Активное сопротивление не поможет

[arbeka]

"Вопреки такой оценке посла я по-прежнему был убежден, что во внешней политике любая страна всегда будет стремиться к собственному могуществу и самостоятельности независимо от сходства идеологии. А как раз существующие в них идеологические системы я считал преходящими. Я чувствовал, что проницательные политики во Франции и Италии уже предвидят их конец.

Поэтому я не мог отказать членам правительства Виши в некотором уважении, кем бы они ни были. Даже если они вели с Гитлером нечестную игру, они играли роль, предназначенную им судьбой, и действовали на благо родной страны. За время моей двухлетней службы в Турине я начал понимать преимущества, которых может добиться любое правительство для своего народа с помощью расчетливого умолчания, мнимой уступчивости и – обмана. Активное сопротивление не поможет производить хлеб, заставить людей работать или обеспечить власть закона. Печальная история этой войны показывает, сколько невинных людей стали жертвами активного сопротивления.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Итальянский народ мог желать только поскорее освободиться от зависимости от своего союзника, поведение которого часто бывало необдуманным. Да, в Италии существовал такой же тип тоталитарного режима и такие же ограничения. Но поскольку все это было местного происхождения, она, по крайней мере, избежала вырождения, пренебрежения к закону и зверств, которыми гитлеровский режим запятнал себя с самого начала. Чем зависимее становился Муссолини от Гитлера, тем больше он разрушал свое творение. Как бы то ни было, он сделал ставку на Гитлера и отступать было некуда. Трагедия Италии заключалась в том, что отсутствие действующей конституции делало безгласными и беспомощными тех, кто обладал способностями для осуществления руководства и проведения реформ.

Такое развитие событий я воспринимал очень болезненно, потому что полюбил этот народ, но вынужден был служить в качестве агента его преступного альянса с Гитлером.

[belkafoto.livejournal.com]

Путешествие через Смоленск в штаб 2-й танковой армии, стоявшей в Орле, заняло почти неделю. Командующий армией генерал-полковник Шмидт пригласил меня на завтрак, где я оказался единственным гостем. Возможно, офицеры его штаба намекнули ему о моих политических взглядах. Если так, то, скорее всего, они их разделяли. Меня удивил и приободрил тот факт, что командир, с которым мы не были знакомы прежде, разговаривает со мной так, словно наша общая неприязнь и критическое отношение к режиму были чем-то само собой разумеющимся. Явно чувствовалось, что его офицеры, даже в высоких чинах, хотя и продолжают храбро сражаться, но, тем не менее, убеждены, что победа недостижима. Многие рассчитывали на скорейшее открытие второго фронта на Западе, ибо только это могло привести бесперспективную для Германии войну к быстрому завершению.

[belkafoto.livejournal.com]

На полевых КП батальонов сложилась мрачная обстановка. Кругом лежали убитые, их тела надо было отправлять в тыл для захоронения. Были и раненые пленные, испытывавшие неимоверные страдания, так как их открытые раны оставались не защищенными от холода. С какой готовностью эти несчастные русские отвечали улыбкой на улыбку тех, на чью милость они сдались! Как бесстрашны были женщины, чьи дома загорались от артиллерийских снарядов! Вокруг шел бой, но то там, то здесь можно было видеть, как они пытаются усмирить пламя. С усмешкой пускали солдат в свои дома, а сами ночевали в подвалах и сараях. Да и вообще незаметно было, что они ненавидели нас так же, как люди в тех западных странах, которые подверглись вторжению. Может быть, эти русские женщины были слишком далеки от политики, чтобы ненавидеть. И в них сохранилось еще достаточно набожности, чтобы надеяться, находя утешение в своих иконах.

[belkafoto.livejournal.com]

В течение нескольких следующих дней переговоры стояли на месте, видимо, потому, что штаб 15-й группы армий занимался проблемами, не связанными с интернированием германских войск. Тем временем люфтваффе и военно-морской флот Германии прислали своих представителей прямо в штаб главнокомандующего союзных войск на Средиземноморском театре войны. Несмотря на то что эти представители были ниже меня по званию, они мне не подчинялись. 7 мая наша делегация увеличилась на двадцать два человека, все они были офицерами-специалистами. Мою небольшую первоначальную группу разместили на табачной фабрике, возникли трудности с размещением вновь прибывших. Мы уже были военнопленными, но получали полный американский паек. Мне предоставили небольшой дом с тремя комнатами и ванной.

С каждым днем становилось все очевиднее, что в нас больше не нуждаются. Была создана новая группа для переговоров, отличавшаяся от предполагаемой вначале. Поэтому 13 мая меня отправили обратно в Больцано, и я вернулся на прежнюю квартиру в Маттероло, где мой штаб пока не тронули.

22 мая меня и моего адъютанта графа фон Крамма забрали из Маттероло, и я отправился в плен в качестве командира громадного лагеря для военнопленных в Геди.

[belkafoto.livejournal.com]

Это не значит, что иной выбор армейских руководителей позволил бы выиграть войну. Многие сражения, конечно, закончились бы по-другому. Но наше военное поражение таилось в предшествовавшем ему поражении политическом, которое привело к созданию коалиции всех великих держав мира против гитлеровской Германии. Если бы даже произошло невозможное и Германия победила, все равно немыслимо, чтобы побежденные страны надолго подчинились такого рода системе. Конечный результат был бы таким же.

После Первой мировой войны некоторые безответственные политики и историки преуспели в искажении истинных причин нашего полного поражения. Люди цеплялись за иллюзию об армии, «непобедимой на поле боя», за басню о нечестивых социал-демократах, нанесших армии «удар ножом в спину», за чушь о полностью истощенном противнике, которого можно было одолеть в самом скором времени, «если бы только нам продержаться».

Что касается Второй мировой, то в исследовании исторических, политических и военных причин нашего в ней поражения остается самый трудный вопрос: почему большая часть германского народа отдала свое будущее в руки такого человека, как Гитлер? Как случилось, что человеку, который мало что мог дать, удалось добиться такого поклонения? Как он сумел избежать того, чтобы не оказаться скомпрометированным своими ближайшими соратниками еще до назначения рейхсканцлером? И если действенная оппозиция была невозможной, как многие немцы смогли просто закрыть глаза на все эти ужасные заблуждения и преступления?

[belkafoto.livejournal.com]

22 мая 1945 года меня привезли в лагерь для военнопленных в Геди, назначив там старшим. Геди – это большой аэродром в долине реки По. В палатках разместили 100 тысяч человек – столько же, сколько находилось под моим командованием в сражениях у Кассино. Никакой власти у меня там не было, одни обязанности. Я понимал, что мой долг – заходить к офицерам, остававшимся по-прежнему в составе своих дивизий, и заранее готовить их к предстоящим большим переменам. Их ожидал не просто переход от борьбы к бездействию и от военного звания к номеру заключенного, а превращение из солдата страны, двенадцать лет державшей в страхе весь мир, в военнопленного, оторванного от своей семьи, своего народа и внешнего мира.

[belkafoto.livejournal.com]

Мои беседы воспринимали в основном молча и равнодушно, так как я не мог предложить своей аудитории ничего приятного. Мне приходилось приучать себя к новому выражению лиц офицеров, слушавших недоверчиво и считавших меня отступником. Они с трудом скрывали свою горечь и разочарование по отношению к бывшей власти и к нам, генералам. Многие считали, что их обманули, скрыли правду, втянули в безнадежную войну и поддерживали их моральный дух с помощью лжи.

[belkafoto.livejournal.com]

Проезжая Кассино, мы видели изрытое глубокими шрамами поле битвы, ныне совсем мирное. Новый лагерь подтвердил мои опасения, что любая перемена – к худшему. Генеральский лагерь оказался лишь одним из многочисленных бараков. Бараки окружал забор из колючей проволоки, из-за которого можно было видеть не больше двух метров верхушек стоявших за ним зданий. Никто не мог переходить этот барьер в течение многих месяцев. Поэтому мы старались проводить время с пользой: изучали языки, читали и вели общие беседы. Ради спокойствия мы воздерживались от политических дискуссий. Так как американские офицеры вечно отсутствовали, мы не могли обращаться к ним с просьбами. Существовал порядок, что любой немецкий офицер должен отдавать честь каждому американскому офицеру. Американцам же запретили отдавать честь в ответ, чтобы «выражать тем самым презрение вермахту». Такова была реакция союзников, когда они узнали об ужасах наших концентрационных лагерей! Им трудно было поверить, что немецкие генералы не имели отношения к таким вещам. В действительности многие американские офицеры игнорировали запрет и отдавали нам честь.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце лета 1945 года большинство из нас, то есть тех, кто не был в ожидании предъявления обвинения, погрузили в поезд и отправили на север. Из личных вещей у меня сохранились еще резиновая ванна, немного чая и спиртовка. На перевале Бреннер я принял ванну, поставив ее на путях между рельсами, благо рядом нашлась вода, а потом разделил свой чай с одним товарищем.

В Хайльбронне мы сошли с поезда и прошли пешком утомительный путь до нового лагеря. У нас не было сил тащить свой багаж, а охранники угрожали нам. Я оставил дорожный сундук прямо на дороге и почувствовал себя изгнанником, лишенным всего. Увидев наше состояние, девочка лет десяти-двенадцати расплакалась.

[belkafoto.livejournal.com]

Нас привезли в Рим на суд. Для меня это означало ухудшение условий, так как поселили нас в итальянском Голливуде – Чина-Читта – по одному без какого бы то ни было чтива. Так как я занимал высокий пост в вермахте, со мной обращались так же, как с подсудимым. В таком случае я предпочел бы оказаться в одной компании с Достлером.

Каждое утро нас везли по Риму к зданию суда в тюремном фургоне под непрерывный вой сирен. Суд этот привлек множество зрителей, в основном военных корреспондентов и других журналистов обоего пола. В перерывах между заседаниями мы просматривали протоколы в своем кругу, в который входили два американских представителя защиты и наша охрана. Они радовались всякий раз, когда казалось, что прозвучало показание в пользу Достлера.

Протоколы начинались с протеста защиты относительно правомочности данного суда на том основании, что Достлер был не преступником, а пленным офицером, которого нельзя судить судом, в данном случае генералов, а только судом маршалов. Представитель защиты заявил, что этот суд был назначен даже не командующим на данном театре войны сэром Гарольдом Александером, а подчиненным ему генералом. Суд удалился на длительное совещание, а вернувшись, эту жалобу отклонил.

[belkafoto.livejournal.com]

Главный обвинитель майор Фредерик У. Роше разъяснил затем, какой инцидент привел к предъявлению обвинения. В марте 1944 года из Бастии к морю была направлена так называемая диверсионная группа из пятнадцати человек, получившая приказ взорвать туннель между Генуей и Ла-Специей, который никак не удавалось разрушить авиации союзников. Эта группа состояла из американских солдат итальянского происхождения. Они были захвачены в плен итальянскими солдатами, охранявшими вход в туннель. По приказу Достлера, который командовал корпусом, стоявшим на том участке побережья, эти пятнадцать человек были расстреляны.

Людей казнили в соответствии с приказом Гитлера от 18 октября 1942 года расстреливать всех саботажников и диверсантов, захваченных в плен в тылу. Достлер действовал согласно этому приказу и, как он был убежден, согласно приказу, полученному им от командующего армией.

[belkafoto.livejournal.com]

Представитель защиты от имени Достлера высказал протест, заявив, что тот всегда был безупречным офицером и обязан был подчиняться приказам, и это касается всех офицеров, независимо от того, в какой армии они служат – Гитлера или Соединенных Штатов Америки.

Я навсегда запомню последние слова представителя защиты: «В законодательстве Соединенных Штатов нет статьи, по которой можно признать виновным этого офицера. Если, тем не менее, вы сделаете это, то лучше бы мы не выигрывали эту войну».

[belkafoto.livejournal.com]

Суд завершился 12 октября 1945 года, приговорив Достлера к расстрелу. Нас с ним не подпускали друг к другу. Через некоторое время меня доставили в одних наручниках с симпатичным молодым офицером в лагерь, где содержался Достлер. Но сначала подвергли личному досмотру, граничащему с издевательством. Потом проводили в камеру к Достлеру, которую он делил с одним католическим священником. Выглядел он как обычно, был бодр и спокоен, объяснил, что хотел просто поблагодарить меня за дружбу и добрую услугу и попрощаться, так как на следующее утро его должны были расстрелять. Не в силах говорить, я постоял немного, глядя в улыбчивые глаза своего товарища, с которым мы подружились при столь тяжелых обстоятельствах.

Из своего помещения Достлер мог наблюдать, как готовилась расстрельная команда. Перед казнью он отказался завязывать глаза и умер с такими словами на устах: «Душу свою отдаю в руки Господа, жизнь – за отечество».

[belkafoto.livejournal.com]

Вместе с командующим армией, в которой служил Достлер, меня вернули в лагерь под Аверсой, где мы провели несколько недель, пока нас, как всегда неожиданно, не отправили в лагерь под Афраголой близ Неаполя.

Там жизнь началась с шока. В первый же вечер нас поместили в особую палатку, где находились еще один или два человека из парашютно-стрелковой дивизии. Молодой немецкий офицер предложил мне место на столе, чтобы не спать на голой земле. На следующий день моя просьба увидеться с комендантом лагеря была немедленно удовлетворена. Я пожаловался, что с нами обращаются как с обычными офицерами, преступившими закон, и напомнил, что на суде в Риме мы проходили только как свидетели. Комендант пообещал немедленно разобраться, и спустя несколько часов нас перевели в нормальный офицерский лагерь. Каждый получил отдельную палатку, но в этом были свои недостатки, так как сильно похолодало. В ясные дни мы могли греться на солнце, но по ночам дрожали от холода. В дождливую погоду ночи были теплее, дни темнее. И все-таки меня устраивало, что я живу один. В этом лагере было очень мало старших офицеров. Странно, но старшим по лагерю назначили единственного офицера из СС. Он был вежлив и корректен, как и полагалось офицерам СС. В таких вещах они были очень щепетильны, так как считали себя элитой вермахта.

[belkafoto.livejournal.com]

Недели текли медленно, и я уже начал думать, что они превратятся в годы. Мы еще не осознавали, как нам повезло, что попали в плен к западным союзникам; многие наши несчастные товарищи просидели в советском плену по двенадцать лет. Интеллектуальные занятия в нашем лагере полностью отсутствовали. Я начал томиться одиночеством и потому вступил в стадию, которая для военнопленных в России, должно быть, была гораздо более мучительной. В этом лагере я пробыл в общей сложности три месяца, заболел энтеритом и лежал в лагерном лазарете. По ночам, когда я спал на матрасе, а не на лагерной койке, боль почти исчезала. Каждый день меня навещал английский сержант, видимо по приказу коменданта, очень добрый и симпатичный.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды за мной зашел дежурный и отвел меня к воротам лагеря. До этого у нас не было ни контактов с внешним миром, ни почтовой связи, так что я чрезвычайно обрадовался, оказавшись вдруг лицом к лицу с моими добрыми друзьями. У ворот стояли епископ из Вероли и мой приятель – маркиз Кампанари с дочерью. Они принесли мне пирожки, подарок от монахинь бенедиктинского монастыря в Вероли.

но и сам оставался стоять в течение двух часов

[belkafoto.livejournal.com]

Все изменилось в феврале 1946 года. Двух моих бывших командующих армией, фон Фитингофа и Лемельсена, перевели из большого офицерского лагеря в Римини в Афраголу. Проведя с нами ночь, они отметили, насколько примитивны наши условия по сравнению с Римини. На следующий день рано утром нас пригласили в личную квартиру коменданта. Он не разрешил нам сесть, но и сам оставался стоять в течение двух часов, пока самолет, выделенный для нашей транспортировки, не был готов к вылету. Вел он себя весьма корректно. Наконец мы погрузились в «юнкерс» и расселись на скамьях лицом друг к другу. Я был счастлив снова оказаться вместе со своими старыми товарищами, но разговор постепенно увял, и мы погрузились в печальные мысли о будущем.

[belkafoto.livejournal.com]

К счастью, я не знал, что в то самое время моя девятнадцатилетняя дочь с большими трудностями пробиралась через всю Италию к Таранто. Она выехала в машине Красного Креста из Южного Тироля, чтобы попытаться найти меня и приободрить. На обратном пути она добралась до западного побережья и лагеря под Афраголой на следующий день после моего отъезда.

[belkafoto.livejournal.com]

В Лондоне нас отвезли в тюремном фургоне в тюрьму Центрального округа в Кенсингтоне. Обращались с нами там неплохо, но питание, как всегда, было неполноценное. Нам велели представить в письменном виде сведения о зверствах, якобы допущенных в нашем районе боевых действий в ходе борьбы с партизанами. Я мог доказать, что в бытность мою командующим я отказался выполнять указания высшего начальства относительно расстрела на месте. На мой взгляд, эти так называемые приговоры не только были незаконными, но и провоцировали серьезные должностные проступки.

[belkafoto.livejournal.com]

Через неделю или две нас перевезли в Южный Уэльс в лагерь для пленных высших офицеров в Бридженде, который находится на берегу Бристольского залива. Его обитатели имели звание от фельдмаршала – Браухич, Манштейн, Рундштедт – до командира нацистского Трудового фронта в чине, соответствующем генеральскому. Общее настроение этих пленников отражало реакцию всего немецкого народа на крушение гитлеровского режима и проигранную войну. Офицеры раскололись на три группы. Первая, к которой присоединился и я, стремилась подвести итог, привести в порядок мысли и сделать какие-то выводы. Члены этой группы являлись давними оппонентами режима, и их отношение к нему сложилось задолго до его краха. Нелегко было войти в эту группу тем людям, которые выжидали, когда режим рухнет, чтобы начать его критиковать. Они не признавались, что недостатки режима были видны с самого начала. Некоторым генералам из этой категории пленных удалось проникнуть в первую группу, но многие воздерживались по указанным причинам. Последних было гораздо больше, и, видимо, они отражали позицию среднего немца, живущего у себя на родине. Наконец, третья группа состояла из несгибаемых последователей Гитлера, которые, конечно, остерегались вести разговоры на эту тему.

[belkafoto.livejournal.com]

Все мы страдали от лишения свободы и даже еще больше от неопределенности дальнейшей судьбы наших семей. Многие боялись, что придется предстать перед военным трибуналом в Нюрнберге. Позднее одного или двоих офицеров действительно отправили туда.

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько месяцев спустя меня попросили взять на себя функции политинформатора, поэтому пришлось просматривать практически все британские еженедельники и некоторые ежедневные газеты. В своих еженедельных сообщениях я старался обрисовать текущие политические события и посредством отбора газетного материала оказывать определенное воспитательное влияние. Я чувствовал, что мой долг – объяснять тем моим товарищам, кто не очень силен в языках, насколько велико наше поражение и как весь цивилизованный мир отстранился от нашего отечества. Не скрыл я от своих слушателей и то, что одним из первых, кто пожертвовал средства на спасение голодающего населения Германии, стал еврейский издатель Голланц.

[belkafoto.livejournal.com]

Как любой военнопленный я был не более чем заключенным с номером, а как политинформатор я пытался осторожно просвещать своих товарищей. Но был у меня и третий контакт с миром. В Бридженде у нас сменилось два коменданта, оба тщательно подобранные, олицетворяющие собой качества истинного английского джентльмена – вежливость, благожелательность и учтивость. Короче говоря, они действовали умиротворяюще на многих обитателей лагеря.

В конце концов мне и еще одному или двум пленным разрешили выходить по утрам из лагеря без охраны, чтобы весь день работать в одном из соседних поместий, а возвращаться к ужину. Только тот, кто побывал в плену, способен понять, что значила для меня такая перемена. Главной материальной выгодой от этой поблажки стало то, что от хозяина имения мы получали в качестве дополнительного питания громадный сандвич. Горячий суп, который нам давали в лагере в полдень, мы оставляли на ужин. Впервые за восемнадцать месяцев нам хватало еды!

[belkafoto.livejournal.com]

Хозяйский дом возвышался над большим парком. Обычно мы работали не спеша в саду вместе с главным садовником и его помощником. Сначала нас, пленных, было трое, потом двое отказались работать, и я остался один. Именно с тех пор и началась моя настоящая «свобода», потому что теперь я мог договариваться с садовником о работе и передвижениях на свое усмотрение. Днем я практически жил в поместье, хотя никогда не входил в хозяйский дом. Лучше всего было по субботам, когда работа заканчивалась в полдень, но я никогда не шел сразу в лагерь, а отправлялся в длительные прогулки вдоль пустынного берега залива. Там я чувствовал себя в еще большем уединении, чем в поместье, и наслаждался этим.

Владелец имения был человек замкнутый и молчаливый, даже в отношениях со своими работниками и гостями, насколько я мог видеть с моего рабочего места. У него был десяток или около того крупных ферм. Он не ездил верхом, не охотился, но иногда работал в лесу. У него была приятная молодая жена, брюнетка с голубыми глазами. Она, видимо, нарушала правила, когда вступала со мной в беседу или приносила мне кусок пирога, за что я был ей особенно признателен. Когда к ним с визитом приезжали ее мать или братья, мы болтали друг с другом, как будто всех нас пригласили сюда провести уик-энд. Иногда она позволяла мне целый день не работать – когда по соседству происходили сборы охотников. Она участвовала в них вместе с двумя дочками-подростками, и я просил у коменданта лагеря разрешения бывать на этих сборах. Зная мою страсть к охоте, он никогда мне не отказывал.

[belkafoto.livejournal.com]

По воскресеньям тоже стало больше свободы. Мы могли посещать церковную службу по своему выбору, и после мессы я заходил то в одну, то в другую из двадцати четырех сект, чтобы иметь о них представление. В целом они были нам ближе, чем церкви, признаваемые государством. В лагере первыми появились «плимутские братья», которые, видимо, меньше всего были связаны с церковью. Они приносили пирожки и кофе и рассуждали за столом на религиозные темы. Англиканцы, баптисты и методисты вели себя скромнее; их посещения не ставили целью обратить нас в свою веру. Те из нас, кто не принадлежал ни к какой конфессии, обязательно были антиклерикалами. У наших лютеран в лагере был свой немецкий священник. Случилось так, что он чем-то вызвал недовольство у моих товарищей, и меня, человека иной веры, пригласили высказать свое мнение о нем. Я был горд таким проявлением доверия ко мне. Я вступился за этого священника, но они продолжали его сторониться. После этого случая он часто заходил ко мне в камеру.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на филантропические уступки, плен оставался тяжелым бременем. Мне не разрешали писать П. больше нескольких строк в месяц, а этого было недостаточно, чтобы дать ей совет по управлению нашей собственностью или даже по поводу наших детей, которые вскоре должны были достичь брачного возраста. Хотя у нас было много друзей, но П. оставалась в Геттингене самым одиноким человеком, как раз когда больше всего нуждалась в помощи. Я, по крайней мере, был удовлетворен, узнав, что британцы проявили готовность помочь ей. Они знали, кто мы. Английский комендант в Геттингене нанес ей визит сразу же после того, как союзники заняли город. Его жена обменивалась с ней продуктами, так что обе могли скрасить однообразие своего питания. Занимаясь антикой, П. может продержаться на плаву. Ее давнишняя страсть к коллекционированию приносит теперь свои плоды. Все началось с того дня, когда она дала полезный совет одному бедняге, не понимавшему ценности своей маленькой коллекции и рисковавшему продать ее за бесценок. Она помогла им назначить подходящую цену для сделки с американскими коллекционерами.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда в моем старинном колледже Святого Джона в Оксфорде узнали, что я в плену, они сразу же предложили организовать приезд моего сына, чтобы он смог навестить меня в лагере. Однако бюрократическая машина оказалась настолько медлительной, что меня тем временем уже репатриировали. Но сына все равно пригласили, и ректор колледжа принял его по-дружески. Тридцать пять лет назад мы были с ним студентами этого колледжа и сохранили нашу дружбу с тех пор. Я часто вспоминал те счастливые дни. Лежа на огромной лужайке колледжа Святого Джона, я имел обыкновение любоваться его фасадом в тюдоровском стиле, заинтересовавшим меня еще до моего поступления в Оксфорд. Я получал огромное удовольствие от частых обедов старшекурсников в общем зале, где смокинг был обязателен. В конце обеда мы ожидали бокала портвейна для традиционного тоста «За церковь и короля», который произносил наш куратор.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец, я никак не мог мысленно нарисовать себе дом, в который я возвращался, так как дом, где жила моя семья с одной-двумя прислугами, занимали теперь семнадцать жильцов с самыми разными запросами. Постепенно они завладели всеми комнатами и ванной, оставив моей жене одну-единственную комнату. Все это омрачало картину воссоединения с П. и моей новой свободы.

[belkafoto.livejournal.com]

Вещевой мешок казался неимоверно тяжелым, когда я шел один в темноте по длинной, плавно поднимающейся в гору дороге и размышлял, как позвать П., не разбудив соседей. Очень тихо я вошел в садик позади дома и издал короткий свист, бывший для нас особым сигналом. П. появилась на веранде.

Fridolin Rudolf Theodor Ritter und Edler von Senger und Etterlin

[belkafoto.livejournal.com]

Фридолин Рудольф Теодор риттер унд эдлер фон Зенгер унд Эттерлинг (нем. Fridolin Rudolf Theodor Ritter und Edler von Senger und Etterlin; 4 сентября 1891 — 9 января 1963) — немецкий офицер, участник Первой и Второй мировых войн, генерал танковых войск, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями.

В сентябре-октябре 1939 года — участвовал в Польской кампании. С февраля 1940 — командир кавалерийской бригады.

В мае-июне 1940 года — участвовал во Французской кампании, награждён планками к Железным крестам обеих степеней (повторное награждение). С сентября 1941 — генерал-майор.

С октября 1942 года — участвовал в германо-советской войне, командир 17-й танковой дивизии. Бои на южном участке Восточного фронта.

В феврале 1943 года — награждён Рыцарским крестом. С мая 1943 — генерал-лейтенант. С июня 1943 — командующий немецкими войсками на острове Сицилия. С октября 1943 — командующий 14-м танковым корпусом (на юге Италии). Награждён Золотым немецким крестом.

С января 1944 года — в звании генерал танковых войск. Бои в районе Монте-Кассино. В апреле 1944 — награждён Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту.

2 мая 1945 года — взят в американский плен.

[belkafoto.livejournal.com]

Después de la Primera Guerra Mundial, continuó sirviendo en la Reichswehr como comandante de escuadrón del 18º regimiento de caballería. Fue promovido a capitán en 1927, a teniente coronel en 1936 y a coronel en 1939, mientras comandaba el 22º regimiento de caballería.

Durante la Batalla de Francia, von Senger und Etterlin comandó la Schnelle Brigade von Senger e hizo parte de la comisión alemana para el armisticio francoitaliano de 1940. El 1 de septiembre de 1941, fue ascendido a general de brigada.

El 10 de octubre de 1942, se le asignó el mando de la 17ª División Panzer apostada al sur de Rusia. El 1 de mayo de 1943, fue ascendido a teniente general. En junio de 1943, recibió el comando de las tropas alemanas en Sicilia durante la batalla de Sicilia y en agosto de 1943, las fuerzas en las islas de Cerdeña y Corcega. Dirigió la evacuación de las tropas de este conjunto de islas, cuando la ocupación alemana se tornó insostenible. El 8 de octubre de 1943, se le destinó al XIV Cuerpo Panzer en Italia, y el 1 de enero de 1944, ascendió a General der Panzertruppe (teniente general de las tropas acorazadas).

Durante la Batalla de Monte Cassino, von Senger und Etterlin fue el gestor de la defensa exitosa de la Línea Gustav, la cual incluía a Monte Cassino. Las posiciones alemanas no fueron superadas por las tropas aliadas hasta mayo de 1944.1​

Frido von Senger und Etterlin fue uno de los generales opositores a los principios del Nazismo, pero no estuvo involucrado en el atentado para asesinar a Hitler. Sin embargo, por sus conocidos sentimientos antinazis, la victoriosa defensa de Monte Cassino fue demeritada por las autoridades alemanas.2​

Después de la guerra, escribió sus memorias tituladas Ni miedo ni esperanza y continuó escribiendo sobre temas y teoría militar.

Frido von Senger und Etterlin murió en Friburgo a los 71 anos de edad. Fue el padre del general de la Bundeswehr y autor militar Ferdinand Maria von Senger und Etterlin (1923-1987).

[belkafoto.livejournal.com]

After the war he wrote his memoirs, entitled Neither Fear nor Hope (which were translated into English), and he continued to write on military matters and theory. He was invited to the Königswinter conferences by Lilo Milchsack. These annual conferences helped to heal the bad memories after the end of the Second World War. At the conference he worked with the politician Hans von Herwath, future German President Richard von Weizsäcker and other leading German decision makers as well as British politicians like Dennis Healey, Richard Crossman and the journalist Robin Day.[3]

In 1950, Senger was one of the authors of the Himmerod memorandum which addressed the issue of rearmament (Wiederbewaffnung) of the Federal Republic of Germany after World War II.[citation needed] Senger was introduced by B. H. Liddell Hart to the military historian Michael Howard. Howard, who had fought in Italy during the war, recalls him saying, "May I give you a word of advice? Next time you invade Italy, do not start at the bottom."[4] He was the father of Bundeswehr General and military author Ferdinand Maria von Senger und Etterlin (1923–1987).

[belkafoto.livejournal.com]

Senger und Etterlin was born on June 8, 1923 in Tübingen, Germany, into a family rich in military tradition, with over 250 years of service to various German polities. His father, Fridolin von Senger und Etterlin, who served as a Wehrmacht officer throughout the Second World War, reached the rank of General der Panzertruppe ("General of Armored Troops"), and began his own highly decorated military service before the First World War in service with the Reichswehr.[1] His mother, Hilda Margarethe von Kracht, was the daughter of Prussian general Ernst Alexander von Kracht. Like most of his male forebears, he sought a military career and began it at age 17, by joining the cavalry regiment commanded by his father.

In 1946, he married Ebba von Keudell; they had two children, a boy, Stefan, and a girl, Marina Josepha Anna Sidonie.[2]