на какие зверства способно

[arbeka]

Добровольческий корпус и убийство (1919–1923)

"Боевые действия в Прибалтике были полны варварства и ожесточения, которого я не видел ни на мировой войне, ни во время других боев добровольческого корпуса. Фронта как такового не существовало, враг был везде. Там, где происходили встречи противников, начиналась резня на уничтожение. Особенно отличались этим латыши. Там я впервые увидел, на какие зверства способно гражданское население. При соучастии или помощи немцев или русских солдат Белой армии латыши совершали страшные расправы над своими собственными земляками. Они сжигали их дома вместе с еще живыми обитателями. Бессчетное количество раз видел я пепелища с обгоревшими или обугленными телами женщин и детей. Когда я увидел это впервые, я просто окаменел. Я подумал тогда, что это предел человеческой страсти к уничтожению себе подобных.

Comments

Добровольческие корпуса 1918–1921

[belkafoto.livejournal.com]

"И хотя позднее я видел вещи пострашнее, тот дом на дюнах у кромки леса с вырезанной до последнего человека семьей и сейчас стоит у меня перед глазами. Тогда я еще мог молиться, и я молился![21]

Добровольческие корпуса 1918–1921 годов были своеобразным продуктом своей эпохи. Тогдашнее правительство использовало их, когда на границе или внутри страны что-нибудь снова происходило, а сил полиции (позже и армии) уже не хватало, либо когда нельзя было привлекать их по политическим причинам. Правительство отказывалось от добровольческих корпусов, когда опасность исчезала или когда Франция начинала возмущаться фактом их существования. Оно их распускало и начинало преследовать организации-преемники, которые ждали своего часа. Членами этих добровольческих корпусов были офицеры и солдаты, которые не могли найти себе места в гражданской жизни, авантюристы, искавшие своей доли, безработные, сбежавшие от безделья и от благотворительных подачек, а также юные энтузиасты, бравшиеся за оружие из любви к отечеству. Все без исключения они были преданы начальнику своего корпуса, благодаря ему соединение появлялось и распадалось. Так возникало чувство общности, корпоративный дух. И чем сильнее были гонения со стороны правительства, тем крепче мы держались друг за друга. И горе было тому, кто пытался подорвать этот союз или предать его!

здесь про Вторую Мировую и прибалтов

[kirpits.livejournal.com]

ну и мои дополнения в комментариях https://mikle1.livejournal.com/9898678.html

[belkafoto.livejournal.com]

В исполнительной тюрьме. Купание в разное время. Заключенных ведут мыться под началом злого. В раздевалке злой приказывает открыть окна — это посреди зимы — потому что внутри слишком много пара. Криком подгоняя заключенных, он отправляет их в душевую, пускает самую горячую воду, так что ее никто не может выдержать, а затем пускает холодную воду и всем приходится долго под ней стоять. Затем, злобно ухмыляясь, он наблюдает, как окоченевшие заключенные одеваются, едва сгибая при этом пальцы. В следующий раз мыться заключенных отводит равнодушный — тоже зимой. Заключенные раздеваются, а он сидит в раздевалке и читает газету. По истечении определенного времени он соизволяет прекратить чтение и открыть воду. Он открывает горячую воду и снова обращается к газете. Никто не может мыться под чуть ли не кипящей водой. Крики заключенных до него не доходят. Лишь прочитав газету, он встает и закрывает краны. Заключенных он уводит так и не помывшимися. Он смотрит на часы и видит, что время исполнения этой обязанности истекло.

[belkafoto.livejournal.com]

Даже в нынешнем заключении мне очень не хватает работы. Как я благодарен за предоставленную мне возможность письменного труда, который захватывает меня целиком.

Я разговаривал о работе со многими сокамерниками в тюрьме, а затем со многими заключенными в КЛ, особенно в Дахау. Все были убеждены в том, что жизнь за решеткой, за колючей проволокой на досуге, без работы невыносима и даже представляет собой худший вид наказания.

Работа в заключении — это не только действенное воспитательное средство в хорошем смысле этого слова, средство самовоспитания, которое также побуждает заключенного оказывать сопротивление разрушительному воздействию лишения свободы. Она также воспитательное средство для неустойчивых заключенных, для тех, кто нуждается в постоянстве и выдержке, для тех, кого благодатное действие труда еще позволяет вырвать из преступного мира. Однако всё сказанное выше действительно лишь при нормальных условиях.

Именно так и надо понимать девиз «Труд делает свободным»[36].

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь я следил за этими «опасными врагами государства» и теми опасностями, которые они представляли. Находил же я горстку озлобленных коммунистов и социал-демократов, которые, окажись они на свободе, начали бы возмущать население, которые непременно стали бы заниматься нелегальной работой. На этот счет они и высказывались вполне откровенно. Другие заключенные в массе своей были коммунистическими и социал-демократическими функционерами, которые тоже боролись за свои идеи, действовали и лично принесли более или менее много вреда национальной идее, НСДАП. Но при ближайшем рассмотрении, при повседневном общении с ними они оказывались довольно безобидными, миролюбивыми людьми, которые, ввиду краха их мира, желали только одного: спокойно работать и вернуться к своим семьям. По моему мнению, в 1935/1936 из Дахау можно было бы спокойно выпустить три четверти всех политзаключенных без малейшего ущерба для Третьего рейха.

[belkafoto.livejournal.com]

Здесь и начинается моя собственная вина. Мне стало ясно, что я непригоден к службе, потому что внутренне не согласен с теми порядками в КЛ, которые насаждал Айке. Внутренне я был слишком тесно связан с заключенными, потому что слишком долго и сам жил их жизнью, разделял их нужды. Мне следовало бы пойти к Айке или к РФСС и объяснить ему, что я непригоден к службе в КЛ, потому что слишком сострадаю заключенным. У меня не хватило для этого мужества : потому, что я не хотел скомпрометировать себя, потому что я не хотел выдать свою мягкость, потому что я был слишком упрям, чтобы признать, что пошел по неверному пути, когда отказался от намерения заниматься сельским хозяйством. Я добровольно вступил в СС, слишком полюбил черную униформу, чтобы пожелать снять ее. Мое признание в том, что я слишком мягок для службы в СС, неизбежно повлекло бы за собой исключение, по крайней мере, меня бы просто уволили. А на это я не смог бы решиться.

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером того же дня в Заксенхаузене была совершена первая казнь военного времени. Один коммунист уклонился от работ по противовоздушной обороне на заводах «Юнкерс» в Дессау. По заявлению заводской охраны его арестовало местное гестапо, которое отправило его в гестапо Берлина. Там его допросили, а затем представили о нем доклад РФСС, который распорядился о немедленном расстреле[46].

Согласно тайному приказу о мобилизации, все экзекуции, о которых распорядились РФСС или гестапо, исполнялись в ближайшем КЛ.

Около 22 часов позвонил Мюллер из гестапо[47], который сообщил, что курьер с соответствующим приказом уже в пути. Этот приказ должен быть немедленно исполнен. Вскоре после этого приехал грузовик с двумя служащими гестапо и одним закованным в наручники гражданским. Комендант вскрыл конверт с письмом, в котором кратко сообщалось: «В соответствии с приказом рейхсфюрера СС, N. N. подлежит расстрелу. Сообщить ему об этом и через час исполнить».

Теперь комендант сообщил приговоренному о полученном приказе. Тот сохранил полное спокойствие, хотя и не думал, как он затем сказал, что его расстреляют. Он смог написать своей семье и получил сигареты, о которых попросил. Айке узнал обо всем от коменданта и прибыл до окончания указанного срока.

В должности адъютанта я был и начальником штаба комендатуры. Находясь на этой должности я, согласно тайному приказу о мобилизации, был также обязан исполнять казни. Утром того же дня, когда объявили войну, комендант вскрыл приказ о мобилизации, но оба мы тогда не подумали, что предписание об исполнении казни придется выполнить в тот же день.

Я быстро отобрал трех старых, спокойных унтеров из штаба, сообщил им о предстоящем, проинформировал их о должном поведении и действиях.

В песчаном карьере промышленной зоны быстро вкопали столб. Тут же подъехала машина. Комендант сообщил приговоренному, что ему следует встать возле столба. Я привел его. Он спокойно приготовился. Я отошел назад и приказал стрелять. Он упал, и я приказал выстрелом добить его. Врач констатировал три сквозных ранения в сердце. Кроме Айке, при казни присутствовали еще несколько командиров из эрзац-подразделений.

Никто из нас после утренней лекции Айке не подумал бы, что переход от его наставлений к грубой действительности произойдет так скоро. Даже сам Айке, как он сказал после экзекуции. Я был настолько поглощен приготовлениями, что по-настоящему пришел в себя лишь после экзекуции. Все командиры, которые присутствовали на экзекуции, после этого некоторое время посидели в офицерском собрании. Но, как ни странно, настоящей беседы не получилось, каждый предавался собственным мыслям. Каждый перебирал в памяти наставления Айке. И каждый мог вполне отчетливо представить себе предстоявшую жестокость событий военного времени. Все присутствующие были, кроме меня, людьми пожилыми, они уже прошли мировую войну офицерами, была старыми офицерами СС, все, благодаря участию в становлении НСДАП, могли постоять и за себя. Но на всех экзекуция произвела очень сильное впечатление. Я был ошеломлен происшедшим не меньше.

[belkafoto.livejournal.com]

Один случай затронул меня особенно сильно. Один офицер СС, служащий гестапо, с которым я часто имел дело, поскольку он чаще всех доставлял важных заключенных или секретные письма коменданту, однажды ночью вдруг был доставлен для немедленной экзекуции. Днем раньше мы еще сидели вместе в офицерском собрании и разговаривали об экзекуциях. И вот теперь привезли его самого, а я должен был исполнить приказ. Даже для моего коменданта это было уж слишком. После расстрела мы оба долго ходили молча вокруг строений, чтобы успокоиться. Как мы узнали от сопровождавшего чиновника, этот офицер СС получил приказ арестовать бывшего функционера-коммуниста и доставить его в лагерь. Он уже давно и хорошо знал арестованного по службе в охране. И тот всегда вел себя вполне лояльно. По доброте он разрешил ему еще раз сходить к себе домой, чтобы переодеться и попрощаться с женой. В то время как офицер и его напарник разговаривали в гостиной с его женой, арестованный бежал через другую комнату. Когда они обнаружили бегство, было уже слишком поздно. Офицер СС после доклада о побеге был тотчас же арестован гестапо, РФСС распорядился о проведении военного трибунала. Уже через час подсудимому вынесли смертный приговор. Его напарника приговорили к большому сроку лишения свободы. РФСС отклонил даже просьбы о помиловании, исходившие от Гейдриха и Мюллера. Первое тяжелое служебное нарушение в военное время со стороны офицера СС следовало покарать демонстративно жестко. Приговоренный таким образом был обычным человеком в возрасте за 30, женатым, отцом троих детей. Прежде он добросовестно исполнял свои обязанности и теперь должен был пострадать из-за своей доброты и доверчивости. Смерть он принял спокойно.

Но каким образом я смог спокойно отдать приказ стрелять, мне самому непонятно и сегодня. Трое стрелявших не знали, кого они должны убить, и хорошо, что не знали, не то их стало бы трясти. Сам я от волнения едва смог поднести свой пистолет к виску для контрольного выстрела. Но всё же я смог взять себя в руки, чтобы присутствующим ничего не бросилось в глаза. Через несколько дней я разговаривал с одним из трех унтеров исполнительной команды, и спрашивал его на этот счет.

Этот расстрел всегда стоит у меня перед глазами как напоминание о постоянной необходимости справляться с самим собой и проявлять непреклонную твердость.

Это уже невозможно вынести — думал я тогда.

[belkafoto.livejournal.com]

Что это означает, и что под этим подразумевал Айке, я узнал в эти первые недели войны. Не только я, но и многие старые командиры СС. Некоторые из них, имевшие высокие чины всеобщих СС и к тому же начальные эсэсовские номера, еще позволяли себе вольности и говорили в офицерском собрании, что исполнение работы палачей оскверняет черную форму СС. Айке об этом донесли. Он потребовал от ветеранов объяснений, а затем созвал в своем ораниенбургском ведомстве офицерское собрание и заявил там примерно следующее: высказывания о работе палачей СС свидетельствуют о том, что известные лица, несмотря на длительную причастность к СС, до сих пор не поняли свою задачу правильно. Важнейшей же задачей СС является защита нового государства всеми целесообразными средствами. Каждого противника, смотря по степени его опасности, следует спрятать за решетку или уничтожить. И то, и другое можно сделать только силами СС. Только так можно обеспечить безопасность государства, пока не созданы новые законы, надежно защищающие государство и народ. Уничтожение внутреннего врага — точно такой же долг, как уничтожение врага на фронте, и поэтому оно никак не может быть названо позорным.

[belkafoto.livejournal.com]

Но исследователи Библии в Заксенхаузене, особенно двое из них, превзошли всех, кого я видел прежде. Это два особенно фанатичных исследователя Библии отказывались от всего, что имело хоть какое-то отношение к военной службе. Они не становились по стойке «смирно», то есть не ставили пятки вместе, не вытягивали руки по швам, не снимали шапки. Они говорили, что таких почестей достоин только Иегова, но не люди. Для них не существовало начальства, они признавали единственным начальником только Иегову. Обоих пришлось изъять из блока исследователей Библии и водворить в помещение камерного типа, поскольку они постоянно подстрекали других исследователей Библии к такому же поведению. Айке много раз приговаривал их к телесным наказаниям за нарушение дисциплины. Они выносили наказания настолько страстно, что трудно было поверить своим глазам. Они казались какими-то извращенцами. Они просили коменданта о дальнейших наказаниях, чтобы пуще прежнего свидетельствовать о своей идее, об Иегове. После медицинского освидетельствования, которого они ждали как никакие другие заключенные, и от которого они категорически отказались, — отказались даже подписываться под бумагой военного ведомства, — РФСС также приговорил их к смерти. Когда им об этом сообщили, они были вне себя от радости, они не могли дождаться часа экзекуции. Снова и снова они заламывали руки, с восторгом смотрели на небо и непрерывно кричали: «Скоро мы будем у Иеговы, какое счастье, что мы избраны для этого». Еще за несколько дней до того они присутствовали при экзекуции их братьев по вере, где их едва можно было удержать. Они хотели быть расстреляными вместе с ними. Едва ли таких одержимых можно было найти где-либо еще. К своей экзекуции они бежали чуть ли не рысью. Они стояли у деревянной стены пулеуловителя с просветленными, восторженными лицами, на которых уже не было ничего земного. Такими я представлял первых мучеников-христиан, которые ожидали растерзания дикими зверями на арене. Они шли на смерть с совершенно светлыми лицами, подняв кверху глаза, сложив руки в молитве, с высоко поднятыми головами. Все, кто видели эту смерть, были ошеломлены. Смущена была даже команда исполнителей.

[belkafoto.livejournal.com]

В мирное время, пока они ограничивались собраниями для молебнов, богослужениями и братскими встречами, они были для государства неопасны и безобидны. Но с 1937 агитация этой секты стала более ощутимой; к тому же стали задерживать ее функционеров, пойманных на сознательном и усердном распространении идей исследователей Библии с тем чтобы подорвать оборонительную волю народа с религиозной стороны. С началом войны также стало ясно, какая теперь существовала бы опасность, если бы начиная с 1937, не стали сажать активных функционеров и фанатичных исследователей Библии; так был положен конец агитации свидетелей Иеговы[49]. В лагере исследователи Библии зарекомендовали себя как прилежные, надежные работники, которых можно было к тому же выпускать без конвоя. Ведь они хотели пострадать в заточении за Иегову. Однако они самым категорическим образом отказывались от всего, что относилось к армии, к войне. Так, например, в Равенсбрюке исследовательницы Библии отказались делать индивидуальные пакеты первой помощи. Фанатички отказывались выходить на построение, они давали сосчитать себя только в не упорядоченной толпе.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот два наглядных примера. Братьев Засс при облаве схватили в Дании и, согласно международным соглашениям, выдали Германии. Оба были известными всему миру грабителями, специалистами по взломам сейфов, оба не раз совершали побеги из-под стражи. Они имели множество судимостей, но ни разу не отбыли наказания полностью, поскольку им всегда удавалось бежать. Никакие меры предосторожности в отношении этих преступников не были действенными, они всегда находили лазейки. Их последней блестящей «работой» стало ограбление в крупном берлинском банке хранилища, оснащенного самыми современными средствами охраны. Из могилы на кладбище, расположенном рядом с банком, они под улицей совершили подкоп и, несмотря на все системы сигнализации, спокойно пробрались в подвал банка. Им удалось вынести оттуда огромные суммы денег, золото, иностранную валюту и украшения. Похищенное они хранили в разных могилах. Из этого «банка» они время от времени забирали деньги для своих нужд, пока их не схватили.

Оба эти криминальные знаменитости после выдачи были приговорены берлинским судом соответственно к двенадцати и к десяти годам тюрьмы. По немецким законам это были самые суровые меры наказания. Через два дня после вынесения приговора РФСС, на основании своих особых полномочий, велел доставить обоих из следственной тюрьмы в Заксенхаузен. Их следовало немедленно и без предупреждения расстрелять[51]. Их на машине отвезли в песчаный карьер промышленной зоны. Чиновники, которые доставили братьев Засс, сказали, что те всю дорогу вели себя довольно нагло и развязно, и интересовались, куда же их везут. На месте экзекуции я зачитал им приказ о расстреле. Они тут же принялись кричать: «Это никуда не годится, что вы себе позволяете? Мы хотим видеть попа» и так далее. Они никак не хотели стоять у столба, и я был вынужден привязать их. Они сопротивлялись изо всех сил. Я был чрезвычайно рад, отдав приказ стрелять[52].

[belkafoto.livejournal.com]

51 Описанная здесь Гессом казнь братьев Засс была лишь одним из целого ряда случаев, когда гестапо, с начала войны, расстреливало уголовников, саботажников и др. без всяких судебных действий или даже вопреки вынесенным приговорам судов. При совершении таких мероприятий, которые исполнялись без ведома и даже без последующего уведомления органов правосудия, Гиммлер и шеф РСХА группенфюрер СС Гейдрих пользовались полным согласием и покровительством Гитлера. Протесты тогдашнего имперского министра юстиции д-ра Гюртнера против таких незаконных действий полиции, изложенные в его записке от 28.9.1939, Гитлер вернул с замечаниями, в которых он сообщал, что сам распорядился об упомянутых расстрелах, и что он не сможет в будущем отказаться от поручения гестапо совершать отдельные расстрелы, поскольку суды «не успевают за особыми условиями войны». (см.: Vjh. f. Zeitgesch. 4. (1958): Zur Perversion der Strafjustiz im Dritten Reich).

[belkafoto.livejournal.com]

Перед Олимпиадой в Германии не только очистили улицы от нищих и бродяг, которых отправили на воспитание в работные дома или в КЛ, но освободили также города и курорты от слишком большого количества проституток и гомосексуалистов.[53] Им следовало приобщиться в КЛ к полезному труду.

Уже в Дахау, где количество гомосексуалистов, в отличие от Заксенхаузена, не было большим, они представляли собой проблему для лагеря. Комендант и шутцхафтлагерфюрер считали, что наиболее целесообразно распределять их по всем помещениям всего лагеря. Я придерживался противоположного мнения, потому что достаточно хорошо познакомился с ними в тюрьме. Прошло не так много времени, как из всех блоков стали приходить донесения о гомосексуальных связях. Наказания ничего не меняли. Эпидемия началась.

По моему предложению всех гомосексуалистов собрали вместе. Они получили штубенэльтесте, который умел обращаться с ними. Их стали выводить на работу отдельно от других заключенных. Например, они долго таскали дорожный каток[54]. Некоторых заключенных других категорий, также предавшихся пороку, перевели к ним.

С эпидемией было покончено одним ударом. Если же время от времени где-то доходило до этих противоестественных связей, это были единичные случаи. В их помещениях за ними наблюдали так строго, что ни о каких половых сношениях… [55]

[belkafoto.livejournal.com]

В 1944 РФСС приказал провести в Равенсбрюке «отказ». К гомосексуалистам, в выздоровлении которых оставались сомнения, во время работы незаметно приводили девок и наблюдали за ними. Девки получали задание: незаметно приблизиться к гомосексуалистам и соблазнить их. Исправившиеся тотчас же пользовались возможностью, особо приглашать их не приходилось. Неизлечимые вообще не обращали на женщин внимания. Если же девки сближались с ними слишком навязчиво, они с омерзением отворачивались.

После этой процедуры кандидатам на освобождение снова предоставлялась возможность равнополых связей. Почти все с презрением отклоняли домогательства настоящих гомосексуалистов. Однако бывали и крайние случаи, когда использовались обе возможности. Можно ли их назвать бисексуальными — этот вопрос я так и не решил.

Во всяком случае, мне было очень интересно понаблюдать за жизнью и поступками гомосексуалистов в заключении

[belkafoto.livejournal.com]

Если и в Дахау побег был чрезвычайным происшествием, в Заксенхаузене он был событием еще более значительным благодаря присутствию Айке. Сирена еще продолжала завывать, когда Айке, если он присутствовал в Ораниенбурге, приезжал в лагерь. Он хотел немедленно узнать обо всех мельчайших подробностях побега, и настойчиво выявлял виновных, из-за невнимательности или халатности которых побег стал возможен. Цепь сторожевых постов стояла по три, а то и по четыре дня, если заключенный еще мог по-прежнему находиться в области поисков. Днем и ночью прочесывались и обыскивались все окрестности. В этом принимал участие каждый эсэсовец гарнизона. Офицеры, прежде всего комендант, шутцхафтлагерфюрер, дежурный офицер не имели ни единого спокойного часа — Айке постоянно спрашивал о результате поисков. Он считал, что нельзя было допустить ни одного удачного побега. В большинстве случаев сохранение цепи сторожевых постов приводило к успеху, и заключенного, где бы он ни спрятался, где бы ни окопался, находили. Но какой нагрузкой это было для лагеря! Людям приходилось оставаться на ногах по 16–20 часов. Заключенные должны были стоять до первой смены сторожевых постов. Пока продолжались поиски, нельзя было отправляться на работу, допускалась лишь деятельность жизненно необходимых хозяйств. Если какому-нибудь заключенному удавалось пробиться через цепь сторожевых постов, или если он убегал с командировки, для повторного захвата в действие вводились огромные силы и ресурсы. Должны были привлекаться все свободные силы СС и полиции. Велось наблюдение за вокзалами и улицами. Моторизированные части жандармерии, получавшие команды по радиосвязи, прочесывали улицы и дороги. На всех мостах через многочисленные реки окрестностей Ораниенбурга расставлялись посты. Предупреждались жители окрестностей. В большинстве своем они уже догадывались о происшедшем по звуку сирены. С помощью местного населения удалось схватить нескольких заключенных. Местные жители знали, что в лагере сидят в основном уголовники, и когда те бежали, обывателей охватывал страх. Они сообщали в лагерь или же поисковым отрядам обо всем подозрительном.

[belkafoto.livejournal.com]

Здесь я хотел бы описать несколько необычных побегов. Семеро опасных преступников сумели сделать подкоп из своего барака, стоявшего недалеко от проволочного ограждения. Они прорыли подземный ход под препятствиями и бежали в лес. Извлеченный грунт они прятали под полом барака, стоявшего на сваях, а лаз в подземный ход сделали под одной из кроватей. Они работали много ночей, и никто из соседей по бараку этого не заметил. Неделей позже один из наших блокфюреров встретил одного из бежавших вечером на улице Берлина и арестовал его. На допросе беглец выдал место, в котором прятались остальные, и всех удалось схватить.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда будили рядового эсэсовца, я вставал тоже. Прежде, чем начиналась его служба, я проходил рядом, а уходил позже. Редкая ночь в Освенциме обходилась без того, чтобы мне не позвонили с сообщением о чрезвычайном происшествии. Если я хотел получить от заключённых хорошие результаты, приходилось, — в отличие от норм, сложившихся в концлагерях, — лучше с ними обращаться. Я исходил из того, что размещать и кормить их мне удалось бы лучше, чем в старых лагерях. Всё, что там мне не казалось достаточно хорошим, я хотел изменить здесь. Под этим я понимал также привлечение заключённых к охотно выполняемой , созидательной работе. При этих условиях я мог также требовать от заключённых исключительных результатов работы. С этими факторами я считался твердо и определенно.

[belkafoto.livejournal.com]

Таким образом, с самого начала в обустройство лагеря легла ошибочная схема. С самого начала возобладали нормы, которые впоследствии выросли в чудовищные результаты. И все они могли бы и не наступить, и даже не наступили бы, если бы шутцхафтлагерфюреры[78] и рапортфюрер придерживались моей точки зрения и добросовестно исполняли мои приказы. Но они этого и не хотели, и не могли делать — из-за ограниченности, упрямства, злонамеренности и, не в последнюю очередь, ради собственного комфорта. Им эти твари подходили — по своим способностям, по своим задаткам.

[belkafoto.livejournal.com]

Для того, чтобы вообще запустить лагерное производство и поддерживать его, я должен был вести переговоры с хозяйственными инстанциями, с ландратом, с начальником окружного управления. А поскольку мой начальник администрации был круглым дураком, я должен был работать и за него, добывая средства к жизни для охраны и заключённых. И если бы дело касалось только хлеба, мяса, картофеля! Я должен был доставать даже солому. Поскольку я никак не мог рассчитывать на помощь Инспекции концлагерей, приходилось вертеться самому. Я должен был клянчить горючее для автомобилей. За котлами для лагерной кухни я ездил в Закопане и Рабку[79], за нарами и соломенными тюфяками — в Судеты. А поскольку начальник строительных работ у меня не был в состоянии достать даже самые необходимые материалы, их поиском и заготовкой также должен был заниматься я. В Берлине ещё спорили о ведомственной принадлежности расширенных площадей Освенцима — согласно контракту[80], весь объект принадлежал вермахту и передавался в ведение СС лишь на время войны. Тем временем РСХА, командование охранной полиции Кракова[81], инспекция зипо и СД в Бреслау постоянно спрашивали: когда могут быть приняты бóльшие контингенты заключенных. А я ещё не знал, где смогу раздобыть хотя бы 100 метров колючей проволоки. На саперном складе в Глейвице лежали горы колючей проволоки. Но я не мог получить оттуда ничего, поскольку для этого сначала надо было получить ордер из штаба инженерных войск в Берлине. Инспекцию концлагерей это никак не беспокоило. Поэтому крайне нужную мне колючую проволоку я был вынужден просто воровать. Везде, где я находил останки полевых укреплений, они демонтировались, а бункеры разбирались ради добычи арматурного железа. Везде, где встречались крайне необходимые мне материалы для лагерных сооружений, я приказывал их забрать, не заботясь об их принадлежности.

Я должен был помогать себе сам.

[belkafoto.livejournal.com]

Согласно воле РФСС, Освенцим следовало сделать мощным центром трудоиспользования заключённых на работах по производству оружия. Его заявления во время визита в марте 1941 были в этом смысле достаточно прозрачными. Лагерь на 100.000 заключённых, перестройка старого лагеря на 30.000 заключённых, необходимость 10.000 заключённых для производства буны — всё говорило об этом достаточно ясно[86]. Однако к этому времени появились величины, ставшие совершенно новыми в истории концлагерей.

Лагерь с 10 тысячами заключённых считался тогда необычно большим.

заключённой-еврейкой

[belkafoto.livejournal.com]

О гауптшарфюрере СС Паличе, который служил в Освенциме рапортфюрером с 20.5.1940 (см. также сообщения о нём на страницах 93 и 97), Гесс весьма грубо высказался в отдельных, не публикуемых здесь заметках (на 3 листах), которые он написал в Кракове в ноябре 1946. В них Гесс сообщает, что Палич, который уже с 1933 служил в Заксенхаузене в должностях блок- и рапортфюрера, и с тех пор был ему (Гессу) известен, обращался с заключёнными Освенцима более чем своенравно. Он терроризировал их, вступал в сделки с ними, а также с помощью угроз и посулов создал сеть связей, которая настолько увеличила его могущество, что он вышел из подчинения даже своему начальству. Свой отзыв о Паличе Гесс заканчивает следующими словами: «Палич был самым хитрым и продувным малым из всех, с кем я познакомился за всё время службы в концлагерях. Чтобы насладиться властью, он шагал буквально по трупам!» В конце 1943 в отношении Палича за его связь с заключённой-еврейкой эсэсовский суд провел дознание. Палич оказался в тюрьме, но затем был условно освобожден и отправлен на фронт, где, вероятно, погиб.

[belkafoto.livejournal.com]

86 На основании указаний, полученных от Гиммлера 1 марта 1941 во время его посещения Освенцима, в октябре 1941 при местечке Биркенау (польск. Бжезинка), удаленном от шталага примерно на 3 км, было начато строительство «лагеря для военнопленных «Освенцим», которому предстояло оказаться самым крупным из всех созданных национал-социалистами концлагерей. Ёмкость лагеря, изначально определенная Гиммлером в 100.000 заключённых, была удвоена в планах, составленных отделом «С» (строительство) Главного административно-хозяйственного управления СС (WVHA) к сентябрю 1941. Таким образом, в окончательном виде лагерь Биркенау должен был содержать около 600 бараков для 200.000 заключённых. Однако этот план был осуществлён лишь частично. До конца войны окончательно был построен участок «B I» (позднее — женский концентрационный лагерь Освенцим, FKL Auschwitz), рассчитанный на 20.000 заключённых, затем участок «B II» (позже мужской лагерь) на 60.000 заключённых, и меньшая часть участка «B III», также рассчитанного на 60.000 заключённых. Участок «B IV» в конце концов остался лишь на бумаге. Однако даже оставшись недостроенным, лагерный комплекс Биркенау (разделенный на лагеря женский, мужской, семейный, цыганский и т. д.) с его более чем 250 примитивными каменными и деревянными бараками (так называемыми конюшнями), рассчитанными на 300–400 заключённых каждый, но вмещавшими зачастую вдвое большее количество людей, представлял собой гигантский город-концлагерь, разместившийся на площади в 175 гектаров. Отдельные отделы и подотделы лагеря Биркенау отделялись друг от друга двойным рядом колючей проволоки под электрическим напряжением, и так называемым Кольцевым рвом общей протяжённостью 13 км (см. J. Sehn, там же, с. 25). В то время как шталаг Освенцим, в 1941 равным образом расширенный, имел среднюю ёмкость 18.000 заключённых, в лагере Биркенау во время наивысшей нагрузки (в 1943) размещалось около 140.000 заключённых. В непосредственной близости от Биркенау были построены также газовые камеры и крематории

Германия войну проиграет

[belkafoto.livejournal.com]

Основной контингент до начала 1942 составляли польские заключённые . Все они знали, что должны будут оставаться в КЛ по крайней мере до конца войны. В то, что Германия войну проиграет, верило большинство, а после Сталинграда, пожалуй, все. Ведь благодаря вражеским сообщениям все они имели верное представление об «истинном положении» Германии. Прослушать вражеские сообщения было нетрудно, в Освенциме имелось достаточно радиоприёмников. Послушать радио можно было даже в моём доме. Имелось много возможностей благодаря общению с гражданскими работниками, а также благодаря тем эсэсовцам, которые способствовали обширной нелегальной переписке.

[belkafoto.livejournal.com]

Здесь я должен также рассказать о военно-полевом суде и ликвидации заложников, поскольку всё это касалось исключительно польских заключённых. Обычно заложники находились в лагере уже долгое время. О том, что они заложники, не знали ни сами эти заключённые, ни лагерное руководство. Внезапно приходила телеграмма с приказом начальника зипо и СД или РФСС: следующих заключённых расстрелять или повесить как заложников. Об исполнении следовало доложить в течение нескольких часов. Упомянутых доставляли с рабочих мест или вызывали и брали под стражу. Заключённые, сидевшие давно, уже обо всём знали или, по крайней мере, догадывались. Взятым под стражу объявляли об экзекуции. Изначально, в 1940/1941 их расстреливала исполнительная команда части. В позднее время вешали или по отдельности убивали выстрелом в затылок из мелкокалиберного ружья; лежачих больных ликвидировали с помощью смертельных инъекций. Военно-полевой суд Катовице обычно прибывал в Освенцим каждые четыре-шесть недель и заседал в помещении камерного типа. Большинство уже сидевших или доставленных незадолго перед тем подсудимых приводили к председателю и через переводчика допрашивали, либо выслушивали их признания. Заключённые, которых я при этом видел, вели себя свободно, открыто и уверенно. Особенно мужественно выступали некоторые женщины. В большинстве случаев выносился смертный приговор, который немедленно исполняли. Подсудимые, как и заложники, с достоинством шли на смерть. Они были уверены в том, что умирают за Отечество. В их глазах я нередко видел фанатизм, который напоминал мне об исследователях Библии и их смерти.

[belkafoto.livejournal.com]

Среди польских заключённых было три больших политических группировки, приверженцы которых яростно враждовали с противниками. Сильнейшими из них были национал-шовинисты. Между собой они ссорились из-за влиятельных должностей. Как только один из них занимал в лагере важное место, он тащил за собой приверженцев своей группы и жестоко вытеснял из сферы своего влияния приверженцев другой группы. Это случалось часто и тут не обходилось без коварных интриг. Позволю себе даже сказать, что многие случаи смертельного исхода при заболеваниях тифом, сыпным тифом или др. следует отнести на счёт этой борьбы за власть. Я часто слышал от врачей, что именно в больнице постоянно велись схватки за преобладание. То же самое относится и к трудоиспользованию. Ведь больница и область трудоиспользования были в жизни заключённых важнейшими местами распределения власти. Кто там удерживался, тот царствовал. Царствование было, и не такое уж скудное. Там уже можно было собрать своих друзей с важных должностей, а недружественных заключённых удалить или даже устранить. Всё это в Освенциме было возможно.

[belkafoto.livejournal.com]

Следующим крупным контингентом стали русские военнопленные , которые должны были построить KGL [= Kriegsgefangenenlager] Биркенау. Они пришли из подведомственного вермахту лагеря для военнопленных Ламсдорф 0/S совершенно обессиленными. Туда они пришли пешим маршем. По дороге их не обеспечивали продовольствием, во время остановок их просто отводили на окрестные поля и там они «жрали», как скот, всё, что только можно было есть. Вероятно, в лагере Ламсдорф должно было содержаться около 200.000 русс. военнопленных. Там они большей частью ютились в землянках, которые сами строили. Продовольствие для них было совершенно недостаточным, а также нерегулярным. Они сами готовили себе пищу в ямах. Свою еду большинство из них «пожирало» — словом «ели» я это назвать не могу — совершенно сырой. Вермахт не был готов к массам военнопленных в 1941 году. Аппарат службы по делам военнопленных был слишком неподвижен, чтобы сориентироваться достаточно быстро.

[belkafoto.livejournal.com]

Впрочем, после краха в мае 1945 с немецкими военнопленными обстояло не иначе. К их массовому поступлению союзники оказались не готовы. Они просто согнали их на подходящие участки местности, слегка обмотали их колючей проволокой, а затем предоставили самим себе. Случилось с ними то же самое, что и с русскими.

[belkafoto.livejournal.com]

Гесс лично приказал арестовать родителей одного заключённого, бежавшего из Освенцима, и выставить их в лагере на обозрение со щитами на шеях. На этих щитах было написано, что родители будут стоять там до тех пор, пока их беглого сына не доставят обратно (см. об этом: Hermann Langbein: Die Stärkeren. Ein Bericht, Wien 1949, S. 121). К ещё более жестоким репрессиям прибегал, например, шутцхафтлагерфюрер Карл Фрицш, который приказывал хватать без разбора заключённых и запирать их в карцере блока 11 (шталаг), где они были обречены на смерть от голода (см. свидетельские показания бывшего польского заключенного Францишека Гаёвнички, Инст. соврем. истории, архив, рукопись Fa 86).

руководитель Союза немецких девушек

[belkafoto.livejournal.com]

Один из отделов в Службе криминальной полиции занимался только надзором за цыганами. В цыганском лагере находились также занимавшиеся бродяжничеством нецыганские лица, подвергнутые заключению как уклонисты от работы, или асоциальные элементы. В дальнейшем цыганские лагеря ревизовались с биологической точки зрения. РФСС хотел, чтобы оба главных рода цыган непременно сохранились — названия этих родов мне неизвестны[95].

По его мнению, они были потомками индогерманского пранарода по прямой линии и довольно хорошо сохранили свой облик и свои обычаи. Их всех следовало сохранить для исследовательских целей, переписать и взять под охрану как исторический памятник. Позже их должны были собрать со всей Европы и вывезти на отведённое для них место.

В 1937/1938 всех кочевых цыган собрали в так называемых жилых лагерях при больших городах, чтобы лучше их контролировать.

В 1942 был издан приказ, согласно которому всех цыган, а также цыган-полукровок в рейхе следовало арестовать и отвезти в Освенцим независимо от возраста и пола. Исключением стали только признанные чистыми цыгане обоих главных родов. Их должны были поселить в округе Оденбург возле озера Нойзидлер-Зее. Привезённые в Освенцим должны были на время войны оставаться в семейном лагере. Однако инструкции в отношении арестованных были даны недостаточно точно. Разные полицейские ведомства толковали их по-разному, и в результате дело доходило до ареста лиц, которые ни в коем случае не могли быть причислены к кругу интернируемых. Многие фронтовики, многократно раненные, приехавшие в отпуск и имевшие высокие награды, были арестованы потому, что их отцы или матери, или деды и т. д. были цыганами или цыганами-полукровками. Среди них оказался даже старый член партии, дед-цыган которого поселился в Лейпциге. Он и сам имел там крупное дело и был многократно отличившимся участником мировой войны. Была среди них и одна студентка, руководитель Союза немецких девушек в Берлине. И много подобных случаев. Я доложил об этом в Службу криминальной полиции. После этого цыганский лагерь был подвергнут ревизии. Многие были выпущены, но на всей массе это почти не отразилось. Сколько цыган или полукровок было в Освенциме, я сказать уже не могу. Знаю только, что сектор, рассчитанный на 10.000, они занимали полностью[96]. Однако в Биркенау общие условия были совершенно не теми, которыми следовало быть в семейном лагере. Для этого там отсутствовали все условия — при том, что этих цыган следовало содержать до тех пор, пока не окончится война. Например, правильно кормить детей там было невозможно, хотя я, ссылаясь на приказ РФСС, хитрил и получал в продовольственных службах питание для маленьких детей. Но скоро этому пришел конец, поскольку Министерство продовольствия стало отклонять все заявки на детское питание для КЛ.

[belkafoto.livejournal.com]

См. об этом и об уничтожении последних цыган в Биркенау, которое произошло в ночь с 31 июля на 1 августа 1944, подробное сообщение Люси Адельсбергер (там же, с. 109 и далее). Как и Гесс, она оценивает количество цыган, уничтоженных той ночью в газовых камерах Биркенау, в 3500–4000 человек.

[belkafoto.livejournal.com]

Евреи содержались в КЛ с самого начала. Поэтому я достаточно хорошо познакомился с ними еще в Дахау. Евреи тогдашнего времени ещё имели возможность выехать, если какое-нибудь иностранное государство давало им разрешение на въезд. То есть их пребывание [в лагере] было только вопросом времени, и, соответственно, денег и иностранных связей. Многие в течение нескольких недель добывали необходимые визы и так смогли избежать ареста. Остаться в лагере пришлось лишь осквернителям расы или евреям, которые в системное время занимались особенно активной политической деятельностью. Те, которые имели надежду выехать, думали лишь о том, чтобы их жизнь в заключении протекала «без осложнений». Они прилежно работали, насколько были к этому способны — ведь большинство из них было непривычно к любому физическому труду — держались по возможности тихо, старательно выполняли свои обязанности. Евреям в Дахау приходилось нелегко. Они должны были делать нелегкую для них физическую работу в гравийном карьере. Благодаря Айке и «Штюрмеру», который вывешивался во всех казармах и кантинах, охрана присматривала за ними особенно сурово. Как «осквернители немецкой расы», они подвергались особым гонениям, в том числе и со стороны солагерников-заключенных. Поскольку в шутцхафтлагере «Штюрмер» тоже вывешивали на стендах, его влияние сказывалось даже на заключенных, прежде не бывших антисемитами. Евреи сопротивлялись этому типично по-еврейски: путем подкупа солагерников. Все они имели достаточные суммы денег и поэтому могли купить в кантине всё, что только хотели. Поэтому среди заключенных, не имевших денег, они находили достаточно добровольцев, готовых за курево, сладости, колбасу и т. п. оказать им встречные услуги: так капо предоставляли им легкую работу, а заключенные, работавшие в санчасти, помещали их туда. Один еврей, чтобы попасть в санчасть, даже сумел за пачку сигарет уговорить одного заключенного-санитара, сорвать ему ногти с больших пальцев ног. Но большего всего евреев притесняли их собственные соплеменники, будь то десятники или старосты. Особенно отличался этим один блокэльтесте по фамилии Эшен.

Позже, будучи втянутым в одну гомосексуальную историю, он испугался наказания и повесился. Этот блокэльтесте истязал других не только физически, всякого рода придирками, но прежде всего психически.

[belkafoto.livejournal.com]

Айке специально для евреев придумал одно коллективное наказание. Когда в мире стартовала очередная лживая кампания против КЛ, евреям пришлось в течение целого месяца или даже квартала оставаться в постелях. Встать и выйти из барака они могли только для приема пищи и на перекличку. Помещения не проветривались, окна были закрыты. Это было суровое наказание, особенно его психическая сторона. Из-за этого принудительного лежания они стали настолько нервными и раздражительными, что один уже не мог видеть другого, не мог выносить его присутствия. Происходили страшные драки. Айке считал, что виновниками кампании были вышедшие из Дахау евреи, поэтому как следует наказать за это следовало всех евреев.

[belkafoto.livejournal.com]

В ноябре 1938 наступила разыгранная Геббельсом «Хрустальная ночь». По всему рейху в наказание за то, что в Париже евреем был застрелен фон Рат, разрушали еврейские магазины или хотя бы били в них стекла, повсюду в синагогах возникали пожары, при том что пожарным командам мешали их тушить. Все евреи, которые играли какие-то роли в торговле, промышленности и деловой жизни, были арестованы и отправлены в КЛ «для их защиты от народного гнева». Тогда я смог ознакомиться с ними в массе. До этого Заксенхаузен был почти свободен от евреев — и вдруг случилось их нашествие. До этого в Заксенхаузене понятие «подкуп» было практически неизвестно. А сейчас подкупов стало навалом, всех видов. «Зелёные» [уголовники] радостно встретили евреев как объект эксплуатации. Следовало запретить евреям иметь деньги, потому что иначе в лагере начались бы не поддающиеся контролю беспорядки. Они вредили друг другу где только могли. Каждый стремился получить тёпленькое местечко. Чтобы уклониться от работы, они, с попустительства сговорчивых капо, даже сами создавали себе всё новые должности. Чтобы добыть спокойные места, они не боялись устранять своих солагерников с помощью ложных доносов. Как только они становились «кем-то», они принимались безжалостно и подло травить и мучить своих соплеменников. Тут они во всём превосходили «зелёных». Многие евреи, впав в отчаяние от их поведения, и чтобы избавиться от мук, бросались на проволоку, совершали попытки побега, чтобы их застрелили, вешались. Комендант докладывал Айке о множестве таких инцидентов. На это Айке отвечал: «Не вмешивайтесь, евреи должны сами пожирать друг друга».

[belkafoto.livejournal.com]

Когда РФСС внес поправки в свой приказ от 1941 об уничтожении всех без исключения евреев [104], и после этого начали отбирать трудоспособных для работы на предприятиях оружейной промышленности, Освенцим стал еврейским лагерем, самым большим сборным еврейским лагерем, о каких прежде не было известно. В прежние годы арестованные евреи рассчитывали на то, что в один прекрасный день они освободятся, и это значительно облегчало их психические страдания, вызванные заключением. Но у евреев Освенцима подобных надежд уже не оставалось. Они все без исключения знали, что приговорены к смерти, что останутся в живых лишь до тех пор, пока смогут работать. И большинство не тешило себя надеждами на изменение своей мрачной участи. Они были фаталистами. Они терпеливо и равнодушно переносили тяготы и муки заключения. Невозможность избежать известного конца делала их психически совершенно безучастными к внешнему миру. Этот психический распад ускорял физический. У них больше не было воли к жизни, ничто их не волновало, малейшее телесное потрясение парализовало их. Они знали, что смерть рано или поздно неизбежна. Я настаиваю на том, что, — судя по моим наблюдениям, — высокая смертность евреев была не результатом для большинства тяжелой, непривычной работы, недостаточного питания, переполненности бараков и других неполадок и тягот лагерной жизни, но преимущественно и прежде всего результатом психического состояния. Ведь на других рабочих местах, в других лагерях, при более благоприятных общих условиях содержания смертность евреев была ненамного меньшей. Она всегда была относительно более высокой, чем смертность других заключенных.

[belkafoto.livejournal.com]

У еврейских женщин это проявлялось намного сильнее. Они разрушались намного быстрее мужчин, хотя, по моим наблюдениям, женщины всё же, как психически, так и физически намного выносливее и терпеливее мужчин. Сказанное выше верно для большинства, для массы еврейских заключенных. Иначе и более разнообразно ведут себя интеллектуалы, психически более сильные и волевые евреи, преимущественно из стран Запада. Они тоже, особенно врачи из их числа, совершенно отчетливо видели, что их гибель неизбежна. Но они надеялись, и рассчитывали на то, что счастливое стечение обстоятельств каким-то образом наступит, и их жизни будут спасены. Это было результатом их расчетов на поражение Германии, ведь они легче других поддавались вражеской пропаганде. Это они прежде всего стремились занять должность, которая выделила бы их из массы, дала им преимущества, защитила бы их от случайностей на пути к гибели, улучшила бы физические условия их жизни. Чтобы добиться такого в буквальном смысле слова «жизненно важного» положения, они использовали все свои способности и дарования. Чем лучше, чем желаннее было место, тем сильнее за него дрались. Никакой порядочности тут не было — в борьбе на карту ставили всё. Все средства были хороши, и никаким из средств не брезговали, чтобы добыть хорошее место или чтобы удержать его. Побеждали самые бессовестные. Я то и дело слышал о схватках за преобладание. С интригами и методами борьбы за хорошие места между разными «цветами» и политическими группами я ознакомился во многих лагерях. Но у евреев Освенцима я в этом отношении еще многому мог поучиться. «Нужда делает находчивым», а здесь речь шла практически о выживании.

[belkafoto.livejournal.com]

«Зелёные» [= уголовницы] из числа женщин-заключённых были особого сорта. Думаю, в Равенсбрюке тогда действительно подыскали для Освенцима «лучших» [107].

Они далеко превосходили свои мужские аналоги — в закоренелости, низости, подлости и развращенности. В большинстве своем это были многократно судимые проститутки. Часто отвратительные бабы. Понятно, что эти чудовища обращали свою похоть на подчиненных им заключенных, но избежать этого было нельзя. РФСС счел их наиболее подходящими капо для евреек, когда в 1942 он побывал в Освенциме. Немногие из них умерли, разве что от заразных болезней. Они душевной боли не знали. Кровавая баня в Будах [108] всё ещё стоит у меня перед глазами. Не думаю, чтобы в такого изверга смог бы превратиться мужчина. «Зелёные» убивали французских евреек, рвали их на части, рубили топорами, душили — это было просто ужасно.

Однако не все «зелёные» и «чёрные» были такими законченными тварями. Некоторые из них еще сохраняли сердце для своих солагерниц. Но они подвергались свирепым преследованиям со стороны вышеназванных товарок по «цвету». Большинству надзирательниц это было просто непонятно.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда же обученные вернулись в Освенцим и были зачислены в своё подразделение — в «собачью роту», — стало очевидным, что же они собой представляют. Тем более на службе. Они либо играли со своими собаками, либо прятались по укромным уголкам и спали — ведь собака разбудит, если «враг» подойдёт. Либо же они развлекались с надзирательницами или с заключёнными. Большинство из них имело регулярные сношения с «зелёными» женщинами-капо. Ведь проводники собак были приписаны к ЖЛ постоянно, и им было нетрудно постоянно охранять «свою» команду. От скуки и ради развлечения они также натравливали собак на заключённых. Если их на этом ловили, они оправдывались тем, что собака сама бросилась на заключённую, непохожую на других, а они не удержали поводок и т. д. Отговориться они всегда могли. Согласно полученным инструкциям, они были обязаны ежедневно дрессировать своих собак. Подготовить новых проводников собак было трудно, и поэтому избавиться от них можно было только в том случае, если они допускали серьезные проступки — были наказаны судом СС, или плохо обращались с собакой, или недобросовестно относились к своим обязанностям. «Куратор» собак — старый полицейский, больше 25 лет занимавшийся собаководством, — часто приходил в отчаяние от поведения солдат-проводников. Но те знали, что им ничего не будет, что так просто от них не отделаешься. Другой начальник смог бы вразумить и эту банду. Но у начальства были другие, гораздо более важные задачи. Как я только не лаялся из-за «собачьей роты», сколько стычек из-за этого было у меня с командиром полка [115].

[belkafoto.livejournal.com]

В дальнейшем он [Гиммлер] хотел заменить собаками сторожевые вышки. Собакам следовало бегать вокруг лагеря или постоянных рабочих мест внутри двух проволочных заграждений и давать знать о приближавшихся к ним заключенных и предотвращать разрушение заграждений. Из этого тоже ничего не вышло. Они либо где-нибудь спали, либо давали себя обмануть. В зависимости от направления ветра собака вообще ничего не учуяла бы, либо ее лай не смог бы услышать часовой.

Минирование тоже оказывалось обоюдоострым оружием. Следовало точно закладывать мины и безошибочно отмечать эти места на карте минных полей, поскольку самое позднее через три месяца они становились непригодными и подлежащими замене. Но заминированную местность приходилось по разным причинам переходить. При этом заключённые могли заметить заминированные места. Глобочник приказал использовать минные поля возле мест уничтожения[116]. Но, несмотря на основательное минирование вокруг Собибора, евреи смогли совершить оттуда побег (при котором была перебита почти вся охрана), потому что они знали свободные от мин места [117].

[belkafoto.livejournal.com]

116 Упомянутый Гессом побег из Собибора (речь идет о приблизительно 150 евреях из России, Польши и Голландии) произошел 14.10.1943, после того, как подобный побег, совершенный с применением насилия, случился 2.9.1943 в лагере Треблинка (см. Reitlinger, там же, стр. 160–161).

[belkafoto.livejournal.com]

По воле РФСС Освенцим стал величайшей фабрикой смерти всех времён. Когда летом 1941 он лично отдал мне приказ подготовить в Освенциме место для массовых уничтожений и провести такое уничтожение [118], я не имел ни малейшего представления об их масштабах и последствиях. Пожалуй, этот приказ содержал в себе нечто необычное, нечто чудовищное. Но мотивы такого приказа казались мне правильными. . Я тогда не рассуждал — мне был отдан приказ — я должен был его выполнять. Было необходимым это массовое уничтожение евреев или нет, я рассуждать не мог, для этого тогда ещё не пришло время. Раз сам фюрер распорядился об «окончательном решении еврейского вопроса», старые национал-социалисты не смели раздумывать, тем более офицеры СС. «Фюрер приказал, мы исполняем» — это ни в коем случае не было для нас фразой, поговоркой. Принимать это изречение приходилось на полном серьёзе. С момента моего ареста мне постоянного говорят, что я мог уклониться от исполнения этого приказа, что я мог бы пристрелить Гиммлера.

Не думаю, что хотя бы одному из тысяч офицеров СС могла прийти в голову такая мысль. Это было бы попросту невозможно. Конечно, многих эсэсовцев раздражали приказы рейхсфюрера, они ругались, но исполняли каждый из них. РФСС причинил много страданий многим офицерам СС, но я твёрдо верю, что ни один из них не решился бы не только посягнуть на него, но даже втайне подумать об этом. Его личность в должности рейхсфюрера СС была неприкосновенной. Его приказы от имени фюрера были священны. Их нельзя было обдумывать, обсуждать, толковать. Их следовало выполнять с предельным упорством, вплоть до принесения в жертву собственной жизни, что сделали во время войны многие офицеры СС.

900

[belkafoto.livejournal.com]

Удушение газом проводилось в штрафных изоляторах блока 11. Я сам наблюдал за убийством, надев противогаз. Смерть в переполненных камерах наступала тотчас же после вбрасывания. Краткий, сдавленный крик — и всё кончалось. Первое удушение людей газом не сразу дошло до моего сознания, возможно, я был слишком сильно впечатлен всем процессом. Более глубокий след в моей памяти оставило происшедшее вскоре после этого удушение 900 русских в старом крематории, поскольку использование блока 11 требовало соблюдения слишком многих условий. Во время разгрузки были просто сделаны многочисленные дыры в земле и в бетонной крыше морга. Русские должны были раздеться в прихожей, а затем они совершенно спокойно шли в морг, ведь им сказали, что у них будут уничтожать вшей. В морге поместился как раз весь транспорт. Двери закрыли, и газ был всыпан через отверстия. Как долго продолжалось убийство, я не знаю. Но долгое время ещё был слышен шум. При вбрасывании некоторые крикнули: «Газ», раздался громкий рёв, а в обе двери изнутри стали ломиться. Но они выдержали натиск.

Лишь спустя несколько часов двери открыли и помещение проветрили. Тут я впервые увидел массу удушенных газом. Меня охватило неприятное чувство, даже ужас, хотя смерть от газа я представлял более страшной. Снова и снова я представлял муки удушаемых. Впрочем, трупы не имели каких-либо следов судорог. Как объяснили мне врачи, синильная кислота парализует лёгкие, но её действие было настолько быстрым и сильным, что это не вызвало проявлений удушья, как это бывает при удушении, например, светильным газом или путём лишения воздуха. Об убийстве самих русских военнопленных я тогда не думал. Мне приказали, я должен был выполнить приказ. Должен признаться, что меня это удушение газом успокоило, поскольку вскоре предвиделось начало массового уничтожения евреев, но ни Эйхман[122] ни я не имели представления о способах убийства ожидавшихся масс. Наверное, с помощью газа, но как его использовать, и какого именно газа? А теперь мы открыли и газ, и способ.

всегда составлялась из евреев

[belkafoto.livejournal.com]

Весной 1942 из Верхней Силезии[125] пришел первый транспорт с евреями, которые были полностью уничтожены. От рампы их через луга, на которых позднее был размещен строительный участок II, провели на крестьянский двор к бункеру I[126]. Аумайер, Палич и несколько блокфюреров сопровождали их и вели с ними как можно более простодушные беседы, спрашивали их о профессии и образовании, чтобы их обмануть. Когда их привели на двор, им пришлось раздеться. Они так же беспечно пошли к зданиям, где их должны были продезинфицировать. Тут некоторые насторожились и заговорили об удушении, уничтожении. Беспокойство начало перерастать в панику. Однако тех, которые еще оставались снаружи, быстро загнали в камеры и завинтили [двери]. Впредь, начиная со следующего транспорта, беспокойных субъектов определяли и не спускали с них глаз. Если люди начинали волноваться, паникёров незаметно отводили за дом и там убивали при помощи мелкокалиберной винтовки, выстрел из которой другие услышать не могли. Присутствие зондеркоманды и ее спокойное поведение успокаивало беспокойных и мнительных. Для этого несколько человек из зондеркоманды входили со всеми в помещение и вплоть до последнего момента оставались внутри, так же до конца стоял в дверях и эсэсовец. Самым важным было соблюдать величайшее спокойствие во время захода в камеру и раздевания. Только без криков, только без спешки. Если кто-то не хотел раздеваться, ему помогали уже раздетые или кто-нибудь из зондеркоманды. Упрямцев уговаривали и раздевали. Заключённые из зондеркоманды заботились также о том, чтобы процесс раздевания проходил быстрее и у жертв не оставалось времени для размышлений. Вообще усердное содействие зондеркоманды при раздевании и вводе в газовую камеру было уникальным. Никогда я не видел сам и не слышал о том, чтобы они хоть что-нибудь сказали жертвам о предстоявшем. Напротив, они делали всё, чтобы обмануть их, и прежде всего успокоить подозрительных. Если те не верили эсэсовцам, то братьям по расе (по соображениям взаимопонимания и успокоения зондеркоманда всегда составлялась из евреев как раз тех стран, в которых совершалась акция) они верили.

Будьте здоровы!

[belkafoto.livejournal.com]

Они расспрашивали о жизни в лагере, осведомлялись о знакомых или родственниках, прибывших раньше. Интересно, как врали им при этом заключённые зондеркоманды, какими убедительными минами и ужимками подкрепляли они сказанное. Многие женщины прятали своих младенцев в кучах одежды. Члены зондеркоманды почтительно обращались к женщинам и уговаривали их до тех пор, пока те не забирали детей. Женщины думали, что дезинфекция повредит детям, поэтому они их и прятали. От необычной обстановки маленькие дети при раздевании часто плакали, но матери или кто-нибудь из зондеркоманды успокаивали их, и дети играя, с игрушками в руках и поддразнивая друг друга, шли в камеру. Я видел также, что женщины, которые знали или догадывались о том, что их ждёт, пытались преодолеть выражение смертельного ужаса в своих глазах и шутили со своими детьми, успокаивали их. Как-то раз одна женщина приблизилась ко мне во время шествия в камеру и прошептала мне, показывая на четверых детей, которые послушно держались за руки, поддерживая самого маленького, чтобы он не споткнулся на неровной земле: «Как же вы сможете убить этих прекрасных, милых детей? Неужели у вас нет сердца?» А один старик по пути в камеру прошептал мне: «Германия жестоко поплатится за это массовое убийство евреев». При этом его глаза пылали ненавистью. Затем он отважно вошел в газовую камеру, не обращая внимания на других. Мне вспоминается одна молодая женщина, которая усердно помогала раздеваться маленьким детям и старухам, быстро переходя от одного человека к другому. При сортировке у нее было двое маленьких детей, она запомнилась мне тогда своей оживленной вознёй и внешностью. Она совершенно не была похожа на еврейку. Сейчас детей у неё уже не было. Она до конца оставалась среди еще не раздевшихся женщин с детьми, ласково говорила с ними, успокаивала детей. В камеру она вошла с последними людьми. В дверях она остановилась и сказала: «Я с самого начала знала, что в Освенцим нас везут, чтобы задушить газом, я отошла при сортировке от пригодных к работе и взяла с собой двух детей. Я хотела всё это увидеть и пережить. Надеюсь, это произойдёт быстро. Будьте здоровы!»

сообщали места жительства

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда случалось, что во время раздевания женщины вдруг начинали пронзительно кричать, рвать на себе волосы и вести себя как безумные. Их быстро уводили наружу и там, за углом, убивали выстрелом в затылок из мелкокалиберной винтовки. Бывало также, что в тот момент, когда зондеркоманда уходила из помещения и женщины понимали, что сейчас произойдёт, они выкрикивали нам все мыслимые проклятия. Мне пришлось пережить сцену, при которой одна женщина хотела вытолкнуть из закрывающихся дверей своих детей и с плачем прокричала: «Оставьте в живых хотя бы моих любимых детей». Таких душераздирающих сцен, которые не оставляли спокойными никого из присутствующих, было множество. Весной 1942 сотни цветущих, ничего не подозревавших людей прошли под цветущими фруктовыми деревьями крестьянской усадьбы, чтобы умереть в газовой камере. Эта картина расцвета и ухода в небытие и сейчас как будто стоит перед моими глазами. Уже в ходе сортировки на рампе бывало много инцидентов. Из-за того, что разделялись семьи, из-за отделения мужчин от женщин и детей приходил в сильное волнение весь транспорт. Дальнейший отбор трудоспособных усиливал эту сумятицу. Ведь члены семьи хотели остаться вместе в любом случае. Отобранные уходили обратно, к своим семьям, либо матери с детьми пытались пробраться к своим мужьям или к старшим, отобранным для работы, детям. Часто поднимался такой переполох, что сортировку приходилось делать заново. Теснота имевшихся помещений не способствовала мероприятиям по разделению. Все попытки успокоить взволнованную человеческую массу оказывались бесполезными. Часто приходилось восстанавливать порядок силой. Как я уже не раз говорил, у евреев очень развиты семейные чувства. Они пристают друг к другу как репейник. Однако по моим наблюдениям, им не хватает сплочённости. В ситуациях, когда, казалось бы, один должен защитить другого. Напротив, я часто видел сам и слышал о том, что евреи, особенно с Запада, сообщали места жительства спрятавшихся соплеменников.

Один прилично одетый

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то раз одна женщина, обращаясь к унтерфюреру, прокричала из газовой камеры еще один адрес еврейской семьи. Один прилично одетый, корректно державшийся мужчина во время раздевания дал мне записку, на которой были перечислены адреса голландских семей, прятавших у себя евреев. Что заставляло этих евреев вести себя так, я не понимаю. Делали они это из личной мести, или просто не хотели, чтобы другие продолжали жить? Ведь таким же своеобразным было и всё поведение заключённых зондеркоманды. Ведь все они совершенно точно знали, что по окончании акций их постигнет та же судьба, что и тысячи их товарищей по расе, уничтожению которых они оказали немалое содействие. И всё же они проявляли усердие, которое меня всегда изумляло. Они не только никогда не говорили жертвам о предстоявшем и заботливо помогали им раздеваться, но даже применяли силу против упрямцев. И даже уводить беспокойных и удерживать их при расстреле они тоже помогали. Они так вели жертв, что те не могли увидеть унтерфюрера с ружьём, стоявшего наготове, и тот мог незаметно приставить ружьё к затылку. Так же они обращались с больными и немощными, которых нельзя было доставить в газовую камеру. Всё это они делали так естественно, как если бы сами были из числа уничтожавшихся. То же самое относится к вытаскиванию трупов из камер, удалению золотых зубов, стрижке волос, доставке к ямам или к печам. То же самое — при поддержке огня в ямах, переливании собранного жира, шевелении в пылающих горах трупов для обеспечения доступа воздуха. Все эти работы они выполняли равнодушно и тупо, как будто это было чем-то повседневным. При выволакивании трупов они ели или курили. Они не переставали есть даже во время такой страшной работы, как сжигание трупов, долго пролежавших в общей могиле. Часто евреи из зондеркоманды находили среди трупов тела близких родственников или встречали их, когда те шли в камеры. Конечно, их это задевало за живое, но никаких инцидентов при этом никогда не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Один из таких случаев я пережил сам. Вытаскивая из камеры труп, один из заключённых зондеркоманды вдруг замер, как заколдованный, но затем тут же вместе с товарищем потащил труп дальше. Я спросил капо, что случилось. Тот узнал, что насторожившийся еврей увидел среди трупов свою жену. Я наблюдал за ним ещё некоторое время, но ничего необычного в нём не заметил. Он продолжал таскать трупы, как и прежде. Некоторое время спустя я снова подошел к зондеркоманде. Тот сидел и ел вместе с другими так, как если бы ничего не произошло. Смог ли он скрыть своё волнение, или действительно стал слишком бесчувственным, чтобы воспринимать такие события? Что давало евреям зондеркоманды силы для выполнения этой жуткой работы днём и ночью? Может быть, они надеялись на случай, который поможет им избежать смерти? Или из-за всех этих ужасов они стали слишком тупыми или слабыми, чтобы покончить с собой и уйти от такого «существования»? Я на них насмотрелся в буквальном смысле этого слова, но так и не смог постичь их поведения[127]. Жизнь и смерть евреев в самом деле загадали мне множество загадок, которые я так и не смог разгадать. Все эти происшествия, эти случаи, которые я здесь описываю, и которые я мог бы перечислять до бесконечности, — всего лишь фрагменты процесса уничтожения, его эпизоды. Те, кто были причастны к этому процессу со всеми сопутствующими ему явлениями, не могли всего лишь принять их к сведению. Всех, кто имел отношение к этой чудовищной «работе», приставленных к этой «службе», а также меня самого, эти процессы заставляли крепко задуматься, оставляли в душах глубокие следы. Большинство причастных во время моих обходов мест уничтожения зачастую подходили ко мне, чтобы поделиться своим угнетённым состоянием и успокоиться тем, что я мог бы им сказать. В их доверительных рассказах я постоянно слышал вопросы: «В самом ли деле необходимо то, что мы должны делать? В самом ли деле нужно уничтожать сотни тысяч женщин и детей?» И я, бесчисленное количество раз задававший себе те же вопросы, был вынужден отделываться от них приказом фюрера и тем утешать их. Мне приходилось говорить им, что еврейство надо уничтожить во имя Германии, с тем, чтобы навсегда избавить наших потомков от заклятых врагов.

[belkafoto.livejournal.com]

В этой связи следует напомнить, что 7 октября 1944 в Биркенау еврейская зондеркоманда, при помощи заключённых из женского лагеря и других подразделений, совершила, применив оружие, попытку побега. Однако побег окончился неудачей. При этом были убиты 455 заключённых и 4 унтершарфюрера СС. См. показания бывшего члена зондеркоманды А. Файнзильбера в материалах процесса против Гесса, проведённого Варшавским народным судом; выборочные копии в Институте современной истории, арх. номер. Fa 86; а также The Belsen-Trial. — London 1949, S. 158 и L. Adelsberger, см. выше на стр. 102.