Суперфин Полный конец

[arbeka]

"Габриэль Суперфин"

"Вы сказали, что у вас была общая статья. Вы близко общались?

Мы были близкими друзьями. До него я историю совершенно презирал. Темой, которой он занимался, заинтересовал и меня. Тогда это были декабристы и масоны, и роль личности в истории. Для него в тот момент тоже было некое приобщение к истории. А до этого он пришёл, как стихотворец, пишущий и любящий Евтушенко (или Вознесенского?). Как говорят, – я не знаю его стихотворчества.

Как вы эволюционировали от науки к политической деятельности? Что вас вдохновляло?

События, которые нас лично захватили. Меня отчислили из университета как бы за неявку на учёбу. Круг моих друзей в Москве включал людей, которые сели, или которых посадили впоследствии. Первый круг – Ирина Емельянова и ее мать Ольга Ивинская. Мой ближайший круг – это мальчики и девочки, которые учились с Ириной в одной школе. Мы вместе были на похоронах Пастернака; затем арест близкого человека за валюту; отрицательное отношение к чекистам – всё это уже было и постоянно присутствовало в моей жизни. А после я оказался на площади Маяковского. Там собиралась вся молодая Москва, и как через сито – оставались: Буковский, Галансков. Как-то я познакомился с Горбаневской, прочтя её стихи в машинописном альманахе «Феникс». Это было летом 1962 года, ещё до моего поступления в университет.

А однажды меня задержали на площади Маяковского, тогда я уже работал в Архиве Советской армии – тогда уже многих задерживали, делал это оперотряд горкома комсомола, - допросы, изъятие записных книжек, чтобы выявить контакты. У меня тоже отобрали записную книжку, сообщили на работу. В январе 2019 года я читал своё «Дело» в Российском государственном военном архиве (РГВА). Как такового «Личного дела» нет. Есть две-три несброшюрованные бумажки: анкета, заявления о приеме на работу и - ответ бюро комсомола архива на запрос, кажется, Горкома комсомола (а самого запроса в данных мне бумагах не было): вопросы, что собой представляет человек, почему он не вступил в комсомол, и информация о моем задержании.

Вами «интересовались» несколько раз?

Кроме только что упомянутого, был эпизод году в 1961-м. В книжном магазине «Академкнига» (на углу - в прежней номенклатуре – ул. Горького и проезда МХАТа) в букинистическом отделе при публике я заговорил с одной покупательницей. Она оказалась Натальей Владимировной Кодрянской, эмигранткой, ее книгу о Ремизове я уже читал. Когда она выходила из магазина, сопровождавший ее водитель «ЗИМ»а прошипел мне: «Мы тебя найдем». И – до 1969 года особых следов внимания ко мне не замечал (сейчас вспомнил, не как ответ на вопрос: в 1968 году в Тарту арестовали нашего общего знакомого, корреспондента русскоязычной республиканской газеты. Причина – его конфликт с первым секретарем Компартии Эстонии. И мы, несколько студентов-друзей, написали письмо в защиту арестованного. И к нам приезжал из Таллина инструктор ЦК объяснять, что арестованный уголовник и т.д.)

https://istorex.ru/Novaya_stranitsa_17?fbclid=IwAR12DInwNi4jAqx7VbZ-5z033fSbTJh0qJL6tJGyrofMX8Kl3bilcARxz-Q

Comments

я общался с книжниками-спекулянтами

[belkafoto.livejournal.com]

Где вы находили эмигрантскую литературу?

По Москве я общался с книжниками-спекулянтами. В конце 50-х годов прошла через книжный рынок библиотека еврейского клуба Шанхая. Я купил парижские «Русские записки» (они стали выходить после «Современных записок»). В них прочитал статью Торопецкого (Раппопорта) «Чехарда», как одного наркома заменяли на другого. На меня она произвела колоссальное впечатление!

А в библиотеках мы читали Андре Жида, Пруста, Джойса – все издания 20-30-х годов, насыщенные полузапретным содержанием. Большое влияние оказала на меня, моих друзей Библиотека-музей Маяковского (разгромленная в 1960-х) с прекрасным доступным книжным фондом русской и советской поэзией, футуристическими изданиями.

А эмигрантские книжки проникали и через Латвию и Литву (привозил знаток литовской книги Юозас Тумялис). Выше я назвал «Прозу» Цветаевой (в типографии Архивного управления мне молодые рабочие сделали ротапринтные 10 экземпляров микрокопий этой книги), в 1960 или 1961 году один книжник дал на время (за небольшую сумму) ее «После России» которую мои друзья распечататали. Ну а о целом этаже с эмигрантской литературой из Пражского архива, размещенной в башне архивного городка на Пироговке, я уж не говорю. Благодаря ее хранительнице я читал там газеты и журналы.

Еще была семья недавних реэмигрантов Сосинских (жили они тогда за городом. Квартиры в Москве они еще не получили), им удалось ввезти много книг, изданных в 1920-е-30-е гг, - та же Цветаева, тот же Ремизов... Я ездил к ним, слушал голос Ремизова (читал Гоголя), пользовался библиографией Цветаевой, составленной Брониславом Сосинским.

Внимание «органов» как-то сказалось тогда на вашей биографии?

Нет. Я не был на учёте, чтобы можно было оперативно написать донесение: «К вам является такой-то…»…

Из архива меня не уволили. Меня перевели на работу из отдела, где наводили справки, в отдел, отдаленный от материалов, в подсобные работники при читальном зале. Но в этом отдалении от материалов было и общение с читателями и знакомство со всеми хранилищами. Тогда рассекретили многие фонды. Например, Реввоенсовета. И документы Реввоенсовета я читал там.

То есть вас все-таки «репрессировали»!

[belkafoto.livejournal.com]

Я подписал в 1968 году письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова. Нехотя, но подписал. Хотя старался никогда коллективных писем не подписывать – боялся. Про него меня допрашивали уже после исключении из университета.

Вас вызывали в КГБ?

Это происходило в деканате. Я повторял уже сданный курс и поэтому считал нормальным не являться на учёбу. А оказалось, что неявка послужила поводом.

А в деканате спрашивали, почему вы подписали письмо?

Это было. Там сидел молчавший уполномоченный по университету из местного КГБ, а задавал вопросы – кажется – проректор, или – продекан. Это была дама, написавшая диссертацию о Юрьевском университете в 1905-1907 гг.

Получается, что прямо вас не обвиняли – за подпись под письмом официально нельзя было наказать?

Я же не был комсомолец. Но они придумали причину и отчислили меня в конце 1969 года.

А потом вы начали участвовать в «Хронике текущих событий»?

Тогда и я, и Рогинский уточняли какие-то сообщения, бывшие в номерах Хроники, заходя к Горбаневской (забыл упомянуть, что они познакомились в октябре 1964 года, когда Нататлья впервые приехала в Тарту). Какую-то информацию передавал о том, что я видел своими глазами. Активно участвовал в Хронике с 1970 года, как только вернулся в Москву.

Если бы вас тогда не отчислили, вы бы не перешли к диссидентской деятельности?

Трудно сказать. Но я чётко знал, что я не диссидент – я не профессионален помогать в этом, но моё дело – заниматься архивами, фиксировать исторические события нашего времени. Вы, вроде, присутствовали на конференции в Мемориале памяти Рогинского, когда Даниэль сказал, что главное в Хронике – это было предание гласности фактов? У меня это чуть по-другому прозвучит: задача была зафиксировать факт для истории, не думая специально о распространении.

А где вы работали?

[belkafoto.livejournal.com]

А где вы работали?

От случая к случаю: ИНИОН, тогда это называлось ФБОН (Фундаментальная библиотека АН СССР), Институт русского языка, чистка библиотеки… Я отказался от постоянной работы. А потом работал на проверке фактов в «Новом мире». Эта замечательная работа давала мне возможность проводить время в библиотеках.

Это была работа по договору, не «на ставку»?

Да, это была договорная работа.

Вас не принимали, или вы сами не хотели?

Сам. В постоянной работе уже не было смысла.

Вы думали о выезде из страны?

Я чётко знал, что не хочу ехать. А перед арестом в 1973 году у меня была единственная встреча с Солженицыным, который прямо сказал: «В Вашем случае – вот деньги, идите в ОВИР…». Он порекомендовал уехать и просто дал деньги на отъезд.

Вы помогали установлению фактов для «Архипелага ГУЛАГ»?

Никакого отношения к уже написанному «Архипелагу ГУЛАГ» я не имел. Всё это легенды. «Архипелаг» был сделан, я знал о нём понаслышке. Я давал исторические справки при написании «Красного колеса» - и то, я не знал названия. Я от кадетов перешёл к октябристам, стал смотреть архив Гучковых в Историческом музее. Замечательный архив со свободным отношением к просмотру бумаг!

А как вас пускали в архивы? Ведь требовались письменные «отношения» с места работы?

Отношения были официальные по форме и фальшивые по содержанию. Никаких статей или публикаций по заданию я писать не собирался. «Вопросы философии» мне давал отношение, т.к. у меня были хорошие связи с молодыми сотрудниками – Юрием Сенокосовым и Владимиром Кормером. Они мне давали отношения, Мамардашвили подписывал, иронически улыбаясь при виде темы: «Философские взгляды Вернадского». И мои друзья, работавшие в издательстве «Искусство» тоже давали отношения.

А Солженицын сам к вам обратился?

и это было чудовищно

[belkafoto.livejournal.com]

А Солженицын сам к вам обратился?

Нет. Я познакомился к тому времени с Чуковскими и начал передавать ему исторические справки через Елену Цезаревну. Я был знаком с женой Солженицына, она была подругой Горбаневской, которая меня с ней познакомила, познакомила и Рогинского и т.д. Я стал передавать выписки. А потом вдруг стали приходить записки – что конкретно его интересует и это было чудовищно, потому что ни на один вопрос ответить было невозможно. Он потом признался, что понимал, что каждый вопрос требует отдельного исследования. Скажем, семейный капитал Гучковых – можно ли назвать его миллионером?

Из ваших справок что-то вошло в текст Солженицына?

Да, есть специальная заметка о моей помощи в последнем дополненном издании «Бодался телёнок с дубом». В письме в мою защиту – Солженицын изначально писал «историк» – а в последнем издании слово «историк» он поменял на «архивист». Я не в обиде, потому что это больше соответствует действительности. Это всё было после того, как меня посадили. Полная редакция «Теленка» была издана после 1994 года, когда автор вернулся в страну.

Расскажите, как вас арестовали. Это были уже не сталинские времена – сажали не сразу, а предварительно проводили «воспитательную работу»?

Это было не всегда так. Была профилактика в отношении тех людей, о которых есть сведения, что этот человек наш (как они называли). Мне ни разу не сказали: «Вы – советский человек!». У меня были допросы в качестве свидетеля, обыск по «Делу Якира и Красина» - по участию в Хронике. Я вёл себя, как принято: «не знаю, не помню, отказываюсь отвечать». Кроме обыска, постоянная слежка. В общем, было понятно, что арест неминуем.

Вас несколько раз в качестве свидетеля вызывали на допросы и требовали, чтобы вы давали показания на Якира?

Нет, показания касались именно меня самого. Но требовали по делу образцы почерка. На самом деле было так: «вот, смотрите, есть показания того-то, что это делали вы, сейчас мы проведём почерковедческую экспертизу».

У них была книга-макет издания Хроники с моими пометами, изъятая у Красина. Это был английский перевод, комментированный советологом Питером Рэддауэем, которую он прислал, чтобы внесли исправления. Красин не успел отправить ее назад – она осталась у Красина. И он дал на меня показания. А я не признавался (до ареста).

не больше того, что ты можешь перенести!

[belkafoto.livejournal.com]

Народник и, впоследствии, советский академик Николай Морозов писал: «Чем меньше рассказываешь следователю, тем меньше срок дадут». В вашей среде обсуждалось как вести себя на следствии? Сейчас эти рекомендации становятся актуальными!

Было ошибочное представление о том, что нужно иметь жесткую позицию, типа: «Я отказываюсь сотрудничать со следствием!». Это меня привело к ужасным вещам. Каждый должен знать свои возможности: одному надо отбрехиваться, вступать в пререкания; второму – если у него есть силы – молчать… Всё, что угодно, но никогда не больше того, что ты можешь перенести! Твоё поведение, начиная с того, как ты приходишь свидетелем и уходишь к себе домой – это совершенно другое, чем, когда ты приходишь из камеры в состоянии подавленности. И всё – другое! То, что ты читаешь в книгах – ерунда. Тут только личный опыт! Всё, что я знал раньше, мне не помогло. Всё кажется таким мелким! Не по сравнению с идеей ареста – нет. Но что и арест – это мелочь, и как ты себя ведёшь – мелочь.

А сам арест прошёл нормально. Меня вызвали на допрос. Я пошёл в Лефортово и уже на троллейбусной остановке видел обилие филеров! Думал, может, купить про запас несколько пачек сигарет, плюнул. Будь, что будет! Приехал в Лефортово, где следственный изолятор, там проводилсь и прежние допросы. Это был Союзный комитет. Московский был на Малой Лубянке. Меня торжественно приняли, задержали и дали срок. И вдруг оказалось, что меня арестовало не московское, не центральное, а орловское Управление.

через обвинение Боннэр давить на Сахарова

[belkafoto.livejournal.com]

Вам объяснили почему?

Меня механически прицепили к Орлу. Здесь арестовали бывших политзэков, которым мой приятель и товарищ по этим делам возил в Орёл Хронику. Арестовали их, арестовали его, а меня прицепили, потому что арестованный москвич дал мне в работу рукопись дневника Эдуарда Кузнецова, самолетчика (попытка угона самолета летом 1970 года) И в постановлении на арест было указано: «Совместная подготовка к изданию дневников Кузнецова».

А издание дневников тоже считалось преступлением?

Они назвали этот дневник антисоветским пасквилем – клеветническим его нельзя было назвать. Почему его взяли в основу обвиненения? Как я считаю, потому что этот документ связывал нас с Еленой Георгиевной Боннэр – женой Сахарова: она получила рукопись дневника из лагеря, тайно вывезла ее жена одного солагерника Эдуарда Кузнецова. Мы получили от Боннэр эту рукопись для подготовки ее к печати. На Сахарова следователи показаний даже не спрашивали, вопросы в основном крутились вокруг Боннэр. Это была попытка через обвинение Боннэр давить на Сахарова. Ровно в те же дни развернулась в газетах кампании против Сахарова. Вот, собственно, почему они и поставили дневник Кузнецвова первым пунктом обвинения, – главным.

А как этот дневник оказался у вас?

Боннэр нарушила договорённость

[belkafoto.livejournal.com]

А как этот дневник оказался у вас?

Дневник Кузнецов вёл тайно во время следствия – там описывается приговор к смертной казни и прочее, и первые дни в лагере, когда он уже был помилован и ему дали 15 лет. В лагере на особом режиме через одного литовца он передал дневник. Итак: он дал одному зеку литовцу, который имел право работать вне камеры, «микропись» дневника. Тот спрятал его среди дров, которыми отапливалось помещение для свиданий накануне свидания зека-украинца с женой. На личном (с ночевкой) свидании украинец передал свернутую в тончайшую трубочку «микропись» своей жене. Она смогла вынести ее из зоны. Адрес и имя получательницы ей было сообщено. Она по дороге к себе на Украину через Москву завезла ее на квартиру к Боннэр. Боннэр была полуслепая, дневник был написан так мелко, что никто не хотел заняться переводом его на пишущую машинку. Да, к рукописи была приложена записка к общему с Боннэр и Кузнецовым другу, чтобы он взял на себя перепечатку дневника. Это был также и мой приятель. И он сказал, что есть такая вещь и показал ее мне. Я взялся за перепечатку, и мы (мои друзья, семья и я) сделали 3-4 экземпляра. Один экземпляр решили передать в ИМКА-пресс – была такая возможность; второй – для контроля оставить; третий отдать Елене Георгиевне, чтобы она читала и хранила, но с просьбой не распространять до выхода книги в тамиздате. А еще один экземпляр я отдал на сохранение человеку, который готов был пустить дневник в самиздат. Дал я с условием, чтобы не распространял до того, как текст будет напечатан на Западе. Я думал, что таким образом можно будет избежать появление на Западе сразу нескольких экземпляров, что могло бы привести к лишению автора его авторских прав. Чтобы он, сидящий, мог бы получить (когда окажется на Зпаде) законный свой гонорар. Тогда мы не понимали, что такое копирайт и дискуссия с самиздатом – просто слышали, что он не является охраняемым.

Только на следствии я узнал, что в Италии издан дневник по-итальянски, что Елена Георгиевна передала своей приятельнице из Италии – переводчице с русского на итальянский – Марии Васильевне Олсуфьевой, - свой машинописный экземпляр. Мне в первый же день ареста это показали – журнал «Эспрессо» с дневником Кузнецова. Следствие очень хотело иметь и подготовленную машинопись и разыскать оригинал дневника. А рукопись давно была на Западе, ждала своего автора. Ее вывез Жорж Нива. И вручил ее Эдуарду Кузнецову по его освобождении в 1979 году.

Для меня было ударом увидеть, что Боннэр нарушила договорённость. Один из тех ударов, который привёл меня к ужасным последствиям – я стал давать показания и наговорил про неё много всего. Я долго выходил из того униженного состояния почти нечеловека, раздавленного своим поведением.

к профессиональному диссидентству

[belkafoto.livejournal.com]

А как тогда передавали публикации на Запад? Через посольства?

Разными путями – через посольства, через западных славистов и корреспондентов. Это была не моя работа. Я мог любопытствовать, но точно не знал и не совал носа не в свое дело. Сейчас уже опубликовано, что помогали движению рукописей культурный атташе, одна православная, работавшая во Французском посольстве. Но, в основном – через французских, или других исследователей различного происхождения.

Принято считать диссидентов героями без страха и упрека. А какие отрицательные стороны вы видели в людях, участвующих в диссидентском движении?

Я отрицательно относился к профессиональному диссидентству. У меня было такое подозрение, что обращение человека к диссидентской деятельности – это попытка преодолеть свой внутренний кризис. А то, почему я хотел отойти от всего этого – это огромное чувство пустоты: сидеть и обсуждать кого арестовали, перебрасываться новостями и замыкаться на этом… Тогда вышли романы Трифонова «Нетерпение» и Давыдова «Глухая пора листопада» - всю эту атмосферу бесовщины я чувствовал внутри себя, этот «административный восторг», что занят подпольной деятельностью!.. Я не решался публично заявить свою позицию и афишировать, чем я занимаюсь. Боялся лишиться возможности ходить в архивы. Короче говоря, я перестал делать Хронику.

То есть, вы хотели отойти, потому что вам была интересна исследовательская работа?

Безусловно!

И Хроника, и архивы – это ваша диссидентская работа! Получается, что даже в диссидентском движении вы реализовывали свое призвание архивиста.

Конечно. А подписание коллективных писем – одних и тех же слов, декламация их – всё это было невыносимо для меня. Хотя, когда подобное я читал по своему делу, уже после своего освобождения, – было до слез трогательно.

[belkafoto.livejournal.com]

Расскажите о лагере и о ссылке.

В лагере я обрадовался, потому что попал к живым людям. Ведь до этого, – мне повезло – я сидел месяцев шесть-семь в одиночке, в Орловском СИЗО, после некоторого заключения с «наседкой». Всё, что он о себе рассказывал, я потом проверял – оказалось полным несоответствием! В общем одиночка – это замечательно! Было радио, книги Пушкина и Гоголя. Когда я «хорошо» себя вёл, мне передали одну посылку с книгами, которые остались при мне. Пушкин как раз очень помог, в таких условиях его по-другому читаешь!

А когда я дошёл до лагеря, и люди, которых я знал по Хронике вдруг ожили – это потрясало.

Политические сидели отдельно?

Те, кто шёл по статьям Уголовного кодекса, объединенным в раздел «особо опасных государственных преступлений» – шли в отдельную зону (их неофициально называли «политическими», ведь в СССР не было политических преступлений, только уголовные.) А за «клевету на советский государственный и общественный строй» попадали в уголовные зоны – там было хуже. Я попал в политическую. Давления там было больше, но атмосфера общения с людьми была лучше.

А кто из известных людей сидел вместе с вами?

Украинцы в основном: Светличный Иван Алексеевич – известный литературовед, замечательный человек. Когда я перешёл в зону, Буковского уже убрали. Я встретился с ним только потом, в тюрьме. В зоне был ещё Огурцов Игорь Вячеславович – руководитель Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа России – по этому делу в Питере в 67-м году арестовали более 15 человек. Это была подпольная антикоммунистическая, относительно монархическая и – считалось – что антисемитская организация. В неё входили Леонид Иванович Бородин – будущий редактор журнала «Москва»; Игорь Вячеславович Огурцов; Евгений Александрович Вагин – сотрудник Пушкинского дома исследователь творчества Достоевского; специалист по Эфиопии Вячеслав Михайлович Платонов; ассириец по происхождению и лингвист Михаил Юханович Садо – он потом стал помощником библиотекаря Духовной академии. Огурцов – замечательный по личностным качествам человек. Это, что касается исторически отмеченных, достойных людей.

Меня недолго держали в зоне – практически год, но большую часть я провёл в изоляторе – совершенно незаслуженно. Мне казалось, я вёл себя тише воды! Но какие-то связи из Москвы, и т.д., поэтому решили, что лучше меня изолировать, чтобы не было попыток наладить неофициальные контакты с волей.

Вас содержали отдельно от других заключенных, а на работу ходили вместе?

непривыкшее к зелени местное население

[belkafoto.livejournal.com]

Вас содержали отдельно от других заключенных, а на работу ходили вместе?

Когда я сидел в камере – работа была внутри камеры – швейка. Пока я не отказывался от работы, как ставший на статус политзаключённого – был такой момент, когда я сорвал бирку, и сказал, что перехожу. Посадили в карцер, а потом отправили во Владимирскую тюрьму за нарушение режима, где я провел почти три года.

Вас там посадили в одиночку?

В одиночке и в карцерах я был только во время голодовки. А так – нет. Тогда я снова встретился с Буковским. Но в основном всё время сидел с украинцами.

Там ещё сидели коллаборационисты в то время?

Коллаборационистов не было. Последний коллаборационист, с которым я встречался – это было еще на свободе. Тот, кого вы сейчас издаёте – Меньшагин[1]. Я познакомился с ним летом в 1971 году. Мы продолжали общаться.

Вы говорите, что сидели с украинцами. У вас не было с ними трений?

Как говорят в народе: «У кого-то, может и были», но у меня – не было. Я как-то быстро принял их точку зрения об отделении от России.

А потом вас отправили в ссылку, чем вы там занимались?

Ничем! Числился слесарем-сантехником. Они сами не могли придумать, какую работу мне дать. Я и садовником работал – поливал, сажал цветы, а потом приходил и видел, что там всё выкопано. То ли кто-то проверял – не прячу ли я там чего-то, то ли просто непривыкшее к зелени местное население воровало посаженные цветы. В общем, они не знали, как от меня избавиться. Но это было по закону, после тюрьмы я должен был отбывать ещё два года ссылки.

[belkafoto.livejournal.com]

Вам не старались продлить срок?

Старались. Накануне отъезда из ссылки в поселок Тургай, где я отбывал ссылку, явились чекист из Алма-Аты и местный уполномоченный и, если не путаю, тогда же Александр Владимирович Баранов (через лет 12, после 1991 года, стало известно, что он был начальник диссидентского отдела Пятого управления КГБ). Они добивались признания, что я однажды уехал в Целиноград, это около 300 км от Тургая. Если б я признал это, то мне грозил год лагеря за «побег с места ссылки» (хотя побега-то не было! Я ж вернулся и не собирался сбегать.) Они знали, что я нелегально уезжал (я видел за собой хвост), встречался с невестой. Я солгал, сказав, что не ездил. А у них не было легальных доказательств, видимо. Это было незадолго перед концом срока. Ограничились назначением административного надзора по месту моего предполагаемого жительства (в Тарту).

В 1980 году вы вернулись в Тарту, потому что это просто было знакомое место?

В Москве не давали прописку. Мой приятель из Тарту сказал, что они меня пропишут. И как только они прописали, им сразу пришло разрешение на эмиграцию. Мне пришлось от них выписаться, но нашлись другие люди, которые согласились меня прописать.

Вы упомянули, что в 1983 году вам порекомендовали всё же уехать.

В Эстонии с конца 1982 года шла так сейчас называемая зачистка. В начале января 1983 года меня неожиданно уволили с работы в Историческом архиве. Я делал микрофильмы – это было совершенно бессмысленное предприятие (кстати, страховой фонд Эстонского исторического архива находился, кажется, на территории РСФСР). Зато я мог вечерами оставаться и просматривать дела. Я продолжал исследовательскую работу. Там были замечательные источники – регистрации дачников во время летних выездов людей из Петербурга и Москвы – они должны были регистрироваться у полицмейстера. Люди с датами рождения – ценное пособие для различных справочников! Ну и попутно я обнаружил словарик эстонского воровского языка 1910-х гг.! Была такая программа в Департаменте полиции – создавать единый словарь воровского жаргона. Публикация появилась через какое-то время по-эстонски, под псевдонимом.