и студенток в соответствующих позах

[arbeka]

"Что касается парторганизации нашего института, то первое общепартийное собрание, на котором я присутствовал, честно говоря, не могло произвести хорошего впечатления. Партячейка была большая, на закрытом собрании, происходившем в Плехановской аудитории, присутствовало тысячи полторы человек. Как правило, это были не зеленые юнцы, а участники гражданской войны, бывшие командиры, комиссары, политработники. Но дело разбиралось на собрании не очень красивое.

Шла речь о моральном разложении секретаря партячейки института Юрисова. Докладывала об этом собранию секретарь Замоскворецкого райкома старая большевичка Самойлова, известная в партии под своей подпольной кличкой «Землячка».

Землячка доложила собранию то, что многие уже знали. Юрисов, живший в общежитии, устраивал в своей комнате так называемые «афинские ночи», участники которых, парни и девушки, раздевались догола. Узнав об этом, Землячка потребовала сообщить ей, когда состоится следующая встреча и, вместе с работниками контрольной комиссии, ворвалась в комнату, где и застала обнаженных студентов и студенток в соответствующих позах.

Землячка потребовала исключить Юрисова из партии. Его, конечно, исключили (и было за что!), но и Землячка не снискала симпатий. Ее вообще не любила молодежь: за сухость, черствость, крутой нрав. Во время собрания слышалось немало выкриков: «Старая ведьма!», «Старая дева!». Претило то, что секретарь райкома шарит по комнатам, подглядывая за личной жизнью студентов.

Секретарем ячейки был избран Бойко-Павлов, тоже бывший дальневосточный партизан. Впрочем, Юрисов, видимо, был все-таки восстановлен: впоследствии он занимал должность начальника Главтекстиля ВСНХ СССР.

Comments

Землячка металась за столом

[belkafoto.livejournal.com]

"Светлой точкой в моей памяти осталось собрание Замоскворецкого партийного актива, состоявшееся в колонном зале нашего института вскоре после моего поступления на учебу. Мне удалось присутствовать на этом собрании и впервые услышать доклад Л. Д. Троцкого. Услышать Ленина и Троцкого было моей давнишней мечтой.

Доклад Троцкого произвел на меня огромное впечатление, и еще большее сам Троцкий и устроенная ему встреча. Это была действительно овация, и длилась она не менее десяти минут. Председательствовавшая Землячка металась за столом, воздевала руки и кричала:

— Товарищи! Дадим мы, наконец, говорить товарищу Троцкому?

— Дадим! Дадим! — кричали ей в ответ собравшиеся и продолжали аплодировать.

Троцкий поднял руку, требуя внимания, но аплодисменты долго не стихали. Это было подлинно стихийное проявление чувств. Помню это и по себе. И по окончании доклада тоже долго гремела буря аплодисментов.

[belkafoto.livejournal.com]

На массовые аресты оппозиционный поэт откликнулся текстом на мотив известной песенки Вертинского:

В последний раз я видел вас так близко.
К Лубянке черный вас умчал авто.
А рядом с вами — «спутник коммуниста»
С ротатором, завернутым в пальто.
Где вы теперь? Зачем неосторожно
Лукавый бес в засаду вас занес,
Чтобы теперь, в соседстве с мелким вором,
В тюрьме решать тактический вопрос?

Эта песня для современного читателя нуждается в некоторых разъяснениях. «Спутником коммуниста» называли тогда шпика или охранника, по нынешнему «вертухая». Арестованных оппозиционеров в те либеральные времена еще возили в легковых машинах. А заключение политических в одну камеру с ворами еще вызывало возмущение общественности.

«крадек»

[belkafoto.livejournal.com]

Радек был фигура колоритная и достаточно сложная. Талантливый, разносторонне образованный человек, он не получил никакого систематического образования. Но читал необыкновенно много, читал постоянно, на разных языках, хорошо знал историю, политическую литературу, художественную, искусство. Феноменальная память и необыкновенная трудоспособность Радека позволяла ему удерживать в голове массу фактов из самых разнообразных областей знания и широко пользоваться ими в своей деятельности публициста. Знал он, как уже сказано, множество языков, читал всю мировую прессу без помощи переводчиков, писал легко, быстро, блестяще, но ни на одном из языков, в том числе и на русском, не говорил правильно. Он лично знал многих выдающихся политических деятелей, писателей, людей искусства, и они его знали и ценили его талант и остроумие. Но сам Радек не был ни политическим вождем, ни теоретиком, скорее — прекрасным популяризатором чужих идей, быстро подхватывающим мысль вождя и блестяще развивающим ее.

И еще он был циник. Ради удачной остроты он мог пожертвовать кем и чем угодно, даже собственной репутацией. Представления о личной порядочности у него были весьма смутные. Мне рассказывали любопытную историю о происхождении его псевдонима «Радек», ставшего впоследствии его фамилией. Еще до революции, работая вместе с Розой Люксембург в Польской социалистической партии, Радек для какой-то заграничной поездки получил через Розу взаймы чей-то хороший костюм и пальто — и не вернул их. Роза в пылу какой-то дискуссии сказала ему, что он — «крадек» (по-польски «вор»). Радек, предварительно осмеяв это обвинение, сказал:

— Отныне я из слова «крадек» сделаю свою фамилию. Первая буква моего имени «Карл» — К, а остальное — Радек — я сделаю фамилией.

Когда, услышав это, я спросил Радека, куда же девались на самом деле позаимствованные пальто и костюм, он, не задумываясь, ответил:

— Понятия не имею. Мне они нужны были, чтобы проехать в Германию. В Германии я оставил их у своих знакомых и забыл о них. Никогда не интересовался туалетом… И личной собственности не придавал значения.

Это была правда, и, вероятно, все так и было, как рассказывал Радек. И он, и его жена — даже в период НЭПа, когда все чуть приоделись — одевались кое-как, в квартире у них царил полубогемный хаос. А самого Радека я никогда не встречал одетым иначе, как в потертую кожаную куртку и брюки, вправленные в сапоги.

Но в истории фамилии «Радек» (если она, действительно, правдива) характерен именно вызывающий цинизм. Уверен, что мысль сострить на превращении бранной клички в фамилию пришла ему в ту минуту, как он ее услышал.

[belkafoto.livejournal.com]

Карл Радек (Копель Собельсон, или Собельзон) родился в еврейской семье в Лемберге (ныне Львов, Украина), входившем в состав Австро-Венгерской монархии. Рано потерял отца, который был почтовым служащим, вырос под влиянием матери, Софьи Лиферант, народной учительницы. Еврей по рождению, он не получил религиозного еврейского воспитания и считал себя поляком. Детство и юность провёл в Тарнау (ныне Тарнув, Польша), где экстерном окончил гимназию (1902); дважды исключался из неё за агитацию среди рабочих. Образование получил на историческом факультете Краковского университета.

Роза Маврикиевна

[belkafoto.livejournal.com]

Роза Маврикиевна Радек (1885)
Дети Софья Карловна Радек (1919)

В июне 1938 года дочь Радека Софья (15.02.1919 — 1994) и его жена Роза Маврикиевна Радек[15] были высланы в Астрахань на 5 лет решением Особого Совещания[3]. В Астрахани Р. М. Радек была арестована и отправлена на 8 лет в лагерь в Потьму, где и погибла. Софья в ноябре 1941 года выслана в Казахстан в Челкар[3]. С 1947 года в Александрове, но вскоре была арестована и осуждена на лагерный срок, который отбывала в Минлаге (Абезь, Инта). С 1961 года в Москве[16].

Муж Софьи, Виктор Яковлевич Сидоров (р. 1915), был расстрелян в 1938 году. Их дочь, Нина, была формально записана как дочь второго мужа Софьи Ростислава Максимова (брата жены И. П. Уборевича), который официально с Софьей в брак не вступал, их разлучил арест Софьи, а после войны он завёл новую семью. Нина была удочерена матерью отца, Анастасией Васильевной Сидоровой[17].

[belkafoto.livejournal.com]

И Раковский, и Воронский были хорошими рассказчиками, и часто, в свободную минуту рассказывали нам отдельные эпизоды прошлого — иногда тяжелые, иногда комические, но всегда метко характеризующие людей, о которых шла речь.

Помню любопытную историю, рассказанную нам Воронским. В 1919 году, в связи с тяжелым положением на фронтах, Политбюро собрало в Кремле военно-партийное совещание, в котором участвовали приехавшие с фронтов крупнейшие партийные деятели, работавшие в армии. На совещании, длившемся два дня, председательствовал В. И. Ленин. Утром второго дня Л. Д. Троцкого, шедшего на совещание, во дворе Кремля остановили курсанты военной школы ВЦИК, охранявшие Кремль.

— Товарищ Троцкий! Вчера, когда мы шли с поста, мы увидели в окнах квартиры товарища X. почти всех участников совещания за столом, уставленным такими продуктами, что их теперь и не увидишь: семга, икра, колбаса, сыр, вино… Что ж это, товарищ Троцкий, получается: страна живет впроголодь, а комиссары гуляют?

Троцкий обещал курсантам разобраться и виновных наказать. Он, как и Ленин, сам не пил, к выпивкам относился непримиримо.

Когда совещание окончилось, и Ленин спросил, нет ли у кого из собравшихся вопросов или заявлений, Троцкий взял слово и с возмущением рассказал о том, что говорили ему курсанты.

Наступила томительная тишина. Владимир Ильич переводил глаза с одного на другого и, наконец, спросил:

— Что же вы занавески-то не опустили?

Еще некоторое время молча смотрел на присутствующих и повторил:

— Занавески-то почему не опустили?

Да, Владимир Ильич сам не пил и был чрезвычайно щепетилен. У него, конечно, в те времена не водилось на столе ни семги, ни икры. Но он был снисходителен к человеческим слабостям. Он понял, что, вырвавшись на два дня из нечеловечески тяжелой фронтовой обстановки и встретившись с друзьями, люди захотели отключиться, на минуту расслабиться, действительно, что называется, «погулять». И отнесся к этому снисходительно.

сын Владимир (1919—1937)

[belkafoto.livejournal.com]

Тяжелая болезнь (полиневрит) приковала Иоффе к постели и лишила возможности активно участвовать в борьбе, при этом ЦК отказал ему в деньгах, достаточных для лечения за границей, что и стало, по его собственному признанию, причиной самоубийства (застрелился).

В своём 10-страничном предсмертном письме, адресованном Троцкому, Иоффе призывал лидера оппозиции к бескомпромиссности. «Вы всегда были правы и вы всегда уступали», — писал Иоффе. Начиналось письмо словами: «Я всегда стоял на той точке зрения, что политический общественный деятель должен так же уметь вовремя уйти из жизни, как, например, актёр — со сцены, и что тут даже лучше сделать это слишком рано, нежели слишком поздно»[16]
.......................
Первая супруга — Берта Ильинична (урожд. Цыпкина)[20]. Дочь от первого брака — Надежда (1906—1999) в ссылках и лагерях провела в общей сложности около 20 лет (с 1929 года)[21].

Супруга Мария Михайловна (урожд. Гиршберг[20]; 1896—1989) 20 лет провела в сталинских лагерях, сын Владимир (1919—1937) расстрелян в Томске[22].

На квартире...Присутствовало человек 250

[belkafoto.livejournal.com]

На квартире А. А. Иоффе несколько раз устраивались собрания оппозиционного актива. На одном из таких собраний был я. Доклад об итогах одного из пленумов ЦК делал Л. Д. Троцкий. Присутствовало человек 250. Доклад, как всегда, был ярким и остроумным, звучал он оптимистически. Но в одном месте, когда аудитория засмеялась и зааплодировала, Лев Давидович сказал:

— Громкий смех и овации мы сейчас себе позволить не можем. Предсмертное письмо А. А. Иоффе адресовал Троцкому. В этом письме Иоффе обвинял Л. Д. Троцкого в излишней мягкотелости и щепетильности, в том, что он не умеет, подобно Ленину, «оставаться в одиночестве». Он сообщает в этом письме, что имел специальную беседу с Владимиром Ильичем по поводу исторической оценки его спора с Троцким о «перманентной революции» и что Ленин твердо сказал ему, Иоффе: в предреволюционном споре о «перманентной революции», прав был не он, Ленин, а Троцкий. Подчеркивая точность и достоверность переданных им слов Ленина, Иоффе пишет: «Мертвые не лгут». (Письмо А. А. Иоффе опубликовано в журнале «Большевик», № 23–24 за 1927 г.).

[belkafoto.livejournal.com]

Наиболее открыто правая политика сталинско-бухаринской группы выявилась в вопросе об отношении в 1923–1927 годах к китайской революции.

Китайская политика Сталина и Коминтерна исходила из «блока четырех классов», то есть из тех же самых принципов, из которых исходил Сталин в 1917 году в своем отношении к Временному правительству Керенского. Как тогда в России, так и теперь в Китае, Сталин и Бухарин считали, что поскольку революция буржуазная, она должна осуществляться руками буржуазии, то есть Гоминдана. Роль Коминтерна в Китае в данной ситуации должна была состоять в том, чтобы подталкивать Гоминдан в сторону революции.

Несмотря на опыт русской революции, несмотря на решение II Конгресса Коминтерна

[belkafoto.livejournal.com]

Анализируя сегодня статьи и выступления Сталина в 1926–1927 гг., опубликованные и не опубликованные в 8 и 9 томах его собрания сочинений, поражаешься, с каким бесстыдством фальсифицировал он взгляды Ленина по национальному и колониальному вопросам.

[belkafoto.livejournal.com]

Высылали оппозиционеров в отдаленные места Сибири и Средней Азии. Лидеров вызывали в ОГПУ и зачитывали им соответствующее решение коллегии ОГПУ. Так были вызваны X. Г. Раковский, К. Б. Радек, И. Т. Смилга, И. Н. Смирнов, Е. А. Преображенский и многие другие.

Несколько иначе обстояло дело с Троцким. Ему объявили у него на квартире, что его направляют в ссылку в город Верный (ныне Алма-Ата). Ему предоставили отдельный вагон, в котором, кроме него и ехавших вместе с ним членов семьи, разместились его личный архив, библиотека и все необходимые ему вещи (включая охотничий инвентарь и собаку, по поводу которой было много острот в тогдашних газетах).

[belkafoto.livejournal.com]

Высылка Троцкого была назначена на 7 января 1928 года. Поезд, к которому должны были прицепить его вагон, отходил с Казанского вокзала, и к назначенному времени там собралась огромная толпа, не меньше 6–7 тысяч человек, конечно, преимущественно оппозиционеров. Поезд стоял на линии, но вагона с Троцким и его семьей не было. Мы решили, что Троцкого спрятали в одном из вагонов, и отдельные товарищи стали обходить один вагон за другим. Но Троцкого не было. Тогда демонстранты легли на рельсы и задержали поезд на два часа, до тех пор, пока, созвонившись с квартирой Троцкого, не узнали, что все дома, потому что никто за ними не приезжал.

Приехала за ним группа чекистов во главе с Дерибасом на другой день. Возмущенный обманом, Троцкий отказался открыть им дверь. Дверь взломали. Троцкий отказался добровольно ехать с ними. Тогда, обратившись к охране, Дерибас воскликнул:

— Товарищи, послужим Советскому Союзу, потащим Троцкого в машину!

— Контрреволюции вы служите, а не Советскому Союзу, — ответил Троцкий, которого на руках потащили в машину.

Троцкого и членов его семьи посадили в машину, вывезли на какую-то станцию окружной железной дороги, где его ожидал вагон. Затем этот вагон вывезли на Казанку, где прицепили к поезду, идущему в Среднюю Азию.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы, оппозиционеры, арестованные чуть не на двадцать лет раньше, знали, на что мы идем и с кем боремся, и были готовы ко многому.

И все-таки — не ко всему. Меня поразила система унижения человеческого достоинства, уже тогда применявшаяся советским государственным строем, в создание которого и я внес свою лепту.

Поднимите член

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на мою психологическую подготовленность к аресту, на меня произвело глубокое впечатление заглядывание обыскивающего в задний проход и еще большее — поведение женщины-врача.

Когда меня привели к ней, я увидел молодую, привлекательную женщину. Но обратилась ко мне эта «женщина» с такими словами:

— Брюки вниз, рубашку вверх. Поднимите член, нажмите, отпустите, одевайтесь.

Вот это меня ошеломило. Эти слова, это каменное выражение лица, этот бесцветный, казенный голос… Проделывая все приказанные мне манипуляции, я позволил себе заметить:

— Вы не врач, а тюремщик!

Она презрительно взглянула на меня. А я, уходя, думал: ведь все это должно унижать ее больше, чем меня! Зачем же она идет на это? Неужели только из-за тех благ, которыми одаряют ее «органы»?

[belkafoto.livejournal.com]

Через несколько дней в камере появился еще один заключенный по фамилии Иоффе. Это была колоритная фигура. Могучего сложения и необъятной толщины, с огромным животом и соответствующего объема противоположным местом, веселый и неунывающий, он появился в камере с чемоданчиком в руках, и вид у него был такой, будто он приехал на курорт.

Крупный делец-нэпман, Иоффе занимал пост председателя смешанного (с участием государственного капитала) акционерного общества по добыче, переработке и продаже рыбы. В Москве, в Охотном ряду (там, где сейчас здание Госплана СССР) у него был фирменный рыбный магазин, а в Астрахани — рыбные промыслы с заводом, производившим консервированную, копченую и соленую сельдь, белугу, осетрину, севрюгу и стерлядь. Ворочал он миллионами.

Во внутренней тюрьме Иоффе сидел не один раз, хорошо знал все порядки, и так как всегда, по его словам, выходил сухим из воды, был уверен, что и сейчас отделается легким испугом. Ныне его обвиняли в небольшом мошенничестве, которое могло дать ему большую прибыль: в том, что в каждую бочку сельди, проданной государству, он влил по лишнему ведру воды. При крупной партии сельди это могло составить большую сумму. Иоффе, впрочем, уверял, что обвинение ложное и что воды было влито ровно столько, сколько полагается по рецепту.

В чемоданчике, который ему, в порядке исключения, разрешили взять в камеру, кроме белья, лежали всякие съедобные деликатесы, а главное несколько блоков хороших папирос по 100 штук в каждом. Это тоже было исключение: у нас пачки вскрывали, и папиросы передавали нам навалом.

— Курите, — сказал он, широким жестом кладя блок папирос на стол, курите, не стесняйтесь. Выкурим — мне следователь еще передаст… И, закрывая чемоданчик, сказал:

— Вот, как прихожу из тюрьмы домой, так сразу заполняю его тем, что мне в тюрьме может понадобиться. Пусть стоит наготове…

Ида Шумская

[belkafoto.livejournal.com]

…Началась отправка. Вскоре вызвали меня и со мною еще шесть не знакомых мне оппозиционеров, среди них одна женщина. Нас посадили в машины, привезли на Казанский вокзал и ввели в помещение транспортного отдела ГПУ. Там нас ожидал начальник Главного политического управления ОГПУ Агранов, который, как оказалось, провожал всех, уезжающих в ссылку с этого вокзала.

Агранов обратился к нам со следующей информацией:

— Вы едете в Ташкент. Там явитесь в распоряжение П. П. ОГПУ по Средней Азии, который распределит вас по местам ссылки. Поедете вы в обычном плацкартном вагоне в сопровождении работников ОГПУ. Старшим из них я назначаю такого-то, который несет ответственность за вашу поездку. Ему дано указание обеспечить вам возможность выходить на остановках из вагона, гулять по перрону, делать покупки в ларьках, ходить в буфет и ресторан. Все это при том условии, что вы не будете общаться с пассажирами ни в поезде, ни на платформах, говорить о том, что вы едете в ссылку, устраивать шум и дебоши. В противном случае охрана запретит вам выход из вагона. При нежелании выходить охрана обязана делать для вас необходимые покупки.

— Сейчас, продолжал Агранов, — вам выдадут по ведомости по 30 рублей на дорожные расходы. По постановлению коллегии ОГПУ на месте ссылки неработающие ссыльные будут получать пособие по тридцать рублей в месяц. Работающие пособия получать не будут.

Нам выдали пособие и повели нас в вагон, где уже лежали наши вещи. Перрон был пуст — очевидно, провожающим в этот раз было запрещено выходить к поезду. Но наши жены стояли в каком-то закуточке — они все-таки узнали время отхода поезда. Когда мы проходили в вагон, Роза окликнула меня. Узнав, что наши близкие здесь, мы стали требовать, чтобы их пустили к нам, и Агранов, видимо, боясь шума, разрешил это. Мы прощались с ними на перроне до второго звонка. Потом раздался звонок, мы вошли в вагон — и поезд тронулся.

В пути все мы систематически нарушали установленные для нас правила. Особенно отличалась этим Ида Шумская. На остановках она все время ходила по платформе и говорила пассажирам, что мы — старые члены партии, истинные ленинцы, что нас везут в ссылку, что Сталин — термидорианец, и прочее. При смене паровозной бригады она подходила к паровозу и сообщала новой смене, кто мы такие, в каком вагоне едем, как нам предложили участвовать в обмане масс и никому не говорить, куда нас везут. Она стыдила машинистов, что они, вольно или невольно, участвуют в расправе над большевиками.

Сначала мы делали то же самое, правда, с меньшим надрывом, чем Ида. Но наши демонстрации ни на кого особого впечатления не производили — и постепенно не только мы, но и Ида Шумская, прекратили спектакль.

[belkafoto.livejournal.com]

Шумская Ида Лазаревна

Родилась в 1894 г., г.Александров, Днепропетровская обл., Украинская ССР.; заключенная Ухтпечлага.
Арестована 1 декабря 1937 г.
Приговорена: тройка при УНКВД Архангельской обл. 15 февраля 1938 г., обв.: по ст. 58-10 УК РСФСР..
Приговор: ВМН Расстреляна 30 марта 1938 г. Место захоронения - Рудник Воркута.

Источник: Книга памяти Республики Коми

Шумская Ида Лазаревна

Родилась в 1894 г., Украины; домохозяйка.. Проживала: г. Архангельска.
Арестована 16 сентября 1932 г.
Приговорена: особым совещанием ОГПУ Северного края 16 ноября 1932 г., обв.: по ст. 58-10 УК РСФСР.
Приговор: лишена свободы сроком на 3 года. 14.07.35 выслана в Казахстан сроком на 3 года. Реабилитирована 3 августа 1989 г.

Источник: Поморский мемориал: Книга памяти Архангельской обл.

Шумская Ида Лазаревна

Родилась в 1894 г., Запожская обл., Александровск.; евреи; образование среднее; счетовод, Пищевик артель.. Проживала: Южно-Казахстанская (Чимкентская) обл. Мирзоян г..
Арестована 2 мая 1936 г. СПО УГБ УКНВД Алма-Атинской обл.
Приговорена: Особое совещание НКВД КССР 28 мая 1936 г., обв.: 58-10, 58-11 УК РСФСР..
Приговор: 5 лет ИТЛ Реабилитирована 14 июля 1999 г. пр-ра г.Алматы Закон РК от 14.04.1993

Источник: Сведения ДКНБ РК по г.Алматы

Шумская Ида Лазаревна

Родилась в 1894 г., Днепропетровская обл., г. Александров; еврейка; заключенная Ухтпечлага НКВД СССР.
Арестована 1 декабря 1937 г.
Приговорена: тройка при УНКВД Архангельской обл. 15 февраля 1938 г., обв.: по ст. 58-10 УК РСФСР.
Приговор: высшей мере наказания

Источник: Книга памяти Республики Коми

[belkafoto.livejournal.com]

В Ташкент мы приехали поздно вечером, и нас прямо с вокзала отвезли в гостиницу. Представитель комендатуры ГПУ сообщил нам, что мы свободны, только завтра утром должны явиться в П. П. ГПУ для регистрации и получения направления на место ссылки.

Стоял март. В Москве при выезде было холодно, в Оренбурге нас задержали снежные заносы, а здесь, в Ташкенте, было тепло. Мы погуляли по улицам, легли спать, а утром, до явки на регистрацию, решили сходить на ташкентский базар. Съели шашлык в чайхане, купили огромную, весом килограмм 18, чарджуйскуто дыню и торжественно съели ее в гостинице. Потом всей компанией отправились в ГПУ.

(Я рассказываю, вспоминаю все это и думаю: боже мой, что за идиллическое, младенческое, патриархальное было время! А ведь сами себе мы казались героями… Если бы мы знали, что нас ждет впереди!)

[belkafoto.livejournal.com]

Приехали мы в Коканд, с разрешения коменданта окротдела ГПУ оставили у постового вещи и пошли искать квартиру. По дороге зашли в шашлычную, с удовольствием поели шашлыка, который жарился тут же при нас и стали осматривать телеграфные столбы, на которых висело множество объявлений о сдаче квартир и комнат.

Шашлык, ароматный и вкусный, стоил дешево (10 копеек палочка, на которой было грамм сто мяса), зато квартиры — дорого. За комнату 15–20 метров просили 30 рублей в месяц. По тем временам 30 рублей получал малоквалифицированный рабочий, и на них жила семья. Пришлось нам с Федей все же снять комнату за тридцать рублей, в надежде, что впоследствии подыщем что-нибудь более доступное.

Вернулись в ГПУ, забрали вещи, оставили часовому, как нам сказали, свой адрес. Прочитали висевшее на лестнице объявление, из которого узнали, что ссыльные обязаны раз в неделю, в определенные часы, приходить «отмечаться», а также сообщать в комендатуру о всех изменениях адреса. Отнесли вещи домой, где хозяйка уже успела поставить и застелить кровати, отдохнули и пошли посмотреть город, где нам предстояло жить три года.

и мы, недолго думая

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с любопытством разглядывали все это, но, собственно, и разглядывать было почти нечего. Глинобитные стены, верхушки деревьев за ними. Ни приступочек, ни скамеечек у домов, даже где вход в них — непонятно. И почти никого на улицах.

Нам захотелось посмотреть, каков узбекский дом внутри, и мы, недолго думая, перелезли через забор. Что тут поднялось! Во дворе было несколько женщин, старых и молодых, они что-то варили. Увидев нас, они подняли страшный крик. На крик сбежались мужчины (женщины тут же исчезли) — глаза налиты кровью, машут ножами, что-то угрожающе кричат. Мы пытаемся объясниться, но ни они нас, ни мы их не понимаем. Дорого обошлось бы это нам с Федей, если бы не появился узбек, владевший русским языком. Мы объяснили ему, что злого умысла у нас не было, что мы только хотели посмотреть, почему окна не выходят на улицу. Недоразумение выяснилось, узбеки объяснили нам, почему нельзя постороннему мужчине входить во двор, мы объяснили, что даже не знали о присутствии здесь женщин — и все кончилось миром.

Конечно, и я, и Федя Пилипенко слышали, читали о мусульманских обычаях, о законах шариата, но представить себе это, пока не увидишь, трудно. Посторонний мужчина (все равно, русский или узбек) мог увидеть женщину, даже девочку старше десяти лет, только в чадре и чачване (длинный закрытый халат и густая волосяная сетка, закрывающая лицо), то есть не мог видеть вообще. Даже покупая невесту, он не видел ее, мог судить о ней лишь по рассказам матери или сестры. За все время моего пребывания в Узбекистане, с марта 1928 по август 1929 я не видел ни одной узбечки с открытым лицом.

[belkafoto.livejournal.com]

За одним, впрочем, исключением. Восьмого марта 1929 года я в течение нескольких минут видел лица узбекских женщин. Советские органы поощряли снятие чадры (или паранджи, как ее называли в Средней Азии) и приурочивали это снятие к 8 марта. Женщинам, публично снимавшим чадру, делались ценные подарки — отрез на платье или пальто. Снятые паранджи тут же сжигались. Я видел, как это происходило. Узбечки приезжали на празднество вместе с мужьями, снимали с себя специально для этого надетую старую, бросовую чадру, получали подарки и тут же уезжали. Отъехав на небольшое расстояние, они вынимали и надевали другую, заранее припрятанную чадру. Но тех, кто открыл лицо без ведома мужа или отца, тогда еще беспощадно убивали.

[belkafoto.livejournal.com]

Отнесся ко мне мой новый начальник очень доброжелательно. Усадил, закрыл дверь и прежде всего стал расспрашивать о внутрипартийных делах, о программе оппозиции, о том, как протекала борьба в Москве и прочее. Чувствовалось, что он отнюдь не относится к оппозиционерам как к врагам, скорее наоборот.

Потом заговорили о моей работе, о штате отдела, об оплате. Оклад начальнику планового отдела (если бы он был вольный) полагался 350 рублей. Но мой оклад он должен был согласовать с начальником окротдела ГПУ.

Васильев тут же, при мне, позвонил Дементьеву, Тот предложил установить мне оклад 200 рублей.

— Может, установим ему все-таки двести пятьдесят? — сказал Васильев.

— Он что, у тебя в кабинете сидит? — спросил Дементьев.

— Нет, что ты, он в приемной, — подмигнув мне, ответил Васильев.

— Хватит ему двухсот, меньше будет помогать своей оппозиционной братве, — сказал начальник ГПУ и положил трубку.

Но и двести рублей были по тем временам большие деньги, особенно в Коканде. Фунт мяса стоил 30 копеек, десяток яиц — 10 копеек, масло — 66 копеек фунт. А овощи и фрукты почти ничего не стоили. Помидоры и баклажаны продавались по копейке за фунт, виноград — от 4 до десяти копеек. И промтовары еще были недороги — хороший костюм из ленинградского шевиота можно было купить за 45 рублей.

Да, ссылка для оппозиционеров была, что и говорить, привилегированная. Когда я познакомился с моими подчиненными старшим экономистом и экономистом планового отдела, то узнал, что они тоже ссыльные, один меньшевик, другой эсер, пока не работали, получали пособия всего по 6 р. 70 копеек. А оппозиционерам сразу назначали по 30 рублей. Я же вообще всего один день был без работы.

Люди они оказались хорошие, интеллигентные, идейные. У меньшевика (забыл его фамилию) скоро кончался срок ссылки, и он собирался уезжать из Коканда. С эсером Романовым мы проработали вместе, пока меня выставили из Узбекнефти. Сначала он относился ко мне настороженно. Впрочем, он не скрывал своего удовлетворения тем, что большевики передрались между собой и держат своих бывших товарищей в тюрьмах и ссылках. Но прошло месяца два, и мы стали относиться друг к другу с уважением и доверием, бывали и в гостях. С ним жили жена и мать, обе эсерки, мать, кажется, с 1895 года.

[belkafoto.livejournal.com]

Но, конечно, официальной почтовой связи нам было недостаточно: мы ведь понимали, что все наши отправления контролируются ГПУ. Нужен был надежный связной — если не с Сибирью, то хотя бы с Ташкентом и Самаркандом, где были большие колонии ссыльных.

Я решился заговорить об этом с моим начальником, управляющим трестом Васильевым, который часто ездил в Ташкент и Самарканд и хорошо относился к оппозиционерам. И, действительно, Васильев согласился — и в течение нескольких месяцев все шло прекрасно: Васильев регулярно передавал наши письма и привозил нам письма и документы. Но, несмотря на всяческие инструкции и предостережения, Васильев все же «накрылся». Гепеушники проследили его и задержали в тот момент, когда он выходил от одного из ташкентских оппозиционеров, нагруженный материалами. Задержали, привели в комендатуру, обыскали — остальное ясно. Васильева исключили из партии и сняли с работы. Уволили, конечно, и меня.

[belkafoto.livejournal.com]

А Сталин, сославшись на решение Х съезда, раз и навсегда запретил фракции.

У Каменева была феноменальная память, и он мог, как говорил его секретарь, на память воспроизвести любое выступление.

[belkafoto.livejournal.com]

http://lib.ru/MEMUARY/ABRAMOWICH/abramowich2.txt

осмысливая новые материалы

[belkafoto.livejournal.com]

Я хотела написать послесловие к книге моего отца И.Л. Абрамовича
"Воспоминания и взгляды".*) Отец задумал эту книгу
в лагере на Воркуте, в тридцатых годах, чтобы опровергнуть бесстыдную
клевету и ложь в "Кратком курсе истории ВКП(б)", а также в бесчисленных
учебниках, статьях, романах и фильмах о революции, ее вождях и об оппозиции,
к которой он принадлежал. Этой мысли он не оставлял, и в шестьдесят лет, в
1960 году, сразу ушел на пенсию и начал над ней работать. Сначала в
Павлодаре, снимая летом дачу под Москвой, потом по случаю обменял квартиру
на комнату в Москве. Он разыскал и возобновил связи с друзьями молодости и
лагерными друзьями. Они доставали ему у своих друзей сохраненные в тайниках
подлинные протоколы съездов и конференций ВКП(б), изданные в двадцатые годы,
старые газеты и журналы, книги "Самиздата" и "Тамиздата", когда они
появились, не говоря о советских изданиях. Он расширял и углублял свой труд,
неоднократно перерабатывал его, осмысливая новые материалы.

http://lib.ru/MEMUARY/ABRAMOWICH/abramowich3.txt

[belkafoto.livejournal.com]

Шестнадцать лет каждодневного, углубленного труда позволили ему
написать глубоко аргументированное научное исследование о важнейшей эпохе в
истории СССР.
Издать эту книгу было невозможно, и он хотел уехать заграницу (у моей
матери в США тогда был жив брат), чтобы опубликовать ее там. Но я не хотела
уезжать из СССР, без меня не поехала бы мама, а к этому он не был готов.
Книга отца, талантливо написанная, по мнению всех, кто ее читал (и
тогда, и сейчас), отредактированная первоклассным редактором Л.Б. Лерт,
лежала в тумбочке под телевизором и ждала своего часа. И дождалась
контрреволюционного переворота 1991 г. Труд отца потерял актуальность:
революцию выбросили на свалку истории, не разбирая, что и как там
происходило. Место старой лжи и клеветы заняла новая. Героями эпохи объявили
Колчака, Деникина и Врангеля; спасителями России -- Столыпина, невинной
жертвой -- царя Николая II, причисленного православной церковью к лику
страстотерпцев, героя посвященного ему художественного фильма.
Отец умер в 1984 г., накануне Горбачевской "перестройки". При Горбачеве
речи быть не могло о публикации книги участника троцкистской оппозиции.
Возможно я упустила тот момент в период правления Ельцина, когда ее взял бы
какой-нибудь журнал. Я опубликовала книгу отца только в 2004 году, тиражом
200 экз. Организация-распространитель распространила менее половины тиража,
в том числе несколько экземпляров заграницу (кажется в Германию).
Книгу взяли в интернет-библиотеку Мошкова (см. сноску).
Чувство своей вины за то, что помешала отцу опубликовать труд, бывший
смыслом его жизни, и не попыталась сделать это раньше после его смерти

[belkafoto.livejournal.com]

Большевики считали, что это не только страшно, но бессмысленно и, самое
главное -- народам не нужно. Братание русских и немецких солдат в окопах --
это самое разумное, благородное и м.б. самое возвышенное на фронте I мировой
войны. Самое человечное и естественное.
У Фейхтвангера в романе "Успех" есть эпизод, когда на корриде бык
отказывается драться с торреро. Его нельзя заставить. Он мочится прямо
посреди поля. Толпа ревет: позор!!! Для Фейхтвангера -- это верх разумного.
Это естественно. А коррида, кровавая борьба на потребу праздных зрителей --
противоестественна. Убивать друг друга во имя имперских амбиций --
противоестественно. Н.Нарочницкая так не считает и называет первую мировую
войну "отечественной". Шовинистам с обеих сторон это ужасным не кажется.
Ужасно, если Иван убивает Петра. И точка!

[belkafoto.livejournal.com]

Только один пример. Крестьяне получили землю и стали активно
хозяйствовать. Ближе к концу 20-х годов резко выросло число середняков,
резко сократилось количество бедняцких хозяйств. Стали собирать больше
хлеба, но продавать его не имело смысла: на вырученные деньги крестьянам
нечего было купить -- ни товаров, ни техники. Начался товарный зерновой
кризис. Без хлеба невозможна была индустриализация. Сталин, для которого, по
словам Троцкого, кратчайшее расстояние между двумя точками было насилие,
начал кровавую, насильственную коллективизацию.
Если бы сохранилась крестьянская партия левых эсеров, она предложила бы
свою программу, компромиссную. На выборах, демократическим путем, вероятно,
она пришла бы к власти -- крестьян было большинство. Индустриализация шла бы
медленней. Понадобилась бы сельхозтехника, да и военная угроза была
реальной. Рабочая партия победила бы: уступать и возвращать власть -- это
маятник демократии.
Важно -- в это время (1929 г.) на Западе наступила Великая Депрессия --
катастрофа. Кризис, который мог обострить и обострил классовую борьбу. Это
могло иметь колоссальные последствия. Во-первых, концессии, о которых писал
еще Ленин, в условиях кризиса стали как никогда возможны на условиях самых
выгодных для СССР. Они могли ускорить индустриализацию. С другой стороны,
как никогда создались условия для победы революции на Западе. Помимо прочего
на фоне кризиса быстроразвивающийся СССР был ярким примером превосходства
социалистического строя.
СССР -- считался родиной мирового пролетариата, Коминтерн был послушен
руководству нашей страны. Практически (так сложилось) -- Сталину.
Инициировать революцию в Европе и даже в США -- такова должна была быть цель
Коминтерна.
Сталин не воспользовался ни первой, ни второй возможностью. Вместо
концессий -- коллективизация. Вместо социалистической революции, в Германии
-- отказ от союза коммунистов с социал-демократами и приход к власти
Гитлера.
Альтернативы были.