резиновая Зина

[arbeka]

резиновая Зина, с дырочкой на спине

"Причём первый раз меня пятилетнего мама взяла с собой в женское отделение. Пребывание мужчины в женской бане прошло бы незамеченным, но у меня в руках была игрушка, резиновая Зина, с дырочкой на спине и я пускал струйки из неё. Нечаянная струйка попала на спину жирной тетке, и она подняла тревогу. «Безобразие! До чего уже дошло, к женщинам пускают мужчин!». Меня удалили в холодный предбанник, закутали в полотенце и приказали молчать, чтоб не выдать половую принадлежность, а сами пошли домываться.

Второй раз я был в бане с отцом. Зимним воскресным утром мы вышли из дома, как солдаты, неся под мышкой в свёрнутых полотенцах мыло, мочалку и смену белья. Сначала мы зашли в парикмахерскую на этой же улице. Тут отца все знали, все кланялись. В зале стояло несколько кресел, самое крайнее пустовало, на нём висела табличка «ДЛЯ НАЦМЕНОВ», да, да, в те времена очень уважали национальные меньшинства, сильно обиженные царём-батюшкой. На кресло под меня поставили скамеечку, и парикмахер спросил, как меня постричь. В те времена все стриглись под спортивный бокс. Не представляя уродство этой прически я, млея от мужественного слова, заявил, что под бокс. Папа тактично исправил бокс на полечку с челкой. После мы помылись, попили квас, а потом папа таскал меня по скудному льду хилой речушки, куда текла отработанная банная вода.

https://e-libra.ru/read/506112-memuary-starogo-mal-chika-sevastopol-1941-1945.html

Comments

настоятельно пропагандировалась домоуправами

[belkafoto.livejournal.com]

"Мы вернулись с прогулки часов в 10 вечера. Ночи на протяжении предыдущей недели были душными, без малейшего движения воздуха. Наступающая ночь обещала быть такой же. Посему опять тюфяки и простыни укладывались на деревянный пол террасы. Подушки опирались о стенку напротив застекленных окон, заклеенных крест накрест узкими полосками газетной бумаги. Эта мера (заклеивание) настоятельно пропагандировалась домоуправами и через черные тарелки репродукторов. Считалось что вовремя учебных стрельб, а они были последнее время очень частыми, описанные меры могут спасти от растрескивания и выпадения стекол.

это внезапно пришло на память

[belkafoto.livejournal.com]

Мы улеглись, свет еще горел. Не помню, бодрствовал я или начал погружаться в сон, как вдруг над моей подушкой на стене я увидел отвратительного громадного паука. Его округлый серый панцирь величиной с плошку столовой ложки был покрыт множеством мелких черных крестов, обрамленных белыми полоскам (такие кресты я видел потом на немецких танках и на крыльях Мессершмиттов), членистые ножки были длинные, множественные. Я испугался и заорал: «Паук!». Не знаю, сам он исчез или его прибил отец. Все продолжалось мгновение. Прошло семьдесят лет, но я помню – это было.

Не последовало ни каких разговоров, объяснений, утешений. Ныне мне это удивительно. Ночной сон и последующие ужасные события дня начала войны стерло из памяти это происшествие на долгие годы. Где-то после шестидесяти лет это внезапно пришло на память. Картинка была такой же четкой и контрастной, как в тот давний вечер.

[belkafoto.livejournal.com]

Первая бомба войны упала на город Севастополь, как сообщает писатель П.Сажин в повести «Севастопольская хроника», ранним утром 22 июня 1941 года. Была это не бомба, а мина, тихо и коварно, в темно-сером предрасветье зловещей тенью скользнувшая на парашюте во внутренний двор двухэтажного «Дома Дико», что стоял на краю улицы Подгорной (теперь Нефедова). Остатки обожженной парашютной ткани и стропы были потом обнаружены на высокой стене, ограждавшей двор от нависавшей над ним улицы верхней террасы. Некоторые жильцы дома, как и большинство жителей окраин города, по давней традиции спасаясь от июньской духоты, мирно спали во дворе.

толком никто не мог объяснить

[belkafoto.livejournal.com]

Стало светать. Стрельба постепенно стихла. Над местом взрыва повисло серое пылевое облако, стали слышны далекие крики и стоны, призывы о помощи.

На улицу Подгорную к родне мы спустились по крутой скальной тропинке со стороны противоположной взрыву, вдоль старой крепостной стены. Все уже были на ногах, прибежали родственники с улицы Щербака, там с высоты они все видели. Все говорили много, быстро, нервно. Сходились на том, что с этой улицы всем надо уходить к ним в дом на Щербака. Почему принималось такое решение, толком никто не мог объяснить. Вероятно, паника, ожидание повторных бомбежек стали проявлять стадный инстинкт (это хорошо, это надежно, вместе не так страшно). Ничего не ясно, ничего неизвестно, надо что-то делать. А что? Во всяком случае, подальше, подальше от этого страшного места, от этого злосчастного дома.

Похватав, что попало под руку, мы двинулись в наш скорбный путь по Подгорной улице, мимо развалин «Дома Дико». Солнце еще не взошло. Воздух, земля, домики, все было серо от пыли. Поваленные столбы со спутанными электропроводами. Громадные камни через всю дорогу. Но часть фасада дома вместе с буквами «ДОМ ДИКО» стояла. Был виден срез полуразвалившихся квартир верхних этажей: кровать с пружинной сеткой висела на одной ножке, поломанный стол, абажур на уцелевшем потолке. Белые отштукатуренные стены комнат, с картинами, фотографиями, часами-ходиками, как декорации в театре им. Луначарского, в котором я не раз уж побывал.

В стороне стояли пожарная машина, скорая помощь, носилки. На развалинах трудились люди. Были слышны крики, стоны, надрывный плач.

[belkafoto.livejournal.com]

В соседних комнатах без конца перемещались взрослые, шли постоянные разговоры о случившемся, вновь приходившие вносили дополнительные сообщения одно чудовищнее другого. Самые осведомленные участники взрыва (так они считали) рассказывали подробно, что мина величиной с акулу зацепилась парашютом за край стены ограждения от верхней улицы и повисла. Если бы ее не трогали, то ничего бы не случилось. Но тамошняя молодая девушка увидела парашютный шелк и сказала матери, что это будет ей на платье. Стала его отдирать, и произошел взрыв. Еще, на крыше дома, где шел банкет командного состава флота, кажется, это был ТКАФ (театр Красной армии и Флота), находился корректировщик, передававший самолету, куда бросать бомбу. Что обнаружили шпионов среди ведущих актеров театра им Луначарского. В Карантине мужчина полез на крышу поправлять печную трубу и был застрелен бдительным милиционером, не без подсказки соседа, что де это корректировщик. Доходили и страшные слухи о жертвах дома на ул. Подгорной.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако меры по самоспасению не прекращаются. Возникает и укрепляется мнение, что от предстоящих бомбежек следует бежать подальше от города, в пещеры, где-то на пятом километре Балаклавского шоссе… Весь наш кагал: мужчины, жены, дети, бабушки (дедушек уж нет, крепкие и отважные севастопольские ребята сократили сроки своего пребывания на этой земле крутыми мужскими занятиями и избежали чертовой войны)

[belkafoto.livejournal.com]

К томительному страху ожидания бомбежки присоединялись разные дополнительные страшилки. Вот невдалеке прошел огромный черный цыган, ведя под руку молодую цыганку, как бы насильно. Женщина шла как на закланье, бессильно опустив плетьми руки и голову. Вездесущий брат Валентин усмотрел у цыгана за спиной обнаженный нож. Тут же резюмировал, что цыган повел девушку зарезать. Теперь я знаю, что цыгану незачем было вести женщину так далеко, чтобы убить. Мужчины уводят женщин далеко в степь по другим причинам, да и состояние цыганки отражало вовсе не обреченную покорность перед возмездием, а крайнюю степень любовной истомы.

[belkafoto.livejournal.com]

Кто-то из мужчин пришел с работы и сообщил, что Молотов и Ворошилов на самолете перелетели к немцам, что в городе ловят диверсантов, что на крышах домов работают вражеские радисты-корректировщики для управления налетами авиации. Страх и беспокойство вызывало небывалое обилие саранчи. Степь вблизи колыхалась от постоянно движущейся массы больших темно-коричневых насекомых. На трамвайном полотне раздавленная тварь мешала движению вагонов. Возникали разговоры о нашествии, как о плохом предзнаменовании. Молодой дядя Шура, по кличке «Бемс», заставлял пойманную саранчу «курить». Дрянь, обхватила лапками папиросу и, кажется, в самом деле вдыхала дым, а потом и окочурилась. Было омерзительно и не смешно.

[belkafoto.livejournal.com]

Истощив запасы провизии, и достаточно натерпевшись от первобытного уклада жизни, смерившись со страхом налетов, племя наше двинулось назад в город, по своим, еще стоящим в целости домам. К этому подгоняли и начавшиеся недоразумения, и конфликты, неизбежные в больших разномастных коллективах. Гневливость и недоумение: «Почему эти делают так, а не вот так, а мы привыкли делать вот так и так?!».

[belkafoto.livejournal.com]

За прошедшие две недели войны, Симферополь не бомбили. Нас встретили тишина, зной и пыльная листва. Больше встречающих не было. Изначально при сборах тема жилья как-то легкомысленно была опущена. Ни родственников, ни близких знакомых в этом городе мы не имели. Такое состояние дел можно было тогда объяснить только продолжающейся тихой паникой. Феномен далеко не единичный – «Здравствуйте, мы приехали спасаться от бомбежки!». Длительное бездумное стояние на неприглядной вокзальной площади не привело к обретению крова. На втором часу на тетушку сошло откровение: где-то на дальней окраине города живет подруга детства и юности Казя, Казимира, и ее польская родня.

Мы протащились через весь город к каким-то хатам и садам, нигде не встретив никаких признаков войны, ни суеты, ни военных колон, ни мужчин, спешащих записываться в добровольцы. Кази не было. Она уехала далеко и надолго. Была старшая сестра Ванда с тремя детьми, только что закончившая свой страшный путь от Бреста. Муж пограничник остался там, жив ли, неизвестно. Все, что успели захватить, – большая банка варенья, питание на весь десятидневный путь. Под ними разбомбило три состава. Их постоянно расстреливали Мессершмитты. Они видели кровь и поля, усеянные трупами. Это была другая, их война, не такая, как наша.

[belkafoto.livejournal.com]

Из дома-хаты вышел седой дед. Что-то отрывисто сказал на непонятном языке. Ванда перевела: «Принять не можем. Самим негде жить». Ни глотка воды, ни одной ягодки, а сад ломился от изобилия всего.

Куда теперь? Татьяна вспоминает, что у нашей соседки по улице Подгорной Сары Толобовой в Симферополе живут родители. Даже где-то записан адрес. Запись, к счастью, обнаруживается. Опять через весь город в наступающих сумерках находим усадьбу. Большой каменный дом окнами на Евпаторийское шоссе. Громадный фруктовый сад. Здесь живет чета престарелых евреев с младшим братом Сары. Нас безоговорочно впускают в просторные большие комнаты. Прохлада. Золотистые рамы картин, старинная мебель. В изумительных золотистых чашах подается простокваша, сметана, молоко, свежий хлеб. Нас моют и укладывают в неизведанные перины высотой до потолка.

бабушка заляпала так же белых кур

[belkafoto.livejournal.com]

Дома и стены на улице Подгорной стали рябыми, на всякий случай бабушка заляпала так же белых кур. Введен режим светомаскировки и строгое его соблюдение. Стращали даже стрельбой по плохо затемненным окнам. Обычные наши перегибы: ночью на улице нельзя курить – огонек может привлечь внимание пилота самолета. Многих глупостей уж и не помню. Вводились дежурства на крышах для борьбы с зажигалками. С вечера на границах подлета к городу вражеских самолетов на всю ночь поднимаются в небо заградительные аэростаты. В основном я видел их в районе Куликова поля. Мероприятие это длилось недолго, и было упразднено, вероятно, за неэффективностью.

[belkafoto.livejournal.com]

Прятались же мы от бомбежек, артиллерийских и минометных обстрелов в особом подвале при доме. Необходимы пояснения. Улица Подгорная вначале своего образования прилепилась на склоне холма, на террасе. Постепенно она расширялась трудами ее поселенцев, вплоть до плотного скалистого наплыва, которым была образована высокая, довольно ровная отвесная стена, одновременно являющаяся задней стеной дворов и домостроений. В этих скалистых стенах на уровне дворов потом были пробиты подсобные помещения для кладовок, разного рода живности, для хранения домашнего вина и бузы. Да, да бузы – такого бело-мутного, резкого, довольно приятного напитка из пшена.

Нашему подвалу предшествовала летняя кухня, в семье она называлась сенцы. Вход в подвал был узким, в виде овального отверстия, шириной до полутора метра и такой же высоты. Вглубь подвал расширялся, образуя помещение диаметром до четырех метров. За время осады отец его еще углубил в податливых слоях глинистой породы, в добавочную конуру метра в три, там была наша спальня. Природный слой скалы над нами почти в шесть метров надежно защищал нас от любого, даже прямого попадания бомбы. Очень слабым местом был вход в подвал, не смотря на дубовую дверь и каменный бункер перед ней, вряд ли все это устояло бы от разрыва бомбы перед входом. Тем не менее, подвал спас всю нашу семью. Слава Богу! Слава подвалу, где я провел все дни осады города! Это именно так. От малейшего намека на обстрел или налет я стремительно летел в подвал. Страх безотчетный. Рефлекс выработался стойкий. Не помогали никакие увещевания родных и насмешки брата. Последние месяцы блокады я вообще не выходил наружу. Только в подвале я чувствовал себя надежно защищенным. Я там безвылазно играл, читал, ел, спал. К ночи в подвал собиралась вся семья спать. Только тогда я успокаивался окончательно.

и поэтому пострадавшим выделили

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды я отважился пойти с мамой к дальним родственникам на Большую Морскую. Их дом на улице Батумской развалился от центрального попадания бомбы. Руины его равномерно лежали вокруг глубочайшей воронки, на дне воронки – остатки мебели. К счастью, в это время в доме никого не было. В семье были два младенца, и поэтому пострадавшим выделили для временного проживания зал пустого полуразрушенного магазина на Большой Морской. Меня поразила громадная стеклянная витрина, от пола до потолка, наверное, метра 4 высотой.

[belkafoto.livejournal.com]

Всем жителям города выдали противогазы. Когда это было? Пожалуй, в начале блокады, когда еще поддерживался муниципальный порядок, еще не все ушли на фронт. Мне достался хорошенький, густо пахнущий резиной противогаз, в новой сумке защитного цвета. В первые дни я постоянно носил его через плечо, сам быстро надевал, протирал запотевающие стекла глазниц тонкой резиновой «пипкой», торчащей снаружи в виде маленького хоботка, как у слоника. В это образование вставлялся палец, он вворачивался внутрь, и можно было не только протереть стекло изнутри, но и почесать нос или близко расположенную часть лица, не нарушая герметичность аппарата. Но пребывать в противогазе более трех минут я не мог – становилось трудно дышать. Слабенькие детские мышцы грудной клетки быстро уставали от протягивания воздуха через гофрированную трубку и мощные слои фильтров в зеленной блестящей коробке приличных размеров. Вообще же, за неделю близкого общения игрушка надоела и постепенно забылась. В оккупацию резиновое изделие пошло на отличные рогатки для стрельбы в сторону птиц или просто «в никуда».

[belkafoto.livejournal.com]

Когда исчезли продукты, да и сами магазины, точно не помню. В первый месяц блокады все полки магазинов были заставлены синими консервными коробками с крабами «Снатка». Больше ничего. Пусто. Скоро и этого не стало. Вспоминается, что в годы застоя достать к празднику этот деликатес означало на порядок повысить праздничность, значительность стола и хозяев. Вот когда вспоминались эти полки магазинов. Неужели такое могло быть?

Основная пищевая поддержка шла за счет того, что отец, не годный по здоровью к военной службе, был оставлен в мастерских, которые обслуживали непосредственно фронтовую технику. Ну а остальное – это все то, что могли достать все члены семьи в бесконечных очередях за всем, что можно употребить в пищу. Например, за географическими картами, так как клейстер, соединявший бумагу с марлевой подложкой можно отделить с помощью воды, а дальше делай, что хочешь: ешь так, пеки оладьи на рыбьем жире, делай затирушку для супа.

[belkafoto.livejournal.com]

Запомнился странный случай. Одна из моих многочисленных тетушек работала в торговом управлении города. Звали её тетя Надя. Недавно было отбито очередное наступление немцев, наступило кратковременное затишье. И вот эта тетя приводит к нам (почему-то не к себе домой) трех мужчин в военной форме, но не военных. Все немного подвыпившие. Мужики лет по 30–40. Очень быстро накрывается стол, и появляется такая еда, от которой кружится голова, течет слюна. Всего этого мы не видели несколько месяцев. Да и до войны не очень часто. Здесь разные колбасы и сыр, масло и яйца, большая копченая рыба с потрясающим запахом. Уже на сале жарится картофель, а на столе быстро сменяя друг друга, булькают бутылки водки с сургучной пробкой, которую лихо ладонью дядьки выбивают за один раз. Пьют быстро и много. Хорошо жрут. Из разговоров удается понять, что они снабженцы, бывшие сотрудники горторга. Еще, что они только что вышли из окружения. Самый старший из них, типа вожака, достает из кобуры милицейский наган и, потрясая им, сообщает, что видел немцев близко в лицо и стрелял в них. Они пьяны, наглы, рисуются героями и храбрецами, но что-то их беспокоит, что-то тревожит, не чувствуется завершающей уверенности. Начал крепнуть мат, и тетка Татьяна, моя крестная мать, вывезла мена на санях на улицу в тающий и смешанный с землей снег. Сани не ехали. Было сравнительно тихо.

[belkafoto.livejournal.com]

По левому боку нашего дома стоял каменный, окнами на улицу, дом, повыше и побольше нашей глиняной мазанки, стало быть, Подгорная № 18. Хозяйками дома были две пожилые сестрички, очень тихие, очень скромные, интеллигентные (возможно, из «бывших»). Я бывал у них во внутренней комнате несколько раз, по приглашению подобрать книжку для чтения. Поразило то, что стен у комнаты (в обычном представлении) не было. Вместо стен – от пола до потолка стояли полированные, застекленные шкафы с рядами книг в невиданных обложках, тесненных золотом. Свободными от шкафов были только маленькое окошко и такая же узкая одностворчатая дверка. У них были годичные подшивки старых дореволюционных журналов, некоторые из них сестры давали почитать брату Валентину. Кажется, я уже тогда знал, что журналы эти запрещенные, а читать их преступно. Очень надолго остался у нас громадный блок подшивки журнала «Русская иллюстрация». Почему, станет ясно дальше. Какие там были литографические рисунки во всю страницу! Фото с полей Первой мировой войны. Портреты царствующих особ и их челяди. Замечательные иллюстрации к литературным произведениям, которые там печатались, и которые я взахлеб читал, иногда ни черта не понимая. Там на толстой глянцевой бумаге, которой я никогда не видел, вершились события неведомой мне жизни, такой красивой, такой светлой и материально достаточной. Рассматривание картинок притупляло чувство голода.

Так вот, эти милые женщины сдавали большую комнату своего дома, с тремя окнами на улицу, чете Толобовых. Сам Толобов военный водолаз был, вероятно, известным на флоте человеком, жена его Сара – подруга моей тети Тани, сын Алик, в последующем военно-морской офицер. Они рано эвакуировались, все остались живы и жили долго.

Плата за квартиру была единственной материальной поддержкой сестер. Когда жильцы эвакуировались, этот источник доходов исчез. Вероятно, сестры первое время перебивались продажей или обменом вещей. Книги были никому не нужны. Это понятно.

Бабушка, зайдя к ним по соседским делам, увидела, что бедные сестрички варят суп из мелких черных зернышек, семян паутели, (дети называют их цветки грамофончиками), которая летом вилась по стенам двора. На керогазе варилось в черной, как тушь, воде это подобие пищи из семейства бобовых. Бабушка попробовала и посоветовала вылить. Истинно православный человек, моя дорогая бабушка, Мария Васильевна, конечно же, чем-то съедобным поделилась с ними и, сдается мне, что и в дальнейшем поддерживала их чем могла. Прямое попадание, судя по воронке, тонной бомбы, разнесло домик в прах. Гибель несчастных была мгновенной. Громадная груда земли стала их могилой.

ничего к нам не вернулось никогда

[belkafoto.livejournal.com]

Вот вспомнил, что на дне воронки оставался стоять, засыпанный по самый руль отцовский мотоцикл «Триумф». Он не был сдан по приказу, изданному в начале войны, гласившему, что необходимо сдавать все транспортные средства, в том числе велосипеды, приемники, пишущие машинки, и много чего другого. Неподчинение грозило большими неприятностями. Помню, с каким сожалением брат Валентин отвел и сдал свой новый велосипед харьковского завода, получив квитанцию, что все будет возвращено после войны. Его отец сдал мотоцикл «Октябренок». Мама отнесла приемник «СИ-235», моего доброго друга, рассказавшего мне много хороших сказок Андерсена и Братьев Гримм. Конечно, ничего к нам не вернулось никогда.

Институт зажигалок как признак буржуазности

[belkafoto.livejournal.com]

Спички исчезли очень скоро. Не смотря на то, что вокруг не иссякал огонь войны, в быту даже прикурить или зажечь примус составляло проблему. Институт зажигалок как признак буржуазности перед войной был изведен окончательно. Выручило старинное средство, называвшееся когда-то огнивом, у нас же бытовало название «Кресало». Суть прибора состояла в том, что из гранитного кремня стальной железякой (очень хорош кусок старого напильника) быстрым ударом по касательной высекался пучок искр. Следовало к кремню приложить «распатланный» конец льняного каната, так чтобы искры попадали на него. Как только канат начинал тлеть, следовало нежно раздувать тление, до появления маленького лепестка огня. Теперь самое главное не потерять достигнутое, перевести огонек в пламя. Все описанное требовало опыта и сноровки.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой отец, мастер на все руки, человек изобретательного ума, взял магнето от разбитого автомобиля, оснастил его ручкой для вращения якоря. На корпус магнето кладется ватка, смоченная бензином. Один оборот якоря магнето, и между концом провода и корпусом проскакивает искра, ватка с бензином мгновенно воспламеняется. Класс!

Теперь об освещении. Электрический свет появлялся все реже. Кажется, последний раз он был на Новый, 1942 год. Даже на маленькой елочке, устроенной для меня, горели лампочки. Но в 00.30 начался минометный обстрел нашего района, и электрический свет исчез из нашей жизни на несколько лет. Освещались свечами и керосиновыми лампами, пока не исчезли продукты горения. Пришла пора коптилок на солярке. В гильзу из-под снаряда вставлялся фитиль, и край гильзы сплющивался. Вот и вся нехитрая.

Папа к гильзе от 45 миллиметрового снаряда выточил подставку для устойчивости, а сверху, накручивающуюся головку с ажурными прижимами для лампового стекла. Имелся винтовой регулятор высоты подъема фитиля. Ламповое стекло изготавливалось из прозрачной бутылки – чекушки из-под водки. Дно бутылки обрезалось хитроумным способом. Место отсечения днища бутылки перевязывалось ниткой, смоченной в бензине. Нитка поджигалась, и бутылка погружалась в холодную воду, где стекло лопалось на уровне нити. Удавался этот фокус далеко не всегда. Светильник этот прошел с нами через дни осады и оккупации.

принесенное немецкой армией

[belkafoto.livejournal.com]

Потом в наш быт вошло новшество, принесенное немецкой армией, – карбидная лампа. Её синеватый, как электрический разряд, свет, был значительно ярче желтого света керосинок. В период оккупации мы пользовались только карбидками. Устройство нехитрое. Лампа состояла из двух герметично соединяемых круглых банок. В нижнюю банку закладывались куски мелко разбитого сухого карбида. Верхняя банка навинчивалась на нижнюю. В неё заливалась вода. Снаружи этой банки располагался маховичок, которым регулировалась частота капель воды, поступающих в банку с карбидом, и трубка с точечным отверстием на рабочем конце для выхода газа (сероводород). Газ поджигался, издавая характерный хлопок, и появлялся яркий лепесток пламени. Запах газа, сопровождавший горение был довольно неприятным, но мы быстро привыкли. На мне лежала обязанность утром очищать лампу от распавшегося карбида, высушивать и заправлять новыми порциями вонючего камня и водой. Иногда лампу распирало слишком большим количеством газа, и она взрывалась. Кроме разбрызганной грязи, других последствий не наблюдалось.

Огонь для освещения был, несомненно, нужен, но он был нужен и в очаге. Приготовить пищу, нагреть воды для купания, согреть комнаты зимой. Керосина для примуса не раздобыть. Уголь? Откуда ему взяться. Осталось единственное – дрова. Уж этого-то продукта было предостаточно на сплошных развалинах города. Сначала тащили доски и остатки мебели с ближайших мест, затем все дальше из нежилой части центра города в основном то, что лежало на поверхности. Потом добывать дрова стало трудней. Приходилось их освобождать из груды камней, всё глубже и глубже. Сдается, к возвращению наших растащили и пожгли всё. Но через месяц-два появился керосин в продаже, в специальных будках, а работающим стали выдавать уголь.

мать была уже на пятом месяце

[belkafoto.livejournal.com]

В одно из немецких наступлений на Севастополь, ближе к весне, бомбардировки стали такими интенсивными, а снаряды и мины падали так близко, что отец приказал матери вместе со мной и двоюродным братом Валентином перебраться в пещеры, которые располагались недалеко от его мастерских. Пещеры большие, в далеком степном овраге. Бомбы там не падают, снаряды не долетают. Дескать, и ему так спокойней за нас, так как есть возможность в любой момент прибежать к нам на выручку, да и нам безопасней. Кроме того, отпадала необходимость пробираться через весь город домой под постоянным обстрелом. С Северной стороны немцы контролировали каждый метр. К этому времени мать была уже на пятом месяце беременности. Это также, вероятно, послужило причиной нашего переселения.

[belkafoto.livejournal.com]

День нашего перехода выдался наиболее страшным. С утра в Южной бухте горел крейсер «Червона Украина». Широкая струя черного дыма тянулась через всю южную часть небосвода. На фоне черного неба, туда, в основание этого дыма, падали и падали обморочно белые пикировщики. Последние дни немцы стали применять самолеты со специальными сиренами в плоскостях, которые при пике издавали непередаваемый ужасный вой. Кроме того, на город сбрасывали рельсы, тележные колеса, протяжный свист которых завершался ощутимым тупым толчком в землю.

За городом возле итальянского кладбища, на повороте дороги, что когда-то была Балаклавским шоссе, нас встретил отец – худой, бледный, с недельной щетиной, в промасленной до блеска черной спецовке. И тут как по заказу, на это «тихое» место начался такой бомбовой налет, какого мы еще не испытывали. Страх усилился во сто крат – над головой не было привычного потолка спасительного подвала. Над нами безразличное ярко-синее, с черным хвостом дыма, небо; солнце в зените, отчего белый известняк слепит глаза. Полная открытость и беззащитность. Спустя много лет в Третьяковке я увидел картину «Голгофа» художника Ге. Прошлое вошло в меня: на картине был тот же безжалостный, бесчеловечный каменистый пейзаж и белые кресты.

[belkafoto.livejournal.com]

Смерть людей становилась обыденностью. Страх собственной смерти притуплялся. Так пишут в книжках о войне, которые я прочел потом через десятилетия. На основании своего маленького детского опыта затрудняюсь подтвердить или опровергнуть это. Прямым попаданием бомбы в укрытие в виде щели прямо во дворе убило родную сестру и племянницу вместе с их с детьми, моего дяди Васи Мухина. Неподдельная скорбь всех нас, еще живущих. Вопли, стоны, плач. Недоумение внезапной утраты. Как же так, ведь только что все были вместе. Вот на столе их чашки с недопитым молоком. Зачем побежали в эту проклятую щель? Остались бы дома, были бы живы.

[belkafoto.livejournal.com]

Всеобщее горе по поводу гибели теплохода «Армения». Он был до отказа забит ранеными, на флагштоке нес флаг «Красного креста», там были эвакуируемые женщины и дети, там было более трехсот медиков. В тихий, солнечный день у благодатных берегов Крыма фашистские молодцы весело, играючи погасили жизни стольких беззащитных людей.

восторженно писал

[belkafoto.livejournal.com]

Запомнилась большая статья, не помню названия газеты, Ильи Эренбурга, обращённая к севастопольцам. Он восторженно писал, что о каждом жителе будут помнить и чтить память о погибших и славить живых. Не оправдались слова публициста. Юный хам за рулем автобуса, презрительно глядя на «Удостоверение жителя осажденного города», каркает: «Здесь это не хляет! Куда ты прешь, дед? Сколько вас еще осталось?»

Белобилетник.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой отец, Задорожников Константин Михайлович, 1906 года рождения. Белобилетник. Не годен к военной службе во время войны. Ревматоидный порок сердца. Тугоухость. Специальности: токарь, слесарь, механик по всем видам автомобилей, шофер, мастер на все руки. Он мог, положив руку на капот автомобиля, определить какой клапан стучит, где дефект двигателя. Отец был забронирован за авторемонтными мастерскими Черноморского флота. Мастерские эти располагались сразу перед линией фронта между Балаклавой и Севастополем, примерно там, где теперь бензозаправка на ул. Кожанова. Практически это была передовая линия фронта. Под постоянными бомбежками и артобстрелом (в ближайшем окружении никаких укрытий) несколько работяг выполняли совсем не героическую, но такую нужную работу. Провожая его утром, мы не знали, вернется ли он вечером. Да и о себе мы не знали, застанет ли он, вернувшись нас живыми. В мастерских чинили грузовики, бронетехнику, танки, ходовую часть орудий. Иногда отец не появлялся дома по несколько суток. Командиры боевых подразделений, экипажи машин порой со слезами на глазах умоляли ускорить ремонт. И рабочие ребята старались, действительно, не за страх, а за совесть.

были в оккупации

[belkafoto.livejournal.com]

Отец дважды был представлен к правительственным наградам: медали «За отвагу» и ордену «Боевого красного знамени». Представления к награде писались карандашом, прямо на полевой сумке и в эту же сумку отправлялись. Перекинув ее через плечо, молоденький командир уходил туда к линии фронта, к окопам, не зная, что уходит в вечность и безвестность. Потом отец не проявил никакого желания искать документы, подтверждающие его пребывание в пекле войны, его наградные листы. Да и время наступило такое, что призабыли о Победе, о победителях и о наградах. Внешне отец ни чем не проявлял обиды на обстоятельства. Но помнится, значительно позже, ему выдали значок «Участник боевых действий» и носил он его с удовольствием. После войны он славно трудился. Создал на нервах отличные авторемонтные мастерские ЧФ. Являлся бессменным начальником этих мастерских долгие годы. Уважение и авторитет были на самой высокой планке. Ежегодно ко всем праздникам отмечался грамотами, значками. Но ордена и медали обходили его. Думаю потому, что мы (не по своей вине) были в оккупации (хотя немцам отец не служил), а еще, наверное, потому, что на настойчивые предложения вступить в партию, отец отвечал отказом. Он любил отвечать: «Я беспартийный большевик».

[belkafoto.livejournal.com]

И вот уезжают наши дорогие и близкие люди, моя тетя и брат. Сроки на сборы минимальные. В оцинкованное корыто увязаны самые необходимые вещи, и еще что-то уложено в один старый чемодан. Сестры обнимаются и плачут. Возможно, что расстаемся навсегда. Валентин суров и мужествен. Севастополь горит, пожаров уже не тушат, единичные взрывы снарядов. Вечер душный. По небу летают крупные куски сажи, а вот птиц нет. Вижу как вдали, в перспективе улицы, Валентин тащит на спине неудобное корыто, от тяжести груза его качает. Последний взмах рукой, и они исчезают, спускаясь под горку на Артиллерийскую улицу.

Лидер «Ташкент» забирает раненых и решивших уехать, собираясь уж в который раз совершить свой опасный рейс. Никто не знает, что рейс его будет последним. Посередине родного Черного моря, он будет неоднократно атакован немецкими самолетами и начнет тонуть. С залитой водой палубы, под обстрелом и бомбежкой, в бешеном темпе люди и вещи перегружаются на подоспевшие эсминцы. Корабли ни на минуту не прекращают оборонительную стрельбу. «Ташкент» дотащится до берегов. Эсминцы доставят наших родных в Батуми. Обо всем этом мы узнаем только через два года.

[belkafoto.livejournal.com]

Электричества давно нет. Исчезла вода. Для технических нужд за водой ходят к морю. Пытаются ее кипятить, фильтровать, чтобы использовать для питья. Из этого ничего не выходит. У воды остается мерзкий тошнотворный привкус. Где-то находят старые колодцы. Это далеко. Бабушка носит воду в ведрах на коромысле. У других людей тоже появляются эти забытые приспособления. Где хранились, как сохранились?

«Джек»

[belkafoto.livejournal.com]

С нами всю осаду жил беспородный пес по клички «Джек», ласковый и смышленый. Он интересно подвывал под духовую трубу, то ли фанфару, то ли большой горн, доставшийся мне от отступавшего военного оркестра (трубу принес отец). Он мог «петь» без устали, пока у меня хватало сил дудеть. У пса была своя деревянная будка, в которую он прятался, когда начинало взрываться вблизи. В подвал его затащить было невозможно.

В один из жестоких налетов на береговую батарею, которая была недалеко от нас, изрядно перепало и нам, часть бомб упала в опасной близости от дома, ещё больше корежа старые воронки и развалины соседних домов. Когда все кончилось, я вышел во двор, и первое что увидел – будка Джека была сдвинута взрывной волной отверстием лаза вплотную к стене дома и привалена камнями. Я бросился спасать друга. Когда удалось освободить лаз, пес выполз из конуры, но даже стоять не мог, его валило на бок. Восстановился он быстро, но ходил, шатаясь, как пьяный. Никаких повреждений на нем я не нашел. Его контузило. В подтверждение правильности моего первого диагноза, у него пропал голос. Я стал дуть в трубу, а Джек, как обычно, задрав голову кверху и приоткрыв пасть, старался мне подпевать. Но из пасти вырывалось только жалкое еле слышное сипение. Правда, к утру следующего дня он был в полном порядке. В оккупацию он около месяца жил при нас, но так как в доме еды не было, он надолго исчезал добывать себе пропитание где-то на стороне. Скорей всего воровал. Потом исчез навсегда, бабушка выразила подозрение, что его убили немцы.

contusio

[belkafoto.livejournal.com]

Конту́зия (лат. contusio «ушиб») — особый вид общего поражения организма, который возникает при внезапном непрямом воздействии на всё тело, или на его обширные участки. Чаще всего возникает от взрывной воздушной волны[1].

Характерным признаком контузии является потеря сознания (вплоть до комы). В лёгких случаях сознание утрачивается на несколько минут, в тяжёлых — на несколько дней и даже месяцев. Последствия контузии разнообразны — от временной утраты слуха, зрения, речи с последующим частичным или полным их восстановлением, до тяжёлых нарушений психической деятельности.

После возвращения сознания отмечаются сильные головные боли, тошнота и рвота (независимо от приёма пищи), головокружения, особенно при поворотах головы, амнезия, нарушения слуха и речи. Наиболее резкие нарушения слуха, вплоть до потери его, возможны при баротравме. Последствием тяжёлой контузии являются длительно остающаяся быстрая утомляемость, плохое самочувствие, повышенная раздражительность.

кошка Матрешка

[belkafoto.livejournal.com]

кошка Матрешка. Еще задолго до войны ее котенком бросили нам на крышу добрые дети. Вместе с нами она пережила осаду и оккупацию и еще 10 мирных лет и скончалась от старости. Вот у кого не было проблем с питанием. Крыс в развалках развелось много. Матрешка была искусстный охотник. Несмотря на свой небольшой рост, она валила здоровенных крыс и прежде чем их есть, всегда приносила к ногам бабушки. Она числила ее за главного человека, конечно же, та её кормила остатками еды. Вот она и приходила делиться. Получив нужную дозу похвал, одобрений и восхищения, принималась трапезничать. Она, как и Джек, избегала прятаться с нами в подвале. По окончании бомбежки появлялась как бы ниоткуда, садилась, и, не проявляя ни малейшего беспокойства, принималась себя вылизывать.

я стал креститься

[belkafoto.livejournal.com]

К середине ночи интенсивность обстрела возросла настолько, что невозможно было уловить промежутка между взрывами. Несмотря на то, что подвал беспрестанно трясло, я заснул. Наступило состояние запредельного торможения. Мама потом рассказала, что в самые страшные минуты я стал креститься, оставаясь в забытье. Она и спустя годы повторяла этот рассказ. Удивляло то, что в семье никто никогда не крестился, меня этому не учили, и видеть, как крестятся, я нигде не мог. Неужели сработала генетическая память о вере предков? Я хорошо помню крестик на шее прабабушки Екатерины. Немного зная о семейном предании и следуя логике вещей, уверен, что все предыдущие поколения рода были православными людьми. Теоретически можно предположить, что страх уже не мог восприниматься центральной нервной системой, кора головного мозга перешла в состояние анабиоза и высвободилась подкорка, или я впал в состояние транса. О мистическом трансцендентном происхождении случившегося не смею думать.

[belkafoto.livejournal.com]

Всем рабочим, работницам и служащим предприятий немедленно явиться на места своих прежних работ. Лица, не явившиеся на работу, будут рассматриваться как саботажники с применением к ним строжайших мер наказания: по условиям военного времени – расстрел..
Комендатура крепости Севастополь, 16 июля 1942 г. Ортскомендант

подчеркнуто чисты и опрятны

[belkafoto.livejournal.com]

В первый день начала оккупации мы не видели ни одного немца. На второй день примерно в 10 утра на нашей улице появились два немецких офицера. Шли спокойно, без тени настороженности, шли победители. Они подошли к соседнему с нами разрушенному дому, у которого сохранилась в целости калитка в стене двора и три цементные ступеньки перед ней. Из калитки появилась хозяйка дома Ольга Павловна и неожиданно бегло заговорила с офицерами на немецком языке. Вокруг постепенно собралась группка из нескольких оставшихся в живых обитателей улицы Подгорной. Ольга Павловна частично переводила смысл разговора. В основном говорилось о том, что не надо бояться, что все будет хорошо, обижать никого не будут, большевистская пропаганда все врала, теперь будет свобода и порядок.

Впервые я видел немцев, да еще так близко. Они были подчеркнуто чисты и опрятны: блестящие сапоги, выглаженная форма, белоснежные подворотнички… Обычные румяные молодые лица гладко выбриты. От них исходил запах одеколона и бриолина. Когда один из них поднял ногу на ступеньку, правый боковой карман брюк оттопырился, и показалась рукоятка пистолета, потом я узнал, что это офицерский «Вальтер».

они исчезли бесследно

[belkafoto.livejournal.com]

Требуется пояснения о соседке Ольге Павловне и ее муже. Дом, в котором они жили, был рядом с нашим, следовательно, № 22. Фамилии их я не знаю. Ольга Павловна не работала, ее муж держал лавку школьных принадлежностей возле базара. Магазинчик представлял узкую щель, темную и душную со стойким запахом бумажной пыли и печатной краски от учебников. Хозяин был тих и безлик, с аккуратно подстриженными английскими усиками, в пенсне, всегда в соломенной фуражке. Он увлекался ловлей рыбы на удочку с бетонных плит пляжа «Солнечный». В связи с предстоящим началом учебы, он подарил мне связку ученических тетрадей, ручку, чернилку-непроливайку и карандаши. Семья жила очень тихо, очень незаметно, ни с кем не входя даже во временный контакт. О познаниях Ольги Павловны в немецком никто не знал. Где они пребывали во время бомбежек, как они уцелели, чем они питались, ничего не известно. На следующий после посещения немцев день, они исчезли бесследно. Догадки обывателей доходили до того, что они шпионы, а дед рыболов – резидент.

низкорослые, корявые

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре у нас на улице в разное время стали появляться отдельными группами немецкие солдаты. Эти были не ухожены, грязноваты, какие-то низкорослые, корявые. Молча, они забирали подушки, кастрюли, всякую ерунду, бесцеремонно рылись среди вещей. Двое зашли к нам, забрали две пуховые подушки. Как бабушка не пыталась им всучить перьевые и меньшего размера, они, молча и непреклонно, отвергли ее предложения, не произнеся ни слова, забрали то, что им показалось наиболее соответствующим их утонченному вкусу. Но это что, это ерунда! Вот другое обидно до слёз. У нас было два гуся и несколько кур, бабушка прятала их на чердаке сарая. Каждая очередная группа «гостей» начинала с опроса наличия у хозяев яиц, молока и пр. Зашли к нам трое, вопросы стандартные. Отвечала всегда бабушка и, разумеется, отрицательно Слухи о расстреле на месте за сокрытие и обман ходили среди жителей. Смелости моей дорогой бабушки можно было только удивляться. Простая малообразованная женщина, она вела себя достойно, разговаривала с немцами без подобострастия, даже с некоторым превосходством, дескать, что с них взять, ведь ни черта не понимают по-нашему. И вот надо же, именно в момент отрицания наличия у нас всего, глупый гусак отыскал щель среди досок крыши курятника, высунул свою дурацкую башку и произнес: «га-га». «Как же так нет – я есть всегда». Залаяла радостная немецкая речь. «О! Гуд. Дас ист фантастиш!». Мигом по приставной лестнице самый активный толстожопый молодец взлез к окошку чердака. От увиденного внутри он залаял громче и чаще. Вся живность сноровисто (большой опыт) была изловлена, связана за лапки и унесена к котлам и кастрюлям в «компанийку» (примерно то же, что и казарма). В заключение, с пафосом на ломаном языке один из бандитов произнес: «Доичен солдатен никс цап-цагап, пгосто забгаль». Отец крикнул бабушке: «Не проси!». Она горестно махнула руками и стала ругать гуся, нарушившего конспирацию.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь уж, считая себя благодетелем, уверенным жестом и кратким словом он приказал солдатам приступать к извлечению свиньи из загона. Свинья не желала идти своим ходом. Она ревела на всю улицу. Закатав рукава френчей, четверо отважных бойцов подвели под пузо животного две лаги и, ухватившись за них, поволокли свинью вдоль улицы. Буквально, как резаная, визжала свинья, рядом, побивая солдат ногами и матерясь, бежала тетя Надя. Картинка запомнилась на всю жизнь. Яркое солнце в зените, освещает изрытую воронками улицу, без домов. Тени короткие и черные. В перспективе улицы безобразная, копошащаяся серо-зеленая кучка военных людей с розовой тушей в середине. Вокруг мечется хромая толстая женщина. Она орет, хватает солдат за одежды, пытаясь оттащить от свиньи. Солдаты медленно, равнодушно и неумолимо движутся вперед. Сразу видно потомков римских легионеров.

свинья была возвращена

[belkafoto.livejournal.com]

Дальнейшее мне известно из рассказов взрослых. Свинью притащили к какому-то немецкому административному учреждению в районе улицы Советской. Там главный начальник выслушал жалобу тети Нади, накричал на солдат, и свинья была возвращена владелице. К вечеру не спеша, своим ходом свинью пригнали домой. Возврат свиньи был удивительным и необычным происшествием. Как тете Наде удалось очаровать высокое начальство, никому не известно. Наверняка, такой случай был единственным в оккупированном Севастополе. Мало того, немцы вообще не собирались заниматься благотворительностью, а совсем наоборот, всё оставшееся население было обложено данью. Независимо от того, есть ли у семьи подсобное хозяйство или нет, необходимо было сдавать с определенной периодичностью два десятка яиц и сметану или молоко. За сданный продукт выдавалась охранная квитанция, чтоб не брали второй раз.

Не могу гарантировать точность, но со слов бабушки организация, куда нужно было все сдавать, называлась «ВИКО». Пару раз я сопровождал бабушку в эту организацию, которая располагалась, если мне память не изменяет, недалеко от третьей школы. К нашему счастью все это скоро прекратилось, ибо стала понятна полная немощь населения.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре после прихода немцев, может быть, на второй или третий день появились расклеенные на стенах домов объявления о том, что все мужчины от 16 лет и старше (кажется до 50 лет) должны явиться в комендатуру для регистрации, неподчинение каралось по законам военного времени. В дальнейшем нам довелось убедиться, что все объявления заканчивались подобной угрозой, или конкретно оповещалось: за не выполнение распоряжения – расстрел. Как потом оказалось, всех мужчин переправляли во временный концентрационный лагерь в районе Куликова поля, где уже находились военнопленные. Лагерь представлял собой участок голой земли, обнесенный колючей проволокой. Ни воды, ни хлеба не полагалось. Мне довелось все это видеть, так как дважды вместе с мамой приносил отцу воду и какую-то еду. Лагерь охраняли румынские солдаты. По периметру лагеря были установлены ручные пулеметы «Шпандау» на трехногих коротких опорах (я знаю, у меня потом был такой свой пулемет, немного поврежденный осколками и без патронов). Черные пулеметы лоснились на солнце от смазки. Возле пулеметов лежали и сидели румыны в форме табачно-травяного цвета и больших круглых беретах. Внутри лагеря ближе к воротам виднелись и немцы с закатанными по локоть френчами, с широко расстегнутым воротом. Чувствовалось, что они здесь главные вершители судеб. Над лагерем стоял сплошной гул голосов. К проволоке близко подходить не разрешалось ни изнутри, ни снаружи. Охрана иногда постреливала в воздух, как бы для острастки особенно назойливых посетителей. Тем не менее, люди сближались у проволоки, передавали пакеты с едой с одной стороны, записки к родным – с другой. Множество рук тянулось из-за ограды к находящимся снаружи женщинам с мольбой, просьбами о воде и пище. Отца довольно быстро удалось вызвать по фамилии, передаваемой по цепочке куда-то вглубь лагеря. Отец появился у проволочной ограды худой, заросший многодневной щетиной. Мы ухитрились передать ему узелок, и он быстро отошел, наказав больше не приходить. Постоять и поговорить было невозможно. Человеческий водоворот оттирал от забора одних, появлялись новые лица, и так бесконечно.

Мама и бабушка сожгли

[belkafoto.livejournal.com]

Отец потом рассказывал, что все дни внутри лагеря производилась «чистка». Выстраивались шеренги заключенных, и вдоль них не торопясь, шел немецкий офицер, пара автоматчиков, переводчик и человек-предатель из наших. Он указывал, кто есть командир, политрук, комиссар ну и, конечно же, «юден». Впрочем, в отношении евреев немцы сами разбирались неплохо. Выявленных людей отводили к противотанковому рву, откуда слышались короткие автоматные очереди.

Не совсем в тему, расскажу о совершенно не обыкновенном факте. Вся степь в окружении лагеря была усеяна рваными советскими деньгами: серыми десятками и красными тридцатками с изображением В.И.Ленина в овале. Люди в страхе уничтожали всю советскую символику, портреты вождей, их книги. По слухам, тех, у кого обнаруживалось нечто подобное, расстреливали на месте. Мама и бабушка сожгли в печке облигации с изображением Ленина, и даже фотографии героев-папанинцев. Потом сокрушались о потерянном состоянии. Никто не знал о том, что весь период оккупации наши деньги будут в обращении, как и немецкие марки.

[belkafoto.livejournal.com]

Примерно через неделю всех гражданских отделили от военнопленных и нестройной колонной по четыре человека погнали в сторону Бахчисарая. Рядом с отцом шел его приятель по прошлой работе Костя Лубеницкий. Оба не годные к военной службе по здоровью. Отец глухой, а приятель – без одного глаза. Тихо переговариваясь, они пришли к заключению, что их ведут к противотанковому рву, на расстрел и, наивные ребята, договорились – как услышишь выстрелы – падай, как будто убит.

Шли долго, под жарким солнцем, без остановок, мимо одного рва, мимо второго.… Вдруг к голове колонны примчался мотоцикл с коляской. Ахтунг! Стой, русский! Минут пятнадцать томительного ожидания. И вдруг: «Всем разойтись, к чертям собачьим, по домам!» Ноги сами понесли радостных мужиков во все стороны степи.

[belkafoto.livejournal.com]

Дом, в который мы переехали, был разделен на двух хозяев. Нашими соседями были сердитый старик и добрая старушка Потёмкины. У них снимала комнату семья рыбака-пьяницы Шурки Савченко, с мальчиком, моим ровесником, Толиком.

Каждой половине дома принадлежал фруктовый сад, в основном состоящий из абрикосовых деревьев. Когда мы там поселились, абрикосы входили в пору зрелости. Урожай был обильный. Это немного помогало нам справляться с голодом. Отвращение к абрикосам осталось у меня на всю оставшуюся жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Голод приблизился к нашей семье вплотную. Вещей, а тем более драгоценностей, на которые можно было бы произвести обмен на хлеб, у нас не имелось. На деньги можно было купить, например хлеб, по цене 100 рублей за буханку, но и денег у нас не было. В страхе и панике деньги и облигации были сожжены, так как на них был изображен портрет В.И. Ленина. К этому времени мама была уже на восьмом месяце беременности, но ничего, кроме горячей воды и макухи, ей не доставалось. Моему растущему девятилетнему организму тоже требовалась хоть какая пища. Родители стали пухнуть от голода. Обо мне мама рассказывала, что по утрам я раскрывал дверцы продуктового шкафа и подолгу что-то высматривал в его темных внутренностях, – я это не запомнил. Надеяться нам было не на что.

[belkafoto.livejournal.com]

Общество джентльменов организовало рыбацкую артель. Документально все было оформлено в управлении городского головы. На немцев работать никто не хотел. Но в море без разрешения немцев и без сопровождения конвоира не выйдешь. Да еще какую-то часть улова требовалось отдавать властям. Забегая вперед, скажу, что расследование НКВД не расценило труд рыбаков как сотрудничество с немецкими властями. Сопровождавшего, немца-конвоира с винтовкой, рыбаки обманывали элементарно. Ценные сорта рыбы, такие, как севрюга, белуга, камбала, удавалось незаметно сгрузить на берег далеко от города. Предлоги были разные, например: рыба плохая «укаченная», завтра пойдет для насадки на крючки перемета и прочие фантазии. Потом кто-то ночью на ялике забирал тайный улов.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец страдал морской болезнью, но выводил в море свой баркас при любой погоде. Отвага его должна быть оценена высоким баллом. В море уходили далеко, земли не было видно. Ходили к мысу Фиолент, за Балаклаву, к мысу Айя. Проверяли ставники, ставили переметы, ловили кефаль запрещенным теперь способом – наметом. Суть этого вида лова заключался в следующем. Если вперед смотрящий замечал косяк кефали, на нос выходил большой мастер метания намета. Это искусство, и не каждому удается его освоить. Намет наматывался на руку особым образом, грузилами вниз. Со свистом разматывалась брошенная сеть в виде широкого круга и накрывала сверху косяк рыбы. Грузила быстро уходили на дно, и низ сети затягивался шпагатом. Рыба оказывалась замкнутой в мешке. Вся эта масса подтягивалась к борту и через горловину сетки, как вода, изливалась на дно баркаса.