывала, что одна из жен не согласилась разводиться, и ее в конце концов отпустили за границу. (Мне вспоминается судьба Зои Федоровой, нашей довоенной кинозвезды, вышедшей замуж за американского офицера. В тюрьме у нее родилась дочь, которой спустя много лет разрешили уехать к отцу. А сама Зоя была застрелена в своей квартире в Москве при очень странных обстоятельствах.)

[belkafoto.livejournal.com]

11 декабря 1981 года после 14:00 актриса была убита выстрелом в затылок из немецкого пистолета Sauer в своей трёхкомнатной квартире № 243 дома 4/2 по Кутузовскому проспекту. Убийство до сих пор не раскрыто; следствием прорабатывалась ее связь с так называемой «бриллиантовой мафией», по другой версии к убийству причастен КГБ[5]. По мотивам убийства Юлиан Семёнов написал роман «Тайна Кутузовского проспекта».

[belkafoto.livejournal.com]

Ухожу не успокоенный, так и не поняв, чего можно от них ждать. Пепольд совсем расстроен. Его и слушать не стали, узнав, что он не из лагеря, а ссыльный и числится за комендатурой. Это не их дело. Грустно двигаемся домой. Эпизод при посадке на машину усугубляет подавленное настроение. В кабине рядом с шофером офицер в полуштатском. Машина стоит — кого-то или что-то ждут. Офицер от нечего делать вылезает из кабины, оглядывается лениво по сторонам, потом вынимает пистолет и стреляет в собаку, пробегавшую по своим делам по противоположной стороне улицы. Попадает, но не наповал. Собака припадает на задние лапы, волочит зад и страшно визжит, а офицер спокойно садится в машину: «Ну, поехали». В кузове нас несколько человек. Едем молча.

[belkafoto.livejournal.com]

На другой день с тревогой в душе иду в спецчасть. И здесь все напряжение этих дней, борьба, волнения и неизвестность — все разряжается. «Ну, куда поедешь?» — спрашивает сержант. — «В Орел, к жене». — «Орел? Это какой области?» — «Орловской». Берет пухлую обтрепанную книгу, начинает листать. «В Орел нельзя. Областной город», — говори какой-нибудь другой». Мучительно думаю. Не знаю ни одного города, а ведь надо поближе к Орлу. Вспоминаю «Леди Макбет Мценского уезда». Говорю: «Давай тогда Мценск».

— «Ну, Мценск можно». Заполняет какие-то бланки, что-то где-то пишет. В соседней комнате дают справку, что я пять лет работал «лоборантом». Хочу получить деньги или облигации — нас уже успели подписать на «Заем индустриализации». Выясняется, что подписать подписали, а деньги еще не сняли.

Выдают отобранные медали «За взятие Кенигсберга», «За взятие Берлина», «За победу над Германией» и медали, принадлежавшие Бобринским, которые изъяли-при обыске у них. Среди них одна «За работу по освобождению крестьян 1862 года». Спрашиваю про орден «Славы». Объясняют, что, чтобы его получить, нужно постановление Президиума Верховного Совета.

что костюм мой был сшит вручную

[belkafoto.livejournal.com]

На вокзале у кассы толпа. Сообразил подойти к милиционеру. Показываю документы, и тот провел меня сквозь толпу к кассе, где я тут же получил билет. Оказывается, было распоряжение помогать освобождающимся быстрее уехать — опыт амнистии 1953 года, когда выпущенные уголовники терроризировали местное население. Билет мне попался в последний вагон. Провожавшие посидели в купе, где, кроме меня, обосновалась молодая пара с годовалым ребенком и девочкой пяти лет. Но вот мы распрощались, и поезд Караганда — Москва тронулся.

Спутники оказались на редкость симпатичными людьми, и за дорогу мы сдружились. Большое впечатление на них произвела интеллигентность провожатых, а на супругу еще и то, что костюм мой был сшит вручную, а не на машинке (портной латыш) — женский глаз это определил сразу.

[belkafoto.livejournal.com]

Через несколько дней мы отправились в Мценск получать паспорт и прописываться. В паспортном столе капитан милиции спросил: «А почему Мценск?» Объясняю, что жена в Орле, а мне там нельзя. «Но ведь вы здесь жить не будете?» — «Не буду». — «Ну и поезжайте в Орел, там и паспорт получите, там и пропишитесь». — «Не пропишут». — «Пропишут». И, действительно, паспорт дали очень легко, хотя в домоуправлении предупредили, что с такой статьей не дадут. Но либеральные веяния спускались сверху. Прописка прошла тоже просто. Правда, начальница, толстая пожилая чиновница с каменным лицом, принимая у меня документы, в том числе, свидетельство о браке, с презрением проворчала: «Голицыны, Трубецкие, все здесь», — дескать, вот до чего дожили. Меня это развеселило, но в другое время я бы от нее поплакал. А вот при постановке на учет в военкомате, ой, как косо посмотрели на меня: из заключения да еще с такой статьей. Может быть, благодаря ей, военкомат никогда больше меня не беспокоил.

но после звонка А. Н. Несмеянова

[belkafoto.livejournal.com]

А через месяц я поехал в Москву восстанавливаться в университете. Восстановление произошло этой же весной 1955 года вопреки всем правилам. Первый визит к проректору Азарову был малообещающим — он не захотел даже со мной разговаривать, но после звонка А. Н. Несмеянова стал очень любезен, и все совершилось в один миг.

Первым знакомым человеком на факультете, которого я встретил по прибытии в новое здание университета, была моя однокурсница Галя Малюкина. Мы расцеловались, и Галя повела меня к заведующему кафедрой Х. С. Коштоянцу. Но прежде она зашла к нему предупредить. Потом захожу и я. Хачатур Сергеевич встает и идет навстречу со словами: «Вот, я вас давно ждал», — изображает радость, расспрашивает. В его несколько преувеличенных восторгах по поводу моего возвращения — он меня едва знал — чувствовалось веяние времени: к репрессированным было тогда в моде особое внимание как к жертвам «прежнего режима». Говорю, что хочу восстановиться, но вижу затруднения: жена живет в Орле, и я могу учиться только заочно, а заочной физиологии нет. «Ничего, примем на вечернее отделение. Отрабатывайте только практические занятия. Сможете? Я сам похлопочу». Тогда же весной я стал посещать лекции, практические занятия, но со студентами близко не сошелся — уж очень разные мы были люди, абсолютно разные.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди прочего, Симон рассказал мне и о Николае Ерофееве. После моего исчезновения в 1949 году довольно скоро стало ясно, что это — осведомитель. Он приходил без приглашения на вечеринки в узкой компании, всегда присаживался к какой-нибудь группе послушать, о чем говорят. Слушая Симона, я вспомнил рассказ брата Сергея, как в августе 1949 года, когда я поехал к Еленке под Рыбинск, на Трубниковский пришел молодой блондин с пышной шевелюрой и настойчиво выпытывал у Сергея, где я нахожусь. Выпытывал под явно вымышленным предлогом: «Ему надо ехать в экспедицию, его надо найти, где он?» Судя по описанию брата, это был ни кто иной, как Николай Ерофеев, который никакого отношения к экспедиции не имел. Так вот откуда стало известно, где меня можно найти, чтобы арестовать! Но это еще не все о Ерофееве. Летом 1955 года я ехал на троллейбусе мимо Ленинской библиотеки. Народу было немного, несколько человек стояло в проходе. И вдруг на остановке вошел Николай. Он встал недалеко от меня и, казалось, меня не заметил, тле. все время смотрел в окно. Если 6 не рассказ Симона, появление Николая в троллейбусе не показалось бы мне подозрительным. Я отвернулся и скоро вышел. История на этом не кончилось.

В 1976 году наш курс собирался на двадцатипятилетие выпуска. Симон с большим трудом уговорил меня пойти. Откровенно говоря, мне не хотелось встречаться, видеть сильно постаревших, а когда-то таких свежих и привлекательных девиц. В них, как в зеркале, виделось и то, каким я сам стал. О Николае я совсем забыл. Но тут он появился, протянул руку: «Здорово, Андрей». — «Не узнаю». — «Как не узнаешь? Я Ерофеев Николай». — «Нет, не узнаю». — «Вот, не узнаешь. Я тебя как-то в троллейбусе увидал, тоже не узнал меня». — «А, Николай, теперь узнал», — сказал я и пошел в сторону. Когда сели за стол, он примостился напротив, но я переменил место, и, не дождавшись конца вечера, ушел — так тяжела и неприятна была эта встреча, совершенно выбившая меня из колеи. Более всего меня поразило, что он помнил мимолетную «случайную» встречу в троллейбусе. По-видимому, она была заранее спланирована, иначе, увидев меня, он бы первым подошел ко мне, и на ней, вероятно, присутствовал некий третий, наблюдавший со стороны. А Николаю, видно, было поручено начать «пасти» меня. После юбилейного вечера я больше не видел Николая. А недавно узнал, что он скончался.

[belkafoto.livejournal.com]

Появился и Владимир Павлович Эфроимсон. Не получив тогда полной реабилитации, он прописался в Клину (вот, поистине, свет клином сошелся!), а зарабатывал как внештатный сотрудник Института научной информации (как тогда острили: Институт напуганной интеллигенции). Вернулись А. П. Улановский, С. М. Мусатов, М.А. Коган. В Ленинград приехал на постоянное жительство В. В. Оппель. Я же, побывав в Ленинграде, познакомился с его сестрами, жившими в мемориальной квартире отца — крупного хирурга. Появился и реабилитированный Щедринский в обществе пышной блондинки. Он сразу же стал работать начальником строительной конторы и частенько бывал у Миши. Вернулся и Борис Горелов и все, проходившие по делу «Черного легиона».

(1920—2002)

[belkafoto.livejournal.com]

В 1912 году Владимир Сергеевич женился на Елизавете Владимировне Голицыной (1889—1943), дочери Владимира Михайловича Голицына. Дети: Варвара, Григорий, Андрей, Александра, Владимир, Ирина, Сергей, Георгий.
..................
Закончить работу над «Записками кирасира» Трубецкому не было суждено. 29 июля 1937 Трубецкой и трое его старших детей были арестованы. Во время обыска детям писателя удалось спрятать сохранившийся фрагмент «Записок» — старший сын, арестованный вместе с отцом, во время обыска незаметно взял со стола несколько тетрадей отца и засунул их в шаровары своего младшего брата. Так «Записки» без начала и конца дошли до нас. Весь остальной архив писателя был безвозвратно утрачен.

30 октября 1937 г. Владимир Сергеевич Трубецкой был расстрелян, та же участь постигла его дочь Варвару. Десять лет в лагере провел его сын Григорий (1912—1975); в лагере умерла дочь Александра (1919—1943). Вдова писателя Елизавета Владимировна Трубецкая была арестована в 1943 г. и умерла в Бутырской тюрьме через месяц после ареста.

В 1964 году дело было пересмотрено, Владимир Сергеевич Трубецкой реабилитирован.

«Пути неисповедимы» — яркие воспоминания о лагерном и военном опыте сына писателя, Андрея Владимировича (1920—2002).

[belkafoto.livejournal.com]

Он - мой (наш с М. Н. ) друг со студенческих времен - мы поступили в Университет в 1946 г. Но диплом он получил на 6 лет позже нас. В 1949 г. он был арестован и оказался на каторге . Вернулся в 1955 г. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации. Заведовал лабораторией в

Кардиологическом центре , работал над проблемой искусственного кровообращения при операциях на сердце. Рассказ о нем вполне соответствует задачам этой книги - в части рассказов о Героях.

На самом деле я не могу претендовать на сколько-нибудь полноценное "раскрытие темы": разветвленные семейства Трубецких, Голицыных, Шереметевых, Лопухиных, Мейенов (нет конца этому перечислению) составляют такое, связанное родственными узами явление в отечественной истории и культуре, что для такого "раскрытия" нужны отдельные книги. Некоторое число таких книг уже опубликовано, среди них книги самого А. В. Трубецкого [ 36_1 , 36_2 , 36_3 , 36_4 ]. Нужны еще. Я не сомневаюсь, что они появятся. Есть у меня и конкретная надежда на сыновей Андрея Владимировича братьев Петра Андреевича , Михаила Андреевича , Николая Андреевича , Владимира Андреевича Трубецких - должны они написать такую книгу. Но дождусь ли я...

Потому пишу конспективно и отрывочно сам.

1 сентября 1946 г. в Большой Зоологической аудитории биофака МГУ (в Зоомузее) я оказался рядом с явным фронтовиком - в военной гимнастерке, очень высоким (почти 2 метра) красавцем. Он доброжелательно и не без некоторого недоумения разглядывал меня - во мне тогда было около 150 см, лет мне было 16, вид имел "птенцовый", одежда, выданная в детдоме... Но я горел энтузиазмом - не мог "придти в себя" от счастья оказаться в университете (и не приходил в себя все годы обучения в университете...) - для меня такой контраст - после военных лет, детского дома, трудностей школьной жизни - всю войну не учился - сдавал экстерном - и лекция в Университете! "Введение в биологию" читает (замечательно!) Яков Михайлович Кабак .

[belkafoto.livejournal.com]

Он был арестован в августе (см. главу 31 и книгу [ 36_1 ]).

Мы увиделись через 6 лет. А в августе 1951 г. княгиня Елена Владимировна Трубецкая , нарушив все запреты и преодолев немыслимые препятствия, добилась свидания в концлагере с князем Андреем Владимировичем Трубецким... Через 125 лет после того, как княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая приехала на каторгу к мужу, князю Сергею Петровичу Трубецкому ...

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды, перед самым моим отъездом в Израиль, я оказался за столом в очень интересной компании. Во главе стола сидел высокий человек с удлиненным аристократическим лицом и прямой спиной: князь, доктор биологических наук — физиолог Андрей Владимирович Трубецкой; рядом со мной сидел художник — князь Илларион Голицын, а напротив — архитектор Елена Трубецкая, урожденная Голицына, жена Андрея Владимировича, и рядом — старушка, теща Андрея Владимировича, урожденная Шереметева. А каким боком я там присутствовал? Объясняется очень просто: Андрей Владимирович был мой бывший заведующий лабораторией «Физиологии коронарного кровообращения» Института кардиологии имени Мясникова. Нас связывала взаимная симпатия и общая работа в прошлом. Узнав, что я уезжаю из страны, он пригласил меня к себе в гости, где также присутствовали его родственники.

Поражали две вещи: первaя — абсолютная простота обстановки в квартире: вместо книжных полок — простые доски, отсутствие телевизора, видимо, по принципиальным соображениям, чрезвычайно простая мебель, но на стенах — бесценные старинные портреты предков; вторaя — какая- то «звенящая» простота общения. У меня возникло ощущение, что я попал в общество давно знакомых мне людей, хотя знал только Андрея Владимировича. Прошло четверть века, и я плохо помню, о чем шел разговор за столом. Помню только, что спросил Трубецкого о его отношении к вновь организованному Дворянскому Собранию, на что он ответил: «Да они какие-то ряженые, большинства из них мы не знали…»

http://marie-olshansky.ru/zni/vshl-atrub.shtml

[belkafoto.livejournal.com]

Попал я в лабораторию Трубецкого в 1974 году по распределению после института, хотя и был по образованию компьютерщиком.

Занимался я биокибернетикой — математическим моделированием системы кровообращения, а также статистической обработкой диссертаций многочисленных аспирантов. В лаборатории был очень интересный состав сотрудников: невестка бывшего министра иностранных дел Литвинова и по совместительству мать известного диссидента Павла Литвинова, пра-пра-пра…внучка Дениса Давыдова, родственник Этель Лилиан Войнич — автора знаменитого романа «Овод», а также Людмила Трофимовна Лысенко — дочь, не к ночи будь упомянутого академика. Была она некрасива и мужеподобна, с тяжелым характером и явно «ушибленная» жизнью, ей приходилось расплачиваться за грехи отца. Лысенко рассказывала, что на каком-то экзамене в университете ей в билете попался вопрос о «лысенковщине». Всегда при упоминании термина «ученые» она иронически говорила — «шибко ученые». Но работником она была самоотверженным. Сам Трубецкой знал академика Лысенко лично и считал его психически нездоровым человеком.

не был простым и открытым человеком

[belkafoto.livejournal.com]

Думаю, что причиной такого интересного состава лаборатории было то, что, «советская» биология плохо финансировалась, и туда свободно принимали людей с «сомнительным» происхождением и биографией, и их потомки шли тем же путем. Нас иногда посещал старик, один из профессоров «биофака», — многие из сотрудников лаборатории у него учились. Поговаривали, что в молодости он был гармонистом у батьки Махно и разъезжал с ним на тачанке. Трубецкой не был простым и открытым человеком: у него в лаборатории были и недоброжелатели, упрекавшие его в том, что наука у него не на первом месте. Честно говоря, мне трудно судить об этом — я был человек другой специальности, но думаю, что надо быть очень отстраненным человеком, чтобы, прожив такую драматическую жизнь (об этом впереди!), ставить науку на первое место в жизни. Могу только сказать, что нам, молодым специалистам, он читал прекрасные лекции по физиологии. После смерти знаменитого профессора Мясникова директором стал очень хороший человек — Игорь Константинович Шхвацабая; и он, и Трубецкой «протолкнули» меня, еврея, в аспирантуру, просто из-за хорошего отношения ко мне, что, по тем временам, было практически невозможно. Видимо, они также ощущали необходимость использования математических методов в биологии. Я до сих пор вспоминаю об этом с огромной благодарностью.

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей Владимирович обладал потрясающей выдержкой, наверное, дающейся поколениями предков. Я никогда не слышал, чтобы он повышал голос, кричал, унижал собеседника — только краснел, каким бы тяжелым и неприятным ни был бы разговор. Вообще, он жил в несколько ином мире, чем мы: когда впервые приехали канадские профессиональные хоккеисты, вся Москва стояла на ушах и не отрывалась от телевизора, все обсуждали прошедшие матчи; и когда кто-то из сотрудников спросил Трубецкого: понравился ли ему вчерашний матч, то он поинтересовался в ответ: «А во что играли?»