за здорово живешь

[arbeka]

"Сергей Сергеевич из магазинов на извозчике привозил «штуки» — рулоны материи и коробки с кружевами – и отвозил готовые изделия Жаку. Лиза кроила, шили на машинах, как у нас говорили — строчили, Лиза, Сережа, Галя и папа — кто не занят, тот и строчит. Швейные машины — ножные, одна — в столовой, вторая — «зигзаг» (говорили — прострочить на зигзагу) — в комнате Юровских.

Жили тесно. Из кухни-передней дверь вела в узкую проходную комнату. В ее дальней части за занавеской стояли кровати стариков Гореловых, а в ближней, проходной части, — кровать Гали. Дальше — относительно большая столовая с отгороженным ширмой углом Евгении Ираклиевны. За столовой — самая маленькая комната Лизы и Сережи. Папа спал на раскладушке в столовой. Где-то неподалеку жил Михаил Сергеевич. Первое время я ходил ночевать к Кропилиным. Деда Коля утром спрашивает меня:

— Так где ты живешь?

— На Сирохинской.

— Нет, ты здесь живешь.

— Нет, здесь я только ночую, а живу на Сирохинской.

— Ну что ты! Живут там, где ночуют. Значит, ты живешь у нас, а на Сирохинскую только ходишь.

— Нет! Я живу на Сирохинской, а к вам только хожу ночевать. Из другой комнаты раздается голос бабушки:

— Перестань дразнить мальчика! Ну что ты за человек! С наступлением лета папа и я устроились спать в сарае. У кроватей на земляном полу — деревянные решетчатые топчаны, как в душевых. Я помогал папе и Сереже проводить электричество из соседней летней кухни. Однажды я проснулся от яркого света и увидел людей в форме и Лизу — они ждали папу. Как только он пришел, его увели. В ту теплую летнюю ночь я сидел на скамье во дворе, прижавшись к Лизе, смотрел как через прозрачный слой облаков, похожих на раздерганную вату, быстро бежала луна, и дрожал. Прибежала наша собака и стала ласкаться. Потом Лиза увела меня в дом. Отца арестовывали три раза: два раза после убийств за границей наших полпредов, а третий раз — неизвестно почему, за здорово живешь, как говорил Сережа. Теперь уже не помню, сколько времени держали отца, отпускали без всяких последствий, но каждый раз он терял работу. У Кропилиных я больше не ночевал.

Comments

фиолетовые числа

[belkafoto.livejournal.com]

Вдруг — реформа календаря. По предложению Емельяна Ярославского, с мотивировкой — для лучшего использования станочного парка, введена пятидневная непрерывная рабочая неделя: выходной день для одних - сегодня, для других — завтра и так — пять дней, а для каждого работающего и учащегося — каждый пятый день. Все религиозные праздники, часть революционных и Новый год — рабочие дни. Не стало общих выходных не только на работе, но и в семье. И, конечно, такой календарь — удар по религии, хотя большинство населения отмечало религиозные праздники. Но в стране уже такой режим, что ни о каком протесте не могло быть и речи: с нами что хотели, то и делали. Да и такая короткая рабочая неделя при том же семичасовом рабочем дне, безусловно, устраивала многих, а может быть уже и большинство. Этот календарь просуществовал недолго, его сменил другой, с шестидневной неделей и общими выходными каждого 6, 12, 18, 24 и 30 числа. Вместо воскресений какие-то фиолетовые числа — писали Ильф и Петров.

[belkafoto.livejournal.com]

— Мне нравилась хорошенькая первокурсница Люда. Мы встречались на переменах, иногда после занятий. Пятидневка принесла нам огорчения: у нас разные выходные, и из каждых пяти дней два мы не видимся. Но оказалось, что мои интересы безразличны ей, ее интересы непонятны мне, и бывало — просто хоть придумывай тему для разговора. Однажды после моего выходного Люда непонятно почему злилась, а позже выяснилось, что она была обижена за то, что я в свой выходной не пришел в техникум, чтобы ее встретить.

— А мы не уславливались!

— А у тебя не появилось желание повидаться?

— А ты ждала, что я приду?

Еще чего захотел! Желания прийти в выходной у меня, действительно, не появлялось, да если бы и появилось, я все равно не пришел бы, потому что это было бы демонстрацией наших отношений.

— Хорошо. Давай в мой следующий выходной встретимся в сквере на Михайловской площади.

— Нет, зайди за мной в техникум.

— Да зачем тебе лишние разговоры?

— Я так хочу.

Мы поссорились, и мое увлечение Людой угасло, хотя раза два-три мы еще встречались.

Неужели эти слова понимают так примитивно?

[belkafoto.livejournal.com]

Со всех церквей снимают колокола. Понятно: нужен цветной металл. И Петр I переливал колокола на пушки. Но газеты пишут, как мешает и раздражает колокольный звон, как нарушает покой больных. И эта фальшивая забота о нас раздражает. Сразу вслед за снятием колоколов разрушают церкви. В одних сносят колокольни, снимают кресты и купола, а церкви приспосабливают под мастерские и склады. Другие — сносят целиком, от них не остается и следа. Большинство церквей уничтожено и среди них самые старинные: Рождественская, Основянская, Михайловская, Воскресенская, Вознесенская... «Весь мир насилья мы разрушим до основанья...» Неужели эти слова понимают так примитивно?

[belkafoto.livejournal.com]

Гонения на украшения: кольца, бусы, галстуки, на пользование косметикой и даже на пиджаки — одежду буржуазии. Запрещены танцы. За накрашенные губы, ожерелье, галстук, танцы исключали из комсомола и учебных заведении. Запретили устраивать елки.

Неизвестно за что арестовали нашего соседа Константина Константиновича и без суда сослали в Петропавловск.

в том числе дети, – по 200

[belkafoto.livejournal.com]

Норма хлеба рабочим — от 600 грамм до килограмма, в зависимости от характера работы и ведомства — в тяжелой промышленности больше, в легкой — меньше. Служащие получают по 400 грамм, иждивенцы, в том числе дети, – по 200. Дома хлеба недостает, и каждый из нас на завтрак, обед и ужин получает одинаковую порцию. Нина, приезжая помогать Лизе кроить и шить, привозит с собой кусочек хлеба. На продовольственных карточках — талоны с надписями: мясо, рыба, крупа, макаронные изделия, жиры, яйца, сахар, мыло... Получали немного сахара, подсолнечного масла, серых макарон, крупу, почти всегда перловую, и хозяйственное мыло, которое тогда называлось простое. Все это я хорошо помню — и мне приходилось ходить в магазин с хлебными и продуктовыми карточками. Утром и вечером, к чаю или кофе, каждому полагалось по маленькому кусочку сахара. Пили вприкуску, а иногда, как говорила Лиза, — и вприглядку. На предприятиях и стройках ударники получали талоны на мануфактуру, одежду и обувь. У нас дома никто таких талонов не имел. Одно время я ежедневно ездил с судками в милицейскую столовую за обедами с неизменным гуляшом на второе. Обед Лиза делила поровну, а сколько порций я получал — не помню.

[belkafoto.livejournal.com]

Во дворе против дома — большой погреб с двумя отделениями, а над его земляным холмом — сарай, в котором хранились лопаты, грабли, ведра, лейки, поломанная мебель и разный хлам. Над сараем — односкатная крыша, спускающаяся до земли, а между ней и кирпичной оградой соседнего дома узкий проход, поросший травой. В конце прохода лет пять тому назад Сережа вдвоем с плотником соорудили летний душ с большим баком, в котором вода нагревалась солнцем, и мы с удовольствием им пользовались. Теперь в этом проходе Сережа и я устраиваем загон для кроликов, загораживая его с торцов металлической сеткой. Возимся с устройством калитки и кирпичных фундаментов под ней и сеткой, чтобы кролики не могли подкопаться. Сбиваем из досок большие клетки для крольчат с дверьми из той же сетки. Сережа — член общества кролиководов и откуда-то привозит корм, в корм идут и очистки овощей. Мы с ним кормим и поим кроликов, чистим вольер и клетки, разделываем тушки забитых кроликов, иногда сразу три — и для Резниковых, и для Майоровых. А забивать кроликов мне не приходилось, я и не видел, как это делается.

Была большая белая крольчиха особой породы, ожидали крольчат и ее посадили в клетку. Уходя, Сережа поручил мне проследить за ней и вовремя перенести клетку из сарая в кухню-переднюю, чтобы крольчата не померзли. А я, занимаясь, прозевал, и крольчата померзли. Пришел Сережа, и я сразу сказал ему об этом.

— Индюшка! — в сердцах воскликнул Сережа, помрачнел и ушел в свою спальню

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой была практика. Изъяна, Пексу и меня направили на ХЭМЗ — электромеханический завод. До войны этот завод находился в Риге, когда немцы занимали Прибалтику его эвакуировали в Харьков, и среди его рабочих и другого персонала мы встречали латышей. Завод нас удивил чистотой и относительной тишиной, если не считать периодического громыхания портальных кранов. Практика была ознакомительной, но длилась долго. Из техникума ни разу никто не пришел, на заводе нами никто не интересовался, мы были предоставлены самим себе. Обошли завод, иногда спрашивая кого придется, разобрались в характере и последовательности производственных операций, обошли второй раз, интересуясь применяемыми материалами, и не знали, что нам дальше делать. Изъяна это устраивало: он приносил литературу по физике, забивался в какой-нибудь уголок, читал ее и конспектировал, предлагал литературу и нам. В одном цеху работали огромные карусельные станки и наряду с ними — обычные токарные, на которых мы немного поработали в мастерских профшколы. Мы с Пексой обратились к начальнику цеха с предложением поработать на этих станках. Узнав, что мы практиканты, на заводе временно и никакого стажа такой работы не имеем, он сказал, что нет смысла брать нас на работу. Обратились к начальнику другого цеха, обратились к нему потому, что он показался нам симпатичным человеком, представились — кто мы такие и спросили — не может ли он нам дать какую-нибудь работу. Он удивился такой нашей практике, помолчал и сказал, что может поставить нас на обмотку статоров. Цех — обмоточный, и другой работы у него нет. Мы растерялись: на обмотке работали только женщины.

— Так засмеют же! — воскликнул Пекса.

А вот вы уже и испугались. Тут же, в кабинетике начальника, мы посоветовались и решили, чем околачиваться без дела, лучше пойти хоть на такую работу. Нас оформили, выдали хлебные и продуктовые карточки, прикрепили к столовой, и мы старались работать как следует.

На обмотке работали по двое, и нас поставили за один статор.

— Мальчики, вы хоть юбки оденьте, — сказала женщина с соседнего статора.

— Мы бы и рады одеть, так нет материи на юбки, — ответил я. — Вот заработаем талоны, тогда и наденем.

— Тут заработаешь талоны, как же! — сказала ее напарница. — Придется вам штаны перешивать.

— А вы дайте нам свои юбки, мы не откажемся, — сказал Пекса.

Соседки насмеялись, подошли к нам и стали показывать приемы работы.

[belkafoto.livejournal.com]

В столовой кормили однообразно, невкусно и несытно, но однажды на второе были куры.

Оказалось, что на завод приезжал Эрнст Тельман. На заводе мы его не видели, но потом случайно я его увидел и услышал на митинге возле здания ВУЦИКа.

На работе я так уставал, что болели руки и к концу смены дрожали ноги, а Пекса работал играючи. Я надеялся, что втянусь, но окончилась практика.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на наши старания и Сережину предприимчивость, живем впроголодь. Иногда хочется есть, а съесть нечего. Мы знаем, что живем не хуже других и видим, как увеличивается количество нищих. Мое место за столом — у окна. Выходной день. Обедаем. Окна открыты. Лиза только что положила на тарелки по две картофельные котлеты и начинает поливать их соусом. У моего окна останавливается женщина с ребенком на руках, кланяется и просит ради Христа хоч крихiтку. Я вскакиваю, кладу свои еще неполитые котлеты на недоеденный хлеб, отдаю женщине, убегаю, шагаю по городским окраинам без цели, но так стремительно, будто ухожу от погони, и возвращаюсь домой, когда усталость заглушает все чувства. В соседних домах темно, в нашей столовой светятся окна, Лиза не спит.

— Садись, поешь, ты же голодный. Ем и вдруг слышу:

— Господи, да что же это такое? За что это нам?.. Лиза плачет. Я замер и не знаю, что мне делать. Успокаиваясь, Лиза спрашивает:

Ты не у мамы был? Нет? Ты уже пропустил два выходных. Она говорит еще что-то, но я не слышу. Лиза и мама, — какие разные люди! Ничего нового в этом нет, но сейчас я это почувствовал так остро, что вдруг бросился к Лизе, мы обнялись и поцеловались.

— Иди спать, Петушок. Завтра нам с тобой вставать ни свет, ни заря.

Папа спит. Моя постель постелена — это, конечно, — Лиза... Лизунчики? Телячьи нежности? Как Кропилины? Ничего подобного, совсем не так...

[belkafoto.livejournal.com]

А какая в Харькове самая длинная улица?

— Ну?

— Совнаркомовская.

— Почему?

— Один человек пошел на нее в прошлом году и до сих пор не вернулся. Мы смеемся: на Совнаркомовской — ОГПУ.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды Изъян и я слышим, как Байдученко, похлопывая по пачке готовых схем, расчетов и эскизов, сказал Рубану:

— Пусть полежат, время еще есть. А то опять подбросят чужие проекты — тяни за них.

— И правильно, — говорит Рубан. — Пусть за такие же деньги натирают мозоли на своем мягком месте. Дураков нет.

По дороге в техникум Изъян говорит мне:

— Ты слышал? Байдученко сознательно задерживает выпуск проекта, и Рубан его поддерживает.

— Проект выйдет вовремя, можешь не сомневаться.

— Я и не сомневаюсь. Но ведь проект мог выйти досрочно. И вот индустриализация, лозунг — пятилетку в четыре года, и вдруг — такое отношение.

— А разве справедливо, что работающие и лучше, и хуже получают одинаково?

— От каждого по способностям, каждому по труду — это будет при социализме. А социализма у нас еще нет, мы его только строим. И потом: разве мы ради денег работаем? Немного больше, немного меньше — какая разница? Просто удивительно: ведь умные люди, хорошие специалисты и такое отношение! Ты понимаешь, как еще сильна буржуазная идеология?

Я не знаю кто из них прав. Логика как будто на стороне Изъяна, а мои симпатии — на стороне Байдученко.

[belkafoto.livejournal.com]

Той же осенью, но позднее, а может быть и зимой, из Ленинграда в Харьков переехали Евгения Николаевна Торонько с мужем. Близилось окончание строительства тракторного завода, и Василий Гаврилович занял на нем большой пост, не помню какой, но не удивлюсь, если даже и главного инженера. Днем — на работе, вечером — в техникуме, в выходные — много дел, не всегда и вырвешься погулять с друзьями, и я давно не был у Кропилиных, Торонько все еще не видел, да и не скучал по ним. Но однажды папа сказал, что Торонько получили квартиру и, страхуясь от уплотнения, просят, чтобы я у них прописался и ночевал. Мне не хотелось, к тому же стало досадно: вспомнили, когда понадобился. Юровские и Галя, как всегда, когда речь шла об интересах Аржанковых или Кропилиных, помалкивали, а папа сказал:

— Если можешь помочь людям — надо помочь.

Эта фраза, похожая на афоризм, произвела на меня сильное впечатление, а тут еще и бабуся поддержала папу, и я согласился.

[belkafoto.livejournal.com]

Ранней весной арестовали Торонько, думаю, что не дома, потому что арест и обычно сопровождающий его обыск я бы, конечно, запомнил. Не скажу, как скоро после этого я вместе с Женей отвез пакет с ценностями на Основу к матери ее первого мужа. После Женя по делу поехала на Тракторстрой. Трамвайная линия туда еще прокладывалась, ехала она в автобусе, автобус на переезде угодил под поезд, и Женя погибла. Ни подробностей, ни разговоров, ни зрительных образов память не сохранила, так же, как и промежуток времени — долгий ли, короткий, — пока мы прочли в каком-то докладе Молотова о том, что раскрыта еще одна группа вредителей и, перечисляя ее участников, Молотов назвал и инженера Торонько. Но в его вредительство не верилось.

[belkafoto.livejournal.com]

В нормальных семьях для детей самые лучшие на свете люди — родители и другие близкие родственники. Подрастая, дети с удивлением и болью обнаруживают недостатки своих близких, и это приводит в лучшем случае — к критике и разочарованию, в худшем — к долгому отчуждению, пока дети, повзрослев, не наберутся с годами мудрости.

Я давно чувствовал себя отчужденным от мамы, не говоря уже об Аржанкове, и ото всех Кропилиных, не делился с ними ни мыслями, ни чувствами, ни планами. Другое дело — Гореловы, не только те, с которыми я жил, все Гореловы! Я чувствовал их глубокую порядочность, не видел у них никаких недостатков, ну, разве что — отдельные смешные мелочи, еще чувствовал их искренне теплое отношение к себе, крепко к ним привязался и крепко их любил. И вдруг будто спала повязка с глаз, и, — так мне тогда казалось, — я увидел их общий недостаток: не понимают значения происходящих событий, видят только их дурные стороны и стараются держаться от них подальше, беспокоятся только о своем благополучии и этим ничем не отличаются от своих друзей, знакомых, Кропилиных, Аржанковых и, возможно, даже большинства населения. Моя жизнь стала отделяться от жизни семьи: у них — свои интересы и заботы, у меня — свои.

[belkafoto.livejournal.com]

Дома услышал разговор о том, что кого-то арестовали и сказали, что будут держать в тюрьме, пока он не сдаст семейные ценности, ого, до чего дошло! Раз пускаются во все тяжкие, могут начать разыскивать и ценности Торонько, а тогда и за меня возьмутся. Спокойно, спокойно! Торонько не знает где они, Жени нет в живых... А если она сказала Кропилиным? Возможно, советовалась с ними. Ну и что? Не станут же Кропилины говорить где находятся ценности. А то, что я с Женей отвозил их, так свидетелей нет. А если меня арестуют? Все равно не скажу. Не знаю, и все! Подержат и отпустят. Дома ничего говорить не надо — дома и так хватает волнений. А у меня для волнений нет причины. Причины нет, а несколько дней чувствовал себя очень неуютно, и все возвращался мыслями к этим обстоятельствам. Интересно — какие там ценности? Пакет был солидный. Торонько мог их перечислить и если ценности большие — искать будут. Потом как будто все улеглось, и, иногда вспоминая об этом, стал посмеиваться над собой: неужели я такой трус? Трусом быть очень не хотелось, и я решил, что пережитые волнения — от непривычки.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я и думать забыл о драгоценностях Торонько, вот тут-то ГПУ и занялось мною. Как это произошло, где был первый разговор (его и допросом не назовешь) — не помню, только не в ГПУ. Недавно, допуская возможность такого поворота событий, я определил свою позицию — ничего не знаю, решил твердо ее придерживаться, был уверен, что ничего они от меня не добьются, и теперь испытывал больше любопытство, чем волнение. Характер разговора удивил: вежливый, мягкий и, более того, доверительный, как если бы я был их единомышленником.

Они, а точнее — он (другой, более молодой, больше молчал), упомянув о том, как нужна стране мобилизация всех средств, стал говорить о нелепой ситуации с драгоценностями Торонько: ими не могут воспользоваться ни их бывшие хозяева, ни государство. Есть люди, осуждающие изъятие драгоценностей у населения. Они не правы, но сейчас речь не об этом, а о том, что драгоценностями Торонько воспользуется кто-то, кто даже с точки зрения противников изъятия не имеет на них никакого права: ни купил, ни получил по наследству или в подарок. Так не лучше ли их использовать для социалистического строительства? Меня просят подумать об этом на досуге (я сейчас не учусь и не работаю), а потом мы снова встретимся. Они надеются, что у меня нет буржуазных предрассудков, и я помогу им найти эти драгоценности. На этом меня отпустили, не дав ничего сказать: «Об остальном поговорим другой раз».

[belkafoto.livejournal.com]

Иду с вокзала по челябинским улицам и улыбаюсь: таким и представлял себе провинциальный русский городок. Маленькие деревянные домики с крыльцами под козырьками. Резьба. В окнах — герань и бальзамины. Палисадники с желтой акацией и сиренью. На улицах канавы, поросшие бурьяном, травка-муравка, изредка — булыжная мостовая и дощатые тротуары. На одной из улиц, в низком месте, где скапливается вода, уложены бревна. В центре встречаются двух– и трехэтажные рубленые дома. На главной улице одиноко торчит надстроенный до четырех этажей кирпичный дом, в нем — редакция местной газеты. Церквей не видно. Большие наклонные вывески над магазинами. Круглые афишные тумбы. Собаки. Движение редкое, прохожих мало. Пустынно.

Стройка за городом в гладкой степи, а в ней кое-где березовые рощицы. Прокладывается трамвайная линия. Ноги вязнут в грязи — недавно прошел дождь. Завод побольше харьковского. Вблизи него — поселки: один — из четырехэтажных кирпичных домов, очень похожий на харьковский, в остальных — бараки с сараями и надворными уборными.

Слой липкой грязи на первом этаже главной конторы. Получаю назначение в проектное бюро, хлебную и продуктовую карточки. Продуктовую тут же обмениваю на талоны в столовую. Питание — трехразовое. Поселили на первом этаже четырехэтажного дома в трехкомнатной квартире. В комнате застал еще двух только что приехавших техников. Один — строитель, фамилии его не помню, другой — Тропилин, специальности не помню. Оба старше меня на 5—7 лет. На матрасах, простынях, одеялах, подушках, наволочках, полотенцах — всюду черные штампы: «Украдено в ЖКО». В соседних комнатах — семьи рабочих ударников с детьми. Пошел обедать. Меню: первое — перловый суп с грибами, второе — вареная картошка с грибами, третье — чай. На металлических тарелках, кружках, ложках и вилках выбито: «Украдено в столовой ОРСа». Хлебные карточки удобные: на каждый день три талона по 200 грамм, не нужно носить с собою хлеб.

[belkafoto.livejournal.com]

Ночью — нашествие клопов, очень больших и в очень большом количестве. Спать невозможно. Через день — выходной, который мы втроем потратили на борьбу с клопами. Тропилин, человек бывалый, привез целый чемодан персидского порошка. Кровати отодвинули от стен, ножки поставили в консервные банки, в банки налили керосин. Керосином обтерли дверь, окно, подоконник и пол. Насыпали валики из персидского порошка под дверью и на подоконнике, обсыпали им матрасы. Три ночи спали спокойно, потом — снова нашествие. Свет не тушим и видим, как клопы несколькими цепочками гуськом ползут и ползут из дверных щелей и открытого окна на потолок, а с потолка падают на кровати. На следующий выходной снова война с клопами, и так — каждый выходной. Хорошо отработали эту процедуру, все меньше тратили на нее времени и выполняли ее вдвоем, а третий по очереди был свободен. Говорили с соседями, предлагали персидский порошок и помощь. Один сосед принял нас за чудаков: больше у нас никаких забот нет. Другая соседка сказала, что выводить клопов только в одной квартире — без толку: все равно из других наползут. А если уж выводить, то на зиму, когда окна закупорены. Сказал о клопах на работе, а в ответ услышал:

— Тут они везде. Привыкнешь.

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда по вечерам мои товарищи по комнате просят меня пойти погулять и вернуться попозже. Иду в город, иногда захожу в кино. Возвращаюсь, застаю неубранный стол с двумя пустыми бутылками и четырьмя стаканами, огрызки еды и часто — следы пребывания женщин: полукруглая расческа или шпилька, запах духов... Теория стакана воды в действии! Вообще же мы живем мирно, без конфликтов, и когда у меня путевка в однодневный дом отдыха совпадает с моей очередью гонять клопов (у них таких путевок не бывает), они безотказно меняются со мной очередью. Но говорить нам не о чем.

[belkafoto.livejournal.com]

Я все еще тянул, чего-то ждал, на что-то надеялся. Наступил сентябрь, стало холодать. Впереди долгая северная зима, постылая работа, неприятные люди, столовая и клоповник, в котором зимой и форточку надолго не откроешь. Представил себе такую жизнь и неожиданно для самого себя в выходной день, когда остался дома один, быстро собрал вещи и, никому ничего не сказав, отправился на вокзал. Не стал ждать поезда Караганда-Харьков, уехал первым отправлявшимся Челябинск-Москва. В то время такой отъезд не вызывал никаких осложнений: паспортная система сметена революцией, и никаких ограничений в прописке — живи где хочешь.

Златую цепь в Торгсин снесли

[belkafoto.livejournal.com]

Доступа к архивам у меня нет, а когда не уверен в своей памяти, полагаться на память людей моего поколения и тех, кто старше, больше чем на свою, рискованно. События, о которых я сейчас вспоминаю, могут оказаться сдвинутыми во времени, но это не кажется мне существенным, важно другое — влияние этих событий на нашу жизнь.

После того, как прекратились обыски с изъятием ценностей, в центре города открылись магазины с вывесками «Торгсин», что должно было означать — торговля с иностранцами. Иностранцев в Харькове почти нет, а у харьковчан нет валюты, но в этих магазинах обменивали золотые и серебряные вещи и другие драгоценности на купоны, за которые можно было покупать продовольственные и промышленные товары, продававшиеся в былом ассортименте, былого качества и по былым ценам. В магазинах Торгсина я не бывал, только видел выставленные в витринах продукты, глядя на которые говорили: смотрите, детки, что ели ваши предки до первой пятилетки. К тому времени я уже подметил, что чем тяжелее жизнь, тем больше анекдотов и шуток, смешных и грустных.

У лукоморья дуб срубили,
Златую цепь в Торгсин снесли,
Кота на мясо порубили,
А лешего сослали в Соловки.

[belkafoto.livejournal.com]

В Торгсин Гореловы снесли нательные крестики, обручальные кольца и другие ценности, только Лиза не рассталась с обручальным кольцом и у бабуси сохранился ее латунный крестик. Я вспомнил о своем золотом крестике, но в детском доме у меня его уже не было. Мы подкрепились, купили кое-что из вещей и пару раз на семейные праздники принимали гостей за раздвинутым столом.

Торгсин долго не просуществовал. После него открыли продажу хлеба без карточек по коммерческим ценам. Цены очень большие, но желающих купить больше, чем хлеба, и на улицах круглые сутки огромные очереди: не займешь с вечера — хлеб не достанется. Продажа в одни руки ограничена, и в очередях стоят семьи. Мы обходились хлебом по карточкам.

Когда мы учились в профшколе, стали стремительно ухудшаться материальные и моральные условия жизни. Когда мы учились в техникуме, начался крутой поворот в национальной политике. Раньше она основывалась на высказывании Ленина: главная опасность в национальном вопросе — российский великодержавный шовинизм. Теперь она основывается на высказывании Сталина: главная опасность в национальном вопросе — буржуазный национализм.

[belkafoto.livejournal.com]

Опубликовано постановление о реформе украинской грамматики — она приближена к русской. Сообщают о замене партийных и советских руководителей высшего ранга, но замена идет на всех уровнях. Запрещены и больше не издаются многие классики украинской литературы, многие современные украинские писатели и некоторые стихотворения Тараса Шевченко и Ивана Франко. Не исполняются произведения известного и за пределами Украины композитора Леонтовича, а его самые популярные песни подаются как народные. Начинается разгром украинской научной и творческой интеллигенции.

Кончилась официально проводившаяся, без каких-либо гонений и репрессий, украинизация, началась официально необъявленная русификация, проводимая с гонениями и репрессиями. Любое проявление национального самосознания рассматривается как буржуазный национализм с соответствующими последствиями. Это привело к тому, что не только в городах, но и в селах Украины можно прожить всю жизнь, не зная языка ее народа, и невозможно прожить даже короткое время без знания русского языка.

Прочли в газете корреспонденцию Хвильового из Изюмского района, в которой он с гневом и болью писал о том, что комсомолки, работающие в сельской библиотеке, говорят только по-русски. Удивились, как эту корреспонденцию решились напечатать, а вскоре прочли, что Хвильовий застрелился.

[belkafoto.livejournal.com]

На Кубани и в Центрально-Черноземной области, где украинцы жили исстари, в Средней Азии, Сибири и на Дальнем Востоке, куда они переселялись в конце прошлого и начале этого столетий, в местах их массового проживания в двадцатые годы открывались украинские школы и техникумы, стали выходить украинские газеты и даже создавались украинские театры — об этом я читал в газетах. Теперь без всякого шума эти учебные заведения перешли на русский, а украинские газеты и театры были закрыты.

В это же самое время наши газеты регулярно писали о преследовании польским правительством украинского языка, украинских школ и культурных учреждений в восточной (украинской) Галиции, о продолжающемся переселении туда, как колонизаторов, польских крестьян-осадников, и других мерах ополячивания украинского народа, о подавлении его борьбы за национальное и социальное освобождение и объединение украинских земель в единое государство.

На советской Украине ликвидировали национальные районы — немецкие, болгарские, греческие, еврейские, был, кажется, и польский, а обучение в школах и их газеты перешли на русский язык. Когда мы учились в профшколе, нескольких из нас, и меня в том числе, привлекли к преподаванию в ликбезе — вечерних курсах для ликвидации неграмотности взрослого населения. Ликбез, в котором мы работали, находился вблизи профшколы — в помещении польской семилетней школы. Были в Харькове и еврейские школы. Теперь во всех школах Украины, где преподавание велось на языках национальных меньшинств, перешли на русский.

[belkafoto.livejournal.com]

В этом году на Украине были восстановлены университеты, ликвидированные Советской властью, и тогда, когда их ликвидировали, даже Университетскую улицу переименовали в улицу Свободной академии.

[belkafoto.livejournal.com]

В середине октября слегла бабуся. Она ни на что не жаловалась, но сразу так ослабела, что не вставала, и я слышал, как папа сказал Гале:

— Как наш отец.

[belkafoto.livejournal.com]

Аржанковы живут в селе. Сначала — вблизи Люботина — там Александр Николаевич работал бухгалтером в совхозе. Занятия пением он уже давно оставил, и я тогда думал: вот и его жизнь мама испортила, повиснув у него камнем на шее. В этом совхозе лошадь лягнула Алексена, и когда я их навестил (это было один раз), маленькая Алексанка мне сказала: «Кобыла била Алека кулаком».

[belkafoto.livejournal.com]

Мама сразу говорит, что харьковские домохозяева подали в суд на их выселение, поручает мне защищать их интересы и вручает повестку и приготовленную доверенность. Я удивлен и возмущен: почему это я вместо Аржанкова должен отстаивать их интересы? Но отказать маме в ее просьбе не хочется: что мне, трудно сходить в суд? В повестке указан его адрес — Украинская улица, а это вблизи Сирохинской.

На другое утро отправился к слиянию Оскола с Донцом, сел на рабочий поезд и встал на станции, которая тогда, кажется, называлась Горы Артема. От станции узкоколейка ведет к Святым горам, по узкоколейке миниатюрные открытые вагончики возит дрезина. Когда-то эти вагончики возили ослики — видел такую картину у Кропилиных в журнале «Русский паломник». Иду вдоль узкоколейки. Высоченные сосны в два-три обхвата, а под ногами, — впервые вижу такое в бору, — не песок, усеянный сосновыми иглами, а сочное разнотравье, усеянное цветами. Дошел до лодочной переправы через Донец. Напротив — крутые меловые горы, поросшие лиственным лесом, с церквами и монастырскими постройками, теперь — дом отдыха шахтеров. Видны входы в пещерный монастырь — когда-то убежище от набегов крымских татар. Переправляться через Донец не стал — надо возвращаться в Харьков на суд. Не беда: еще успею здесь побывать. Сколько было в жизни этих несбывшихся — еще успею!..

В самом начале судебного разбирательства я понял, что дело проиграно: в исковом заявлении, или как там оно называется, было написано, что Аржанковы так долго отсутствуют на своей квартире, что потеряли на нее право, и, кроме того, за нее не платят. На суде интересы хозяев дома защищала их дочь — студентка медицинского института. Она говорила не столько по существу, сколько о моем социальном происхождении: оба деда, отец, мужья маминых сестер... Понятно: эти сведения хозяева дома могли знать только от мамы. Эта девушка с ненавистью говорила обо мне, как о представителе классового врага, и я не мог понять, что это было: то ли спекуляция классовой борьбой (пролетариат против буржуазии), то ли искреннее чувство. Судьи смотрели на меня злыми глазами. В конце выступления девушка спросила — где я работаю или учусь. Я ответил, что это к делу не относится. Судья повторил вопрос от своего имени и, получив тот же ответ, заявил, что суд лучше знает, что относится к делу, а что не относится. Я ответил:

— Надеюсь, вы знаете, что я имею право не отвечать на вопросы.

— Имеете, — ответил судья таким тоном, что не осталось никаких сомнений в том, что дело я проиграл. Ну, и пусть! Пусть Аржанковы не используют меня для безнадежной борьбы за свои интересы. Но в Харькове им уже не жить — прописка утрачена. О решении суда я написал маме, а о том, что был в суде, дома никому не говорил.

[belkafoto.livejournal.com]

В читальном зале пугал сидящую рядом соученицу — пытался дотронуться до нее штепсельной вилкой от настольной лампы. Соученица шарахалась, отодвигалась и жалобно говорила: «Ну, Петя!..» Кругом смеялись. Я тянулся за ней вилкой, лампа упала и разбилась.

[belkafoto.livejournal.com]

Не помню, кто внес предложение: просить директора об исключении меня из института за скрытие социального происхождения и исключить из профсоюза; сообщить по месту работы моего отца о моем исключении и о его прошлом; сообщить в университет о недостойном поведении студента второго курса физико-математического факультета Колосовича.

— Другие предложения есть? Нет. Кто «За»? Опустите. «Против»? Нет. «Воздержался»?

Нет. Принято единогласно.

Я сразу ушел.

[belkafoto.livejournal.com]

На линейке с лошадью и кучером ездил на шахты в разное время, больше всего — после работы и, чаще всего, — для проверки заземления.

на второй день своей работы

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые, на второй день своей работы, взяв омметр, пошел днем для такой проверки на соседнюю шахту «София». Проверять надо было участок, расположенный на горизонте 440 метров. Впервые опускался в клети. В ней не было сплошных стенок, и видно как по стенам шахты с плеском течет вода. Клеть опускалась медленно, потом пошла быстрее, скорость нарастала, я удивился такому быстрому спуску и вдруг по лицам спутников понял: что-то случилось. Неужели клеть оборвалась? В клети — несколько человек, и один из них — старик – сорвал шапку и крестится. Лицо с глубокими морщинами и совершенно лысая голова. Вдруг клеть резко остановилась, и мы попадали. Поднялись. Тишина, слышно как льется вода. Потом — рывки, то вверх, то вниз. Еще падали и ударялись об стенки. Я ударился головой и, хоть был в зимней шапке, почувствовал сильную боль и подумал: наверное, — об уголок. Старик не поднимается, и не видно где его шапка. Наконец, медленно-медленно поползли вверх. Старик остался лежать в клети. Принесли носилки и унесли его. Я ждал, пока пустят клеть, и услышал, что когда старика выносили — он был уже мертв. В общежитии ночью меня разбудили: я во сне стонал.

[belkafoto.livejournal.com]

Часто в вентиляционной или насосной камере, где и так тесно, присутствовали какие-то люди, наверное, из начальства. Их неуверенные советы и замечания — «А, может, так лучше?»

— слесари пропускали мимо ушей, говорили, разве что, – «Подвиньтесь», – а иногда и раздраженно — «Та не заважайте». Однажды мы втроем прикидывали как лучше что-то сделать.

Один из присутствующих, молодой, но полный и представительный, что-то нам говорил, мы не обращали внимания. Вдруг его рука сжимает мне плечо.

— Вы — Горелов?

— Ну, я — Горелов.

— Так слушайте, что я говорю.

— После скажете.

— А я говорю вам — слушайте.

Но нам не до него. Я рывком освобождаю плечо, делаю последние проверки и даю команду — включать. Мотор работает. Этот человек подходит ко мне.

— Давайте познакомимся. — Он называет свою фамилию и добавляет: — Главный электрик треста. А теперь — о вашем поведении. Я вам давал разумный совет. А вы как себя ведете?

— Ваш совет я не слышал. Лучше не давайте советов под руку.

— Ого, как вы разговариваете!

— А что? Мотор работает нормально?

— Хотите сказать — и без ваших советов? Не дерзите. И не думайте, что вы самый лучший специалист. А совет мой был... — он изложил совет. Совет был толковый.

— За совет спасибо, при случае воспользуемся. Откуда мне было знать — кто вы такой? Могли бы и представиться. С советами тут... кому не лень, только мешают работать.

Едем на линейке по домам. Давно уже ночь. Один из слесарей говорит:

— Вот уж — век живи, век учись. Совет правильный. Но отшил ты, Григорьич, его тоже правильно — пусть под горячую руку не суется.

— А вы его тоже первый раз видели?

— Мы его давно знаем.

— А за что вы его не любите?

— А чего его нам любить или не любить? Он сам по себе, мы сами по себе. Важный он только. Не здоровается даже.

[belkafoto.livejournal.com]

Ни до, ни после я не зарабатывал столько, сколько в Макеевке. У меня был приличный оклад, не помню, в какой форме хорошо платили за обследование оборудования на шахтах и еще лучше за так называемые аварийные выезды. При карточной системе почти на все тратить деньги было не на что, кроме водки, но потребности в ней я не испытывал. Не испытывал потребности и в чтении газет, покупал их только для бытовых нужд.

[belkafoto.livejournal.com]

На германском фронте отец дружил с офицером в небольших чинах, по профессии — учителем, родом из Приморско-Ахтарска. В армии Деникина они снова оказались сослуживцами и сошлись во взглядах: и белые, и красные озверели, служить хоть у тех, хоть у других, глядя на то, что они творят с населением, не позволяет совесть. Друг отца соблазнил его возможностью пересидеть гражданскую войну в Приморско-Ахтарске: Кубань, обилие продуктов, захолустье, тишина... Оба служили в штабе полка, отец — писарем, и смогли состряпать какие-то документы, дезертировали, добрались до Приморско-Ахтарска, но жизнь сокрушила их иллюзии: и там кипели страсти, а городок маленький, все друг у друга на виду, и лучшее, что могло их ожидать, – мобилизация. Они ушли на Кавказ.

По рассказу отца положение на Кавказе было сложным. Грузия, Армения, Азербайджан отделились от России, провозгласили невмешательство в ее дела, и Советская Россия признала их самостоятельность. Деникинская армия воевала за единую неделимую Россию, горцы, отстаивая свою независимость, вели против белых партизанскую войну, и в Приморско-Ахтарске ходили разговоры, что закавказские республики втайне им помогают оружием. Но горцы воевали и между собой: одни — за советскую власть, другие — против. Предгорья кишели бандами.

Отец и его друг не стали углубляться в горы, а пошли к Черному морю, но и этот путь был настолько беспокоен, что они предпочли идти ночами, а днем прятаться, и избегали населенных пунктов. Шли несколько ночей, ночью в них стреляли, неизвестно кто и без предупредительного окрика. Друг убит, у отца прострелена рука — мякоть выше локтя. Стрельба так же внезапно прекратилась, как и началась. Чьи-то шаги и невнятный разговор то приближались, то отдалялись, пока не затихли, потом ветер донес удалявшийся лошадиный топот, настала тишина, и в этой тишине отец просидел до рассвета возле погибшего товарища. Утром проезжала арба, отец окликнул возницу. Седоусый старик, говоривший на смеси украинского с русским, заново и хорошо перевязал отцу руку, за сапоги убитого похоронил его в лесу, вдоль которого шла дорога, за офицерскую шинель пообещал поставить на могиле крест, отдал отцу кусок сала и полбуханки хлеба и поехал домой. Отец продолжал путь, и в Черноморской губернии обстановка была настолько спокойней, что он заходил на городские базары, из Сухума поездом с пересадкой доехал до Батуми, а оттуда перебрался в Турцию.

[belkafoto.livejournal.com]

А как бы ты хотел устроить свою жизнь, если бы мог?

— Домик с клочком земли на юге, в маленьком городе вроде Мелитополя, да еще хорошая библиотека. И ты бы приезжал с женой и внучатами. Да что об этом толковать!

— Папа, а ты по-прежнему сравниваешь Сталина с Петром I?

— Ишь ты, запомнил! Нет, давно уже нет. И дело не только в том, что Петр I прорубил окно в Европу, а Сталин его наглухо заколачивает. Клава права. Иезуиты считают — цель оправдывает средства. Если цель низкая, корыстная, пусть даже прикрытая красивой фразой, это действительно так — годятся любые средства. Но если цель высокая, благородная, тут уж неразборчивость в средствах может опорочить саму цель и оттолкнуть от нее. Боюсь, что это у нас и происходит.

— Но почему, почему?

— Откуда мне знать? Есть пословица: коготок увяз — птичке пропасть. Раздался стук в окно. Я открыл форточку.

— Григорьич, не спишь? — знакомый голос слесаря. — Выходи.

Около четырех утра. Возле дома — линейка, на ней два слесаря с инструментом и мой аварийный ящик, всегда находившийся на своем месте. В этот же вечер отец уехал, и к ночному разговору мы не вернулись. Я с трудом уговорил его взять у меня деньги, убеждая, что их у меня много, и даже показывая — как много. Вскоре отец поступил бухгалтером на соляные промыслы Крым-Эли-Соль у основания Арабатской стрелки, на берегу Азовского моря... Без клочка земли и без библиотеки.

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда на выходной ездил в Харьков. Две ночи, — туда и обратно, — в поезде, и чтобы в Харцизске или Ясиноватой обеспечить плацкарту на проходящий поезд, приобретение билета поручал носильщику: еще сохранялся дореволюционный порядок — носильщики брали билеты без очереди. В Харькове сразу на вокзале покупал билет на обратный путь.

[belkafoto.livejournal.com]

В русском драматическом театре с друзьями, еще учась в техникуме, а может быть чуть позже, смотрели пьесу Погодина «Аристократы», но все, что осталось от нее в памяти, это — песня уголовников, привезенных на строительство Беломорско-Балтийского канала:

И, вообще, нам дела мало
До какого-то канала,
Мы на нем работать не хотим

[belkafoto.livejournal.com]

Говорили они не по-украински и не по-русски, а на широко распространенной смеси этих языков — говiрцi, но изредка, хотя и с некоторым напряжением, — на почти правильном украинском или почти правильном русском. На работе, — к слову пришлось, — я спросил об этом.

— Так нам легше. Та хiба вона вже така неприятна?

[belkafoto.livejournal.com]

Поговорили, потом я взял книжку и удивился: «Вечори на хуторi бiля Диканьки». Впервые вижу Гоголя в переводе на украинский. Посмотрел когда издана — в прошлом году. Снова удивился: издана теперь, когда украинизация свернута.

— Уперше читаєте?

— Яке там уперше! Так книжка ж яка! Тiльки досi не читав її нашою мовою, ото ж побачив i купив. Тепер я рiдко книжки купую.

Хайнетак

[belkafoto.livejournal.com]

Имени-отчества его не помню, а фамилию не забудешь: Хайнетак. Он был не только любителем чтения, но интересным человеком и хорошим рассказчиком. Родился в Бахмутском уезде. Его отец, когда ездил с чумаками, брал и его, ребенка, с собою:

— Привчав чумакувати. Так чумаки перевелися.

Парубком возил на волах почту из Бахмута в Макеевку.

[belkafoto.livejournal.com]

Незадолго до моего отъезда из Харькова отменили карточную систему. В магазинах все больше продуктов и промышленных товаров, нет больших очередей, и я уже меньше откладываю на книжку. И в Макеевке открылся ресторан — по вечерам иногда туда заглядываю. Прекратились гонения на хорошую одежду, украшения, косметику, и вспомнилось: когда учился в институте, соученица пошла к директору просить стипендию, а он вскочил и, дергая на ней ожерелье, кричал: «На побрякушки деньги есть? Не дам стипендии!» И не дал. Разрешили елки, но официально устраивают их не к Рождеству, а к Новому году, и теперь Новый год — нерабочий день. Не запрещают танцы, появились объявления об обучении танцам, открывают танцевальные площадки, в Харькове построили дансинг... Кажется, действительно жить стало легче. У меня отдельная комната, на работе хорошие отношения, симпатичные знакомые. Разве высшее образование обязательно? Каслинский — техник, ну и что? А сколько хороших людей вообще без образования и, не мудрствуя лукаво, живут как живется.

[belkafoto.livejournal.com]

Дальнейшую свою жизнь в Макеевке помню очень плохо и отрывочно. Ездил в командировку в Харьков, кажется, — на завод «Свет шахтера», в который упирается наша Сирохинская улица, но когда и по какому делу — забыл, и помню об этом потому, что когда вернулся, моя комната была занята кем-то другим, а вещи выставлены в коридор. Ни того или тех, кто вселился в мою комнату, ни соседок не было дома, и я с вещами отправился на работу. Каслинский, узнав что случилось, куда-то помчался, а вернулся таким злым и растерянным, каким я его еще не видел. Оказывается, моя комната была занята по указанию треста и с согласия нового директора нашего завода. Этот новый директор — верзила около 30 лет с помятым лицом, удивительно наглыми глазами и всегда надутый. Его фамилию забыл, но помню, что это была фамилия известного деятеля из тех, кто входит в состав ЦК и о которых иногда упоминают газеты. О нашем директоре говорили, что он племянник этого деятеля, что делами завода он не интересуется и, наверное, ничего в них не понимает и часто где-то подолгу пропадает. О нем вообще много говорили, и я слышал, как мастер участка сборки сказал слесарям:

— Я таких перелетных птиц знаю. Ему где-то пересидеть надо. Он долго у нас не пробудет.

Только и польза от него — ни во что не вмешивается.

Каслинский сказал, что комнату не вернуть, и единственное, что ему удалось выгавкать, — так он сказал, — обещания другой комнаты, неизвестно где и когда. А пока придется пожить в шахтерском общежитии. Взглянув на меня, спросил:

— Там плохо? Беспокойно?

Не в этом дело. На работе — на людях, после работы — на людях, все время на людях — это тяжело.

Я попросил, и он мне разрешил какое-то время пожить в лаборатории. Там я спал на столе, сначала не раздеваясь, а потом расстилал на нем матрас и постель. Старик Хайнетак и два слесаря звали пожить у них, но это — тоже все время на людях и хуже, чем в общежитии: там я никому ничем не обязан и не обязан поддерживать контакты.

[belkafoto.livejournal.com]

Ранней весной 33-го года харьковчане, стоя в очередях в специально организованных пунктах, получали первые советские паспорта сроком на три года. Ранней весной 36-го года в Макеевке я обратился в милицию с просьбой обменять паспорт ввиду истечения его срока. Здесь паспорта выдавали в 34-м году, и в обмене паспорта отказали: когда будут обменивать все паспорта, обменяют и мой. Не хотелось уезжать с просроченным паспортом, до отъезда оставалось менее двух недель, я снова обратился в милицию и снова напоролся на отказ: в Макеевке паспорта еще не обменивают, а если там, где я собираюсь жить, паспорта уже обменяли, то обменяют и мой.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня была соученица по курсу, немка, одна из двух соучениц, которые, прикрыв лицо рукой, выбежали из аудитории, когда меня исключали из института, — это ее ожерелье дергал директор. Когда мы поступили в институт, она, а вслед за ней и я поговорили с преподавателем немецкого языка, и нас освободили от посещения его лекций. Теперь мы встретились в коридоре, она обрадовалась, заговорила по-немецки, но я ее не понимал. Она удивилась и перешла на русский. Немецкий я забыл. Помню много слов, несколько пословиц, отрывки стихотворений, но речь не понимаю и текст без словаря не переведу. Преподаватель немецкого — другой, и объясняться с ним по этому поводу, слава Богу, не нужно.

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой дед Николай умер, пролежав дома несколько дней без сознания. Теперь я думаю, что у него был инсульт. В ту пору газеты еще печатали срочные извещения о смерти с указанием времени и места выноса, и на каком кладбище состоятся похороны. Я шел в похоронной процессии, где-то посредине Пушкинской оглянулся и удивился: сколько было видно — тянулась процессия. Тут-то я увидел, как много людей помнят отца Николая. На похороны приехали Катя и Юля. Мамы не было. На память о деде я получил серебряную столовую ложку с инициалами бабушки. Никто из моих теток не предложил мне взять завещанную дедом библиотеку, а я постеснялся напомнить, да и не был уверен, что они помнят об этом его завещании.

[belkafoto.livejournal.com]

Учебный год закончился геодезической практикой — мы вели съемку территории в конце Журавлевки, вблизи речки. Погода стояла жаркая, и практика была веселой. Женя Курченко в одних трусах разъезжал на чьем-то велосипеде, щелкая возле нас бичом, иногда и по нашим спинам, и покрикивал: «Вы у меня полодырничаете!» или «Ну, ти, ге велике плюс ге маленьке, хiба так працюють!» Пожилой добродушный преподаватель геодезии, руководивший практикой, снисходительно посмеивался. Шел 1937-й год.

[belkafoto.livejournal.com]

— Читаю газеты и удивляюсь, — сказал Михаил Сергеевич. — Пишут о том, что творится в Германии: такие же, как у нас, аресты, доносы, пытки под патефоны, концлагеря...

— Так чему ты удивляешься? — спросил Федя. — Не веришь этому?

— Как не верить! Удивляюсь тому, что об этом пишут у нас. Есть пословица: чья бы корова мычала... Это же надо иметь совесть!

Мы засмеялись.

— Нашел у кого искать совесть! — сказал Сережа.