arbeka

Мы бежали с тобою золотою порою (с)
"О. Виккер
ПОБЕГИ РОМАНОВЦЕВ
Нас, романовцев, было всего 60 человек (57 — засевших за баррикады в доме Романова и 3 — в резерве на воле). Из них в тюрьму попало 56 ч. (один — Юрий Матлахов — был убит на «Романовке» и трое товарищей из резерва были по суду оправданы).
Из этих 56 бежало с этапов и из тюрем в разное время и с разным успехом 25 человек, что составляет около 45%.
Эта внушительная цифра показывает, что для романовцев якутский вооруженный протест не был случайным эпизодом, что романовцы были в своем громадном большинстве профессиональные революционеры, которые не считали возможным терпеливо ждать, пока истечет срок их каторги, а активно стремились к тому, чтобы ускорить свое возвращение к работе, к революции.

Виккер (Кавенок) Ольга Борисовна (Голда Берковна)

http://acaraj-kut.blogspot.com/2018/03/2018_19.html

https://www.youtube.com/watch?v=dhmRGCzFnsw
https://www.youtube.com/watch?v=NAxdesGTvAQ
https://www.youtube.com/watch?v=BydJXNbhPQo

Flat | Top-Level Comments Only

From:

belkafoto.livejournal.com

Первой попыталась бежать Екатерина Ройзман, предварительно сговорившись с т.т. Бодневским и Кудриным.
Это было на станции Жигалово. Кудрин решил использовать для побега свои старые связи в этих местах. Ему не впервой было и самому уходить и другим в этом помогать. Когда партия разместилась на ночлег, Кудрин явился к Кате и велел ей быть готовой часам к 4 утра. Улеглась она в комнате, где спали и другие женщины, а конвойные поместились в комнате рядом. Всю ночь не сомкнула Катя глаз; когда рассвело, она накинула на себя шаль и, взяв для виду молочник, вышла на улицу. Конвойный пошел за ней. Дойдя до указанной ей Кудриным квартиры, она вошла туда, а конвойный остался на улице. Хозяин квартиры, армянин (он-то и должен был помочь нашим товарищам бежать), встретил ее у двери.
— Скорее, дайте мне молока, — сказала она ему.
Удивленный армянин налил ей молока. Схватив молочник, Катя выбежала и в волнении крикнула солдату:
— Несите молоко скорее, там у нас больная, я сейчас вслед за вами прибегу.
Естественный взволнованный тон Кати внушил солдату доверие, и он ушел. Тогда хозяин квартиры поднял доску крыльца, и Катя очутилась в узкой, темной и грязной яме под крыльцом. И вот лежит она там, чутко прислушиваясь, не идут ли товарищи. Лежать мучительно — ни сесть, ни повернуться, тело ноет. Прошло несколько часов. Армянин спустил ей туда еду. Подкрепившись, Катя опять стала с нетерпением ждать товарищей. Но проходят часы за часами, а их все нет. Наконец, хозяин выпустил Катю из заточения. Было уже около 10 часов вечера.
— Не, идут твои товарищи, — сказал он, — видно, не удалось им уйти от стражи.
— Тогда повезите меня одну, я заплачу, как за троих, — взмолилась Катя.
— Не повезу я тебя! Ты, оказывается, каторжная, и мне за тебя влетит.
— Как же мне сейчас быть? — в отчаянии воскликнула Катя.
— А ты вернись к себе. Я только что был на твоей квартире, там все спокойно, еще тебя не хватились.
Что было ей делать?! Измученная физически и душевно, она поплелась обратно на квартиру. Когда товарищи увидели вернувшуюся Катю, они были поражены ее видом — на лице ее можно было прочесть пережитые за день муки ожидания и разочарования.
Так кончилась эта попытка к побегу. Причиной этой неудачи, видимо, была большая настороженность конвойных по отношению к Кудрину и Бодневскому, которых они считали (и с достаточным основанием) отчаянными.

From:

belkafoto.livejournal.com

Через несколько дней после этого Бодневский на одной из остановок покончил с собой. Кто знает, не послужила ли эта неудача последним толчком к трагической гибели нашего товарища...

From:

belkafoto.livejournal.com

Следующий по времени побег был также в пути. В последнюю ночь перед прибытием в Александровскую тюрьму бежало нас трое — Макс Бройдо, Наум Каган и я. Мы не сговаривались и даже не знали друг друга — каждый из нас совершил свой побег по собственной инициативе, на свой риск и страх.
Расскажу о своем побеге.

From:

belkafoto.livejournal.com

И меня приютил в своей глазной лечебнице доктор Франк-Каменецкий. Мне дали отдельную комнату, где я лежала с завязанным глазом, так как для сиделок я была «больной». Через несколько дней комитет отправил меня в Самару, снабдив паспортом на имя какой-то офицерской вдовы. На одной из первых остановок я чуть, было, не провалилась.
Нашу партию сопровождали от Якутска, кроме офицера и конвойных, еще и унтер; он-то чаще всего приходил с нами в соприкосновение и знал нас всех наперечет. И вот, когда поезд остановился на станции Иннокентьевской, я выглянула в окно, и... о, ужас! мой унтер стоит у вагона лицом ко мне — достаточно было бы ему поднять глаза вверх, и все пошло бы прахом... К счастью, он в этот момент смотрел на кондуктора, с которым разговаривал. Я мигом опустилась на свое, место и стала ждать...
Но поезд тронулся, а унтер не пришел.
Из Самары меня направили в Сувалки, а оттуда в пограничное местечко. Там меня сдали польскому крестьянину. У него я переночевала, а наутро на меня для чего-то напялили неимоверно тяжелый плед, и мы с крестьянином двинулись к границе. Там перед нами по ложбине, по которой протекал пограничный ручеек, шагал часовой.
К тому моменту, когда он повернется к нам спиной, мы должны были быстро пересечь ручеек и взобраться на холмистый берег его. Там была Пруссия. Конечно, солдат был предупрежден и «оплачен» (вся эта переправа обходилась партии в 10 р., из них на солдата приходилось, помнится мне, рубля три), но не надо было его подводить, и мы со всех ног бросились бежать через речушку. Я задыхалась под своим нелепым пледом, крестьянин подхватил меня под руки и почти потащил за собой.