я упала в радостно потрескивающий огонь

[arbeka]

"К счастью, кормилица была, видимо, славной женщиной. Ее ребенок умер, и ей оставалось любить меня одну. Только любила она, как любят обычно бедные люди — когда у них есть время.

Однажды муж ее заболел, и она пошла в поле собирать картошку; земля сильно намокла, и картошка начала подгнивать. Ждать было нельзя. Она оставила меня под присмотром мужа, лежавшего на узкой бретонской кушетке, острая боль в пояснице не давала ему шевельнуться. Добрая женщина усадила меня на высокий детский стульчик. Перед уходом она заботливо укрепила деревянный стерженек, поддерживавший узкую дощечку, на которой она разложила передо мной мелкие игрушки. Бросив в камин виноградную лозу, она сказала мне по-бретонски (до четырех лет я не понимала другого языка, кроме бретонского): «Будь умницей, моя Пеночка!» (Это было единственное имя, на которое я откликалась в то время.)

Славная женщина ушла, а я принялась вытаскивать деревянный стерженек, так заботливо укрепленный моей бедной кормилицей. Преуспев в этом, я оттолкнула ненадежную преграду, полагая, что соскользну на пол, — бедняжка, я упала в радостно потрескивающий огонь. Крики мужа моей кормилицы, который сам не мог шелохнуться, привлекли внимание соседей. Всю дымящуюся, меня бросили в большое ведро с молоком, которое только что надоили.

Узнав обо всем, тетушки предупредили маму. И в течение четырех дней покой этого тихого уголка нарушал шум следовавших один за другим дилижансов. Тетушки мои съехались отовсюду. Обезумевшая мама примчалась из Брюсселя вместе с бароном Ларреем и одним из его друзей, молодым врачом, входившим тогда в почет. А кроме того, барон Ларрей прихватил с собой медика-практиканта.

Потом уже мне рассказывали, что трудно было вообразить более горестную и очаровательную картину, чем отчаяние моей матери.

Врач одобрил масляную маску, которую мне накладывали каждый час.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В этом качестве японское влияние или влияние дзэн перешло уже, как я говорил, в mainstream, стало неотторжимой частью западного мира и очень сильно сместило центр, повлияв и на эстетику и на манеру воспринимать вещи, но, конечно, изрядно упростившись и нередко опошлившись. Дзэн сейчас продается и подается в упаковке для массового потребителя.

Что же в нашем любезном отечестве? Это все началось, видимо, с конца 60-х гг. и расцвело пышным цветом в застойные 70-е – начало 80-х гг. Я как сейчас помню: в году эдак 1980, когда мне студентом довелось преподавать эстетику в одном ПТУ, там был мастер производственного обучения, который, услышав о моих японо-дзэнских увлечениях, сказал, что он тоже увлекается: как придет с работы, устанет, сядет в позу лотоса, выходит в астрал и летает над Гималаями. Без тени юмора.

Такого рода дзэнских энтузиастов, я думаю, было превеликое множество. В прошлом году мне довелось быть с моими американскими студентами в г. Владимире. Когда я им что-то занудно талдычил про архитектуру Золотых ворот, раздалось якобы индийское пение и появилась большая демонстрация кришнаитов. Танцуя и поя, они начали водить хороводы вокруг Золотых ворот во Владимире – зрелище было сюрреальное. Я думаю, что для них Дзэн и Хари Кришна – близнецы-братья.

Я упомянул о застое. Мне думается, что так называемый застой был отменной питательной средой для взращивания специфических черт, которые точно отвечают комплексу «японскости», если так можно выразиться. Это была питательная среда для взращивания собственной обоченности, желания быть в стороне, как можно дальше во времени и пространстве от так называемого «совка», в пространстве собственном, виртуальном, эстетизированном. И все это, я думаю, я могу это назвать словом «японизм» - в отличие от истинной Японии, как она есть. Японизм был жизненным интересом для целого поколения, инклинацией и преференцией. Японизм был полуосознанным выбором мировоззренческих и эстетических ориентиров, далеких и возвышенных.