Полячка на службе ЧК

[arbeka]

Полячка гордая доносчицей была. (Дневник Островской)

В предисловии задаются вопросом, что сподвигло даму на ратный подвиг.
Подумалось: нет ли тут связи с давним (для нее) прошлым - участием предков в освободительном движении Польши? И/или близком - т. Дзержинский тех же, польских кровей?

Вопрос, который за отсутствием фактов не обсуждался, брала ли пани сребренниками или борзыми щенками. Или же - дефствовала на добровольно бесплатной основе?

Comments

За рамками дневника

[belkafoto.livejournal.com]

Жизнь Софьи Казимировны Островской (1902–1983) вместила многое: детство в состоятельной семье, учебу на историческом факультете Петроградского университета, службу начальником уголовного розыска Мурманской железной дороги, пребывание под арестом, работу переводчика технических текстов, амбиции непризнанного литератора, дружеские отношения с Анной Ахматовой и др. Все это нашло отражение на страницах ее впервые публикуемого целиком дневника, который она вела с юных лет до середины XX века, но особое место занимает в нем блокада Ленинграда, описанная выразительно и подробно. За рамками дневника осталась лишь деятельность Островской в качестве агента спецслужб, в частности по наблюдению за Ахматовой.

Осведомленность Островской о

[belkafoto.livejournal.com]

3. Дороги спасения

Исследователей, занимающихся стратегиями выживания в блокадном городе, очень занимает проблема блокадного знания – откуда блокадники получали информацию в ситуации жесткого информационного контроля? Что было необходимо знать, чтобы выжить, и как это можно было узнать. Осведомленность Островской о жизни города замечательна: она знает, где «дают» хлеб и где бомбят, знает, кто летит – «он» или «свой», знает, кто погиб и кто выжил, ориентируется в ценах черного рынка, хорошо осведомлена она и о происходящем на фронтах. Такая осведомлённость указывает, что «блокадные слухи» были эффективным способом получать и интерпретировать скудные сведения, просачивающиеся и циркулирующие в городе. Вчитываясь в газетные публикации, Островская остро оценивает политический язык Сталина, Черчилля и руководителей блокадного города, сопоставляет данные пропаганды с собственными домыслами (зачастую – верными) и наблюдениями.

Меня считают снимательницей скальпов

[belkafoto.livejournal.com]

Т. Ю. Хмельницкая вспоминала, как в конце 1950-х Ахматова спросила ее: «А вы знаете, что хозяйка дома, в котором мы познакомились, посадила целый куст людей?» – и Хмельницкая рассказала о своем последнем разговоре с Островской: «Я встретилась с полькой – подругой Гнедич. И она мне сказала: “Знаете, как мне тяжело! Меня считают снимательницей скальпов”. И заплакала. А я все-таки насторожилась. Думаю: что-то неладно. Ничего не сказала, но перестала с ней встречаться»[51].

[belkafoto.livejournal.com]

Выше уже отмечалось, что в тексте дневника Островской нет и намека на то, как и когда она стала агентом. И мы, не располагая документами КГБ, не можем дать по этому поводу определенного ответа. Зато можем сделать некоторые предположения по поводу ее мотивов.

Рефреном через весь дневник проходят в разных формах слова «наблюдать» и «любопытство». Одиннадцатилетняя Соня Островская пишет: «буду жить и наблюдать» (запись от 15 августа 1913 г.). «К людям – холодноватое и сухое любопытство всегда анатомического порядка» (запись от 18 ноября 1949 г.). Объекты наблюдений: собственные родители, учителя, одноклассники, коллеги по службе, случайные знакомые, близкие друзья. Даже так: «С очень жестоким, нехорошим и хищным любопытством наблюдала за кривой оскорбленного, таящегося страдания» (запись от 10 октября 1921 г.). Даже во время блокады: «Несмотря ни на что, вижу, оцениваю, наблюдаю» (запись от 8 мая 1942 г.). У Софьи Казимировны цепкий взгляд, порой жесткое перо, но все люди, равно как и все события, интересны ей постольку, поскольку они являются для нее «экспериментальным полем для наблюдений над человеком и человеческим» (запись от 15 октября 1942 г.).

[belkafoto.livejournal.com]

Публикация записей, сделанных после окончания войны бывшим комендантом концентрационного лагеря Освенцим, вызывает, разумеется, множество разных вопросов. Записки человека, по приказу которого совершались не постижимые разумом массовые убийства, могут, конечно, вызвать сенсацию. Насколько, однако, они достоверны, насколько могут считаться историческим документом? Разве память о бесчисленных жертвах Освенцима, да и чувство такта по отношению к выжившим узникам не лишает коменданта крупнейшего из всех известных концлагерей права быть услышанным? Неужели человек, который с помощью угроз и убийств годами заставлял заключенных умолкать навеки, может сейчас произнести последнее слово в качестве главного свидетеля?Кроме сомнений такого рода, возможны и сомнения относительно подлинности документа, который несколько месяцев создавался в камере польской тюрьмы, пока их автор ожидал смертной казни. В связи с этим издатели сочли своим долгом дать предельно точную справку по вопросам возникновения и характера публикуемого источника, а в дальнейшем изложить свое мнение, согласно которому они видят в данных записках документальное свидетельство, достойное выхода в свет.

[belkafoto.livejournal.com]

Детство и юность (1900–1916)
Сделать закладку на этом месте книги

В настоящем я хочу попробовать написать о своей внутренней жизни. Я хочу попробовать достоверно воссоздать на основе воспоминаний все важные события, все высоты и глубины моей психической жизни и переживаний.

Чтобы очертить общую картину по возможности полнее, я должен обратиться к переживаниям своего раннего детства.

До шестого года моей жизни мы жили в пригороде города Баден-Баден. В окрестностях нашего дома находились лишь отдельные крестьянские дворы. Товарищей по играм я в это время совершенно не имел, все соседские дети были намного старше меня. Таким образом я довольствовался общением со взрослыми. Все это мало радовало меня, и там, где это было возможно, я пробовал избавиться от надзора и в одиночку предпринять собственную исследовательскую экспедицию. Особенно кружили мне голову высокие ели в большом лесу Шварцвальда, который начинался совсем рядом. Однако я проникал не слишком далеко, лишь настолько, насколько мог видеть нашу долину с горных вершин. К тому же я, собственно, и не мог самостоятельно ходить в лес, поскольку однажды, когда я был еще младше и один гулял в лесу, меня там встретили и украли бродячие цыгане. Случайно повстречавшийся на дороге сосед-крестьянин все же смог отнять меня у цыган и привести домой. Мне также очень нравилось большое городское водохранилище.

[belkafoto.livejournal.com]

Особенно мне нравились лошади. Я никогда не мог удовлетвориться тем, что глажу их, разговариваю с ними или скармливаю им лакомые куски. Если предоставлялась возможность поухаживать за ними, я тут же хватал чесалки и щетки. К постоянному страху крестьян, я при этом ползал между лошадиных ног, но ни разу ни одно животное не ударило меня, не лягнуло и не укусило. Даже с самыми свирепыми быками я дружил. Я также не боялся собак, ни одна из них никогда мне ничего не сделала. Я откладывал самую любимую игрушку, когда предоставлялась возможность улизнуть в конюшни. Моя мать перепробовала все возможное, чтобы отучить меня от этой опасной, как ей казалось, любви к животным. Но всё было напрасно.

Я был и остался одиночкой, больше всего мне нравилось играть одному и без надзора. Я не любил, когда кто-то наблюдал за мной.

Я также испытывал непреодолимую тягу к воде, мне все время надо было мыться и купаться. При первой же возможности я мылся или купался, в ванне или в ручье, который протекал через наш сад. Из-за этого я испортил множество вещей — одежды, игрушек. Эта страсть возиться с водой и сейчас сохранилась во мне. На седьмом году моей жизни состоялось наше переселение в окрестности Мангейма.

[belkafoto.livejournal.com]

К седьмому дню рождения я получил своего Ганса — угольно-чёрного пони с блестящими глазами и длинной гривой. Я был почти вне себя от радости. Я нашел своего друга. Ганс был очень доверчив, он всюду ходил за мной как собака. Когда родители бывали в отлучке, я даже приводил его в свою комнату. А поскольку с нашей прислугой я был в хороших отношениях, она смотрела на мою слабость сквозь пальцы, и не предавала меня. В местности, где мы жили, было, правда, достаточно партнеров по играм моего возраста. Я играл с ними в те же детские игры, в которые играли во все времена во всем мире, а также пускался вместе с ними во многие мальчишеские проделки. Но все же больше всего я любил ходить со своим Гансом в большой лес близ Хардта, где мы часами ездили одни, не встречая ни души.

Тем временем началась серьезная жизнь — школа. В первые школьные годы не произошло ничего, достойного упоминания. Я усердно учился, по возможности быстро делал уроки, чтобы на мои прогулки с Гансом осталось побольше времени. Родители этому не препятствовали.

[belkafoto.livejournal.com]

Согласно обету моего отца, я должен был стать священником, и тем самым моя профессия и судьба считались предрешенными. Этому было подчинено все мое воспитание. Тому же способствовала и глубоко религиозная атмосфера нашего дома. Мой отец был фанатичным католиком.

[belkafoto.livejournal.com]

О Голунове: по пунктам
Меня удивило, как дело Ивана Голунова всколыхнуло всех: мне-то казалось, что всем давно на все плевать. Но нет: на моих прогулках по питерским дворам меня раз за разом спрашивали, что я думаю о виновности и Голунова. И почему, если в нее не верю, публично Ивана не защищаю.

Хорошо. Давайте тогда публично и по пунктам.

1. Верю ли в виновность Голунова? Увы: в отношении бога и общественно значимых тем я - атеист. Я не верю, а рассматриваю версии и доказательства. Это я могу сказать и тем, кто утверждает: "Голунов невиновен: ведь не идиот же он таскать с собой наркотики, зная риски своей профессии!" Это не доказательство. Потому что не идиоты же были эфэсбэшные полковники кэшачком сотни лямов дома хранить? - однако хранили. Моя профессия заставляет меня относиться скептично ко всем подобного рода рассуждениям, не делая исключений ни ради замечательных людей, ни ради замечательных идей. "Дмитрий, если вы не поддержите Голунова, то завтра и за вами придут!" Знаю, знаю - и пронеси эту чашу... Но вопрос не в том, придут или не придут (масштаб политрепрессий при Путине давно превзошел Брежнева, и у меня почти не осталось знакомых, хотя бы раз не усаженных в омоновскую скотовозку), - а в том, было или не было. Однако верить ментовской версии у меня оснований тоже нет. Для упрощения сошлюсь на эту публикацию "Фонтанки". "Фонтанку" делают бывшие менты, - немного циничные, но всегда пытающиеся смотреть на реальность через доказательства (хотя я бы предпочел, чтобы они смотрели через закон). Вывод "Фонтанки": дело скверно сделано и скверно преподано. Я присоединяюсь.

2. На заседании суда я видел Голунова в звериной клетке. Как, впрочем, вижу и всех остальных, кто, по закону, до решения суда является невиновным. Это унижение человека и нарушение его прав. В этом смысле сегодняшняя Россия откатилась во времена до Александра II. Доверять ни суду, ни следствию в такой стране со звериными клетками я не могу. Это касается и громких резонансных дел, и дел тех людей, о которых я ничего не знаю. В России естественное природное право на справедливый суд попрано самым бесстыдным образом: образом клетки для невиновных.

3. А дальше начинается поле для спекуляций. Возможно, в неправововой стране опера деградировали настолько, что неспособны качественно подготовить материалы для следствия. Возможно, они не могли не наделать ляпов, поскольку их принудили стряпать дело. Но в любом случае, доказательной базы в отношении Голунова я не вижу. Я вижу посаженного в клетку парня с цараминами и синяками (объясните, пожалуйста, откуда бы они вдруг взялись?) да протокол со словами про "неустановленное место" и "неустановленное лицо". Если Голунова остановили на улице для проверки - значит, на него имели информацию. Если имели информацию - значит, она должна была быть задокументирована и оформлена. Я не вижу сейчас никаких таких документов среди доступных мне. Может, увижу потом. Но сейчас точно нет.

4. Поэтому, если бы Фемидой был я, я бы прямо сейчас Голунова отпустил, взяв обязательство сотрудничать со следствием. Виновен в реальности Голунов, невиновен - неважно: нет доказательств вины. И пусть является по повестке, когда (и если) вызовут на допрос. А сейчас пусть возвращается к компьютеру, пусть пишет тексты, ведет расследования: это в интересах общества. Как в интересах общества в свое время было бы, чтобы Серебренников не сидел под домашним арестом, а ставил спектакли. Но русскому суду, похоже, странно само понятие общественного интереса - даже в тех случаях, когда оно не противоречит закону.

5. Но счастливого финала в нашей истории быть не может. Потому что огласка и резонанс привели к тому, что либо надо сажать на адов срок Голунова (я, когда узнал, какие срока могут быть даже за хранение психоактивных веществ для личного потребления, опешил), либо сажать на не менее адов срок тех, кто, получается, Голунову наркотики подкинул. Поскольку Россия - неправовое государство, и дело Голунова бьет по российскому государственному самоощущению, то сажать Голунова нельзя, поскольку посадка будет бить еще чувствительней. Но и ментов сажать нельзя, потому как это как себя высечь. К тому же тогда эти ребята могут и наговорить много всякого разного про свою рабрту.

[belkafoto.livejournal.com]

Во-вторых, следуя давней традиции замалчивания сотрудничества эмигрантов второй волны с нацистами, биография Д.П. Кончаловского 1941-1944 гг. отражена сакраментальным "он оказался на оккупированной территории".
То есть смелость издать книгу Д.П. Кончаловского присутствует, а смелости рассказать его подлинную биографию пока не хватает. Хорошо хотя бы, что не повторена выдумка все того же Андрона Кончаловского о том, что немцы посадили его двоюродного деда в концлагерь.

В связи со всем этим перевел на русский язык несколько материалов из архива оперативного штаба Розенберга. Впервые пути Д.П. Кончаловского и сотрудников оперштаба пересеклись летом 1943 года в Смоленске, когда он c их помощью отправил свою докладную записку министру восточных территорий Альфреду Розенбергу. Документ I написан одним из сотрудников оперштаба и, вероятно, прилагался к этой записке. После эвакуации Смоленска Д.П. Кончаловский перебрался в Минск и в ноябре перешел на постоянную работу в оперштаб. Документ II является его автобиографией, написанной вскоре после этого. Параллельно он написал еще несколько работ для оперштаба, в частности, характеристику перебежавшего к партизанам профессора Н.М. Никольского.
В начале 1944 года Д.П. Кончаловский принял некоторое участие в создании минского отделения Национал-социалистической трудовой партии России - карликового образования, возникшего в качестве политического крыла бригады Каминского. Его воспоминания об этом я опубликую отдельно. Но параллельно с этим Д.П. Кончаловский продолжал сотрудничать в пропагандистских структурах, документ III - одна из его публикаций того времени. Летом 1944 года минское отделение оперштаба было эвакуировано в силезский Ратибор (Рацибуж), но Д.П. Кончаловский не захотел оставаться при оперштабе и уехал в Гамбург, а потом в Берлин. Перипетиям этого переезда посвящена его переписка с одноим из руководителей оперштаба (документы IV.1-6).
Все документы публикуются на русском языке впервые.

[belkafoto.livejournal.com]

В октябре 1941 года я ожидал прихода немцев в своем загородном доме под Можайском, в 110 км к западу от Москвы. Я немедленно вступил в контакт с немцами.
В ноябре 1941 года в мое отсутствие моя семья подверглась нападению партизан, одна из моих дочерей была тяжело ранена ударом ножа в грудь. Моя жена получила легкое повреждение плеча.
22 декабря 1941 года штаб 4 танковой группы при своем отступлении из Можайска в Гжатск взял с собой меня и мою семью. С 1 апреля 1942 года я сотрудник отдела пропаганды W группы армий Центр.

[belkafoto.livejournal.com]

Дэвид Линч – один из самых аутентичных режиссеров современности, которого авторитетные источники в свое время называли «самым важным кинорежиссером нынешней эпохи» и «человеком Возрождения в современном американском независимом кино». За годы своей творческой жизни он разработал свой собственный уникальный кинематографический стиль, названный «Линчизмом». Именно это слово первым придет вам на ум при описании первой автобиографии Дэвида Линча, написанной им в соавторстве с журналисткой Кристиной Маккена. Увлекательный, завораживающий, философский и местами сюрреалистичный – рассказ о жизни маэстро похож на его фильмы. Каждая глава делится на две части – размышления Линча об одном из периодов своей жизни и взгляд со стороны на этот же период Кристины Маккены, которая также пообщалась со всеми родственниками, друзьями и коллегами режиссера. В результате перед нами предстает образ настоящего Дэвида Линча, живого человека со своими страхами и переживаниями – и вы не сможете не влюбиться в него.

[belkafoto.livejournal.com]

У Остина и Мод Линч было трое детей: отец Дэвида, Дональд, был вторым, он родился 4 декабря 1915 года в доме без водопровода и электричества. «Он жил в заброшенном месте и очень любил деревья, потому что в прериях они не росли, – рассказывал брат Дэвида, Джон. – Он не собирался становиться фермером и жить в прериях, поэтому ушел в лесоводство»[3].

Дональд Линч занимался своей дипломной работой по энтомологии в университете Дьюка в Дюрхеме, Северная Калифорния, когда в 1939 году встретился с Эдвиной Сандолм. Она работала над своим дипломом с двойной специализацией на немецком и английском языках, и их пути пересеклись во время прогулки в лесу. Девушку впечатлила учтивость молодого человека, когда тот придержал ветвь, чтобы она могла пройти. Во время Второй мировой войны оба они служили на флоте, а в 1945 году поженились в маленькой морской часовне на острове Маре, Калифорния, в двадцати трех милях севернее Сан-Франциско. Вскоре после этого Дональд получил место ученого в Министерстве сельского хозяйства США в городе Мизула, Монтана. Именно здесь он и его жена начали строить семейное гнездо.