т<ак> к<ак>называемое недоносительство

[arbeka]

Таким образом, т<ак> к<ак>называемое недоносительство места тоже не имеет.

Дело в следующем.
Год тому назад, 10 Марта 1924 г<ода> была аре стована ГПУ некая гражданка Зинаида Яковлевна Гольтгоер (мать моей подруги), одинокая, немолодая женщина исключительной порядочности. Арест произошел при следующих обстоятельствах. Муж ее, бывш<ий>генерал в 1919 году эмигрировал за границу, куда через год перетянул и двоих детей, покинувших обманным способом З.Я.Гольтгоер. Последняя осталась совершенно одинокой; покинуть пределы СССР отказалась наотрез, категорически не желая пополнить ряды эмиграции, к тому же отношение ее к мужу, бывшему ее опекуну, были всегда недостаточно сильны, вследствиерасхождения во взглядах, разницы лет, его сурового х арактера и пр<очее>, чт обы принести в жертву любовь к родной стране.

(В декабре 1925 — к В. Н. Фигнер обратилась за помощью давняя подруга ее дочери, Маргарита Романовна Иогансон. <Декабрь 1925>Глубокоуважаемая Вера Николаевна!)

http://pkk.memo.ru/page%202/women.html

Comments

была внезапно арестована

[belkafoto.livejournal.com]

Оставшись одинокой, З.Я. мужественно перенесла все невзгоды, холод и голод первыхлет революции, работая и служа честно и добросовестно в Госучреждениях. Не ощущая на себе деспотическую опеку мужа, она, по ея собственному признанию, считала себя раскрепощенной, а посему и отношение ее к событиям в России были положительного характера. Естественно, как человек выросший в специфических условиях домашне го быта, она была и осталась совершенно чуждой какой-либо политике.Последнее время, до ареста, она была без работы, вследствиесо кращений, почему на настоятельныепросьбы своей сестры, живущей в Риге, приехать к ней на несколько месяцев — ответила согласием. Пол учив в феврале 1924г<ода>заграничный паспорт и все необходимые бум аги, она должна была уехать до сентября-октября в Ригу,но почти накан уне от ъезда, 10 Марта была внезапно арестована по ордеру Ленинградского Госполитуправления и заключена в Дом Предварительного заключения; причем, содержание ее под стражей сопровождалось предъявлением ст<атьи>60 Уг<оловного>Кодекса.

[belkafoto.livejournal.com]

Будучи заключена в одиночку (особый ярус) без книг, прогулок и пр<очее>(строгая изоляция) она пробыла в таковом 6 месяцев, к концу коих заболела психическим расстройством, и по настоянию врачей была переведена в общую женскую камеру, где пробыла еще около 3-х месяцев, после чего по приговору Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 12/IX
24 г<ода>, была отправлена 19 Ноября 1924г<ода>в Соловки, как приг оворенная к заключению в концлагере сроком на 3 года.Никаких конкретных обвинений ей предъявлено не было. Никакого правонарушения с ее стороны не было, даже пассивного. Уход ее мужа и затем детей ею никогда не покрывался. Достаточно сказать, что по поводу их нелегального отъезда, в свое время (21г<од>) была вызвана в ГПУ, где дала исчерпывающие показания. Таким образом, т<ак> к<ак>называемое недоносительство места тоже не имеет. Если же у З<инаиды>Я<ковлевны>и была переписка с детьми и мужем, — естес твенно не прерывать связь с людьми, с коими прошла почти вся жизнь, к тому же переписка чисто семейного характера, вполне лояльная и по с одержанию, и по способу (почтой.)

т<а>к наз<ываемая>чистка города

[belkafoto.livejournal.com]

Иными словами, — к<а>к официальной стороной дела, так и действ ительностью, арест ее и приговор ничем буквально не моти вируются и объяснены быть не могут.Остается одно предположение, а именно: в отношении ее была пре дпринята мера репрессии, как к элементу,по формальным признакам (классовое, происхождение) относимому к антисоветскому, и она механ ически вошла в число высылаемых из гор<ода>Ленинграда, после массо выхарестов весной 1924 года (т<а>к наз<ываемая>чистка города). Говорить об ее уклоне — крайне смешно. Аполитичная до мозга ко стей, изнуренная физически и морально — она не являла собой, конечно, общественноопасный элемент.Даже следственные органы в течении 9 месяцев не смоглипред ъявить ей какого-либо конкретного обвинения!Так за что?

отправилась ... за справкой

[belkafoto.livejournal.com]

«ОСОБЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ(по возможности подробнее изложить сущность дела и допроса)9-гоиюня 20 года в квартире совместного проживания с мачехой и сестрой был произведен обыск и арест. Отправлены были в П<етроградское>ЧК (Гороховая, 2), где и был произведен допрос. 18-гочисла отправили в Москву в О<собый>О<тдел> ВЧК и 9-гоиюля была выпущена из О<соб ово> О<тдел а> ВЧК на свободу и возвратилась в Лени нград по месту занимаемой службы, но так как знала, что мачеха и сестра остались в О<собом>О<тделе> ВЧК, я схлопотала себе пропуск и отпуск на 3 дня для помощи вещами и продуктами для них, по приезде в Москву отправилась в Ос<обый>От<дел>ВЧК за справкой о них, где была аре стована и отправлена в Концентрационный лагерь, где я и узнала, что я осуждена на 3 года в лагерь.Подпись З. Всеволодова»3.

за недонесение

[belkafoto.livejournal.com]

ВСЕВОЛОДОВАВанда Мартыновна, родилась в 1860-х. Вышла замуж за Михаила Всеволодова, в семье — дочери Евгения и Зинаида. Проживала с мужем в Санкт-Петербурге-Петрограде, з анималась дома шним хозяйством и воспитанием дочерей. 9 июня 1920 — арестована с дочерьми на своей квартире «за недонесение о намерении родственника уехать в Польшу».18 июня доставлена в Москву и заключена в Бутырскую тюрьму.30 июня 1920 — приговоренак 3 годам концлагеря и заключена в Новоспасский лагерь1. ВСЕВОЛОДОВАЕвгения Михайловна, родилась в 1902 (отец Всев олод Михаил, дворянин; мать, Всеволодова Ванда Мартыновна). Оконч ила гимназию, в 1920 — Екатерининский институт в Петрограде. Работ ала воспитательницей в школе. 9 июня 1920 — арестована с матерью и сестрой на своей квартире «за недонесение о намерении родственника уехать в Польшу». 18 июня доставлена в Москву и заключена в Бутырскую тюрьму.30 июня 1920 — приговорена к 3 годам концлагеря и заключена в Новоспасский лагерь2.

с непривычки его часто забывали платить

[belkafoto.livejournal.com]

Это было, когда дамы носили кринолины, красные "гарибальдийки", бархатные "зуваки", расшитые золотом. Это было, когда бальные платья, похожие на снежные горы, пестрели бантами, букетами, а чрезмерно пышные прически с диадемами в виде кокошника еще более давили женское лицо, и без того становившееся маленьким придаточком в безмерности воланов, рюшей, цветов и кружев. Все было ослепительно ярко, весело, резко красочно. На фоне этой многоцветности и сложности туалетов редко-редко темным пятном появлялась в московских гостиных - "стрижка", новая женщина: она в черном платье, с обрезанными волосами, иногда в синих очках, но еще в кринолине.

Я совсем девочка. Ношу "косички", завязанные бантиками, провожу время "наверху" с гувернанткой и зубрю грамматику Ноэль и Шанталь... Это было особенное время.

Шла первая великая перестройка русской жизни, и хотя мы, дети, были отделены от кипучей действительности и возрастом, и плотными стенами детских, все же мы жили в то время и прошли через его влияние. Отовсюду, из всякой, казалось, щели врывались в нашу детскую жизнь новые мысли, новые слова. От них не уберегали никакие запреты, никакие предосторожности; они лились волшебным потоком, пугали, манили, радовали. Едва-едва замер страх перед "безумным" актом освобождения крестьян... Появились мировые судьи, казавшиеся "консерваторам" чуть не страшнее эмансипации. Дерзили лакеи, хихикали без церемонии горничные, требовали уплаты жалованья - с непривычки его часто забывали платить - и за всякий ответный на дерзость пинок "хамы" тащили господ к "мировому". Мировые судьи казались мне полубогами...

http://www.a-z.ru/women/texts/golshr.htm

На другой день я украла папироску

[belkafoto.livejournal.com]

- Ваша пресловутая женственность - чушь, - кричал Похвистнев.

Именно в этой непонятности было для меня какое-то магическое очарование - слышался призыв, тянуло вдаль... Когда же я в первый раз услышала: "Бога нет", я почувствовала, что у меня не хватает дыхания от восторга перед смелостью, перед геройством человека, осмелившегося вслух сказать такую страшную вещь. На другой день я украла папироску и накурилась до тошноты.

http://www.a-z.ru/women/texts/golshr.htm

[belkafoto.livejournal.com]

Однако чеховская дневниковая запись 1897 года показывает, как высоко Антон ценил Лескова: «Такие писатели, как Н. С. Лесков <…> не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все — евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее форм, ее юмора…» А любимая присказка Лескова — «вы наступили на мою самую любимую мозоль» — нашла себе место в чеховской «Чайке».

[belkafoto.livejournal.com]

В Мелихово снова начала наведываться Ольга Кундасова — Павел Егорович даже записал у себя: «живет у нас». Антон пожаловался на нее Суворину: «В большой дозе эта особа — покорно благодарю! Легче таскать из глубокого колодезя воду, чем беседовать с ней». Остаток лета астрономка провела у сестры в Батуме, в двух тысячах верстах от Мелихова. Впрочем, Антон стал с ней мягче, что она сама признала еще в прошедшем апреле: «Поражаюсь многим, что обнаруживается Вами за последнее время по отношению ко мне, поражаюсь потому, что я сама в настоящее время — почва каменистая, а было время, когда я была почвой доброй. (Прошу при чтении этого места письма не предаваться порнографическим соображениям, столь свойственным Вам.)»

[belkafoto.livejournal.com]

Чеховские раздумья над новой пьесой были прерваны известием о попытке самоубийства, и это происшествие будет вплетено в ее сюжет. В то время Левитан жил между Петербургом и Москвой в имении Горки, у любовницы Анны Турчаниновой. Как и Софья Кувшинникова, она была замужем и старше Левитана на 10 лет. У нее было три дочери, и по крайней мере одну из них он успел соблазнить. С Анной у него произошла размолвка; 21 июня он достал револьвер и выстрелил себе в голову.

[belkafoto.livejournal.com]

Пятого июля, никому не сказав, куда едет, Антон отправился в Горки к Левитану. Оттуда он сообщил Лейкину о том, что «очутился на берегу одного из озер в 70–90 верстах от станции Бологое» и пробудет там дней десять. Суворину он написал, что был вызван к больному в имение Турчаниновой: «Местность болотистая. Пахнет половцами и печенегами».

[belkafoto.livejournal.com]

Как мы купили дом с солнечными панелями, и что из этого вышло


Одним дождливым днём в прошлом году (редкое явление) мы с моим мужем Алексом отправились в поездку, закончившуюся наиболее интересной и обескураживающей покупкой в нашей жизни. Мы купили бунгало кремового цвета, требующее ремонта, построенное в 1924 году, и расположенное в нескольких кварталах от того дома в Санта-Барбаре, Калифорния, где мы снимали своё жильё. Но непритязательный вид дома с улицы с лихвой компенсировался его очарованием и удобством: встроенные в стену классические серванты в столовой; то, как свет струился сквозь большое количество окон; двор, обнесённый забором, где мог бы резвиться наш лохматый пёс. Заплесневевший линолеум в ванной комнате будет легко оторвать. Душевую лейку, которая по непонятной причине свисает над мойкой в кухне, легко будет снять. Местоположение было очень соблазнительным, как и тот факт, что красная скатная крыша гаража на две машины была оснащена 17-ю солнечными панелями. Мы готовы были внести свою долю в поддержку планеты.

[belkafoto.livejournal.com]

Отношения Чехова с Ликой стали столь же непринужденными, сколь и его шутливый роман с Сашей Селивановой. Однако жизнь он вел «воздержную», о чем было сказано в письме к Суворину от 10 ноября: «Я боюсь жены и семейных порядков, которые стеснят меня и в представлении как-то не вяжутся с моею беспорядочностью, но все же это лучше, чем болтаться в море житейском и штормовать в утлой ладье распутства. Да уже я и не люблю любовниц и по отношению к ним мало-помалу становлюсь импотентом».

[belkafoto.livejournal.com]

Другие тоже нуждались в поддержке Антона. Ему снова пришлось хлопотать перед Сувориным за Мишу. Тот и сам обращался к нему с просьбой о переводе в Ярославль, но сделал это довольно бестактно, так что брату пришлось за него извиняться. Суворин пошел в министерство и добился для Миши должности начальника второго отделения ярославской казенной палаты, о чем сообщил Антону телеграммой, прибавив: «Скажите merci, ангел мой». Из Углича Миша уезжал не один. Там он встретил и полюбил Ольгу Владыкину, служившую гувернанткой у богатого заводчика. Ольга приняла предложение Миши, хотя ее задело, что он объявил о помолвке лишь после того, как получил благословение Антона.

[belkafoto.livejournal.com]

Лишь Яворская оставила их без внимания. Весь январь она писала ему нежные записочки и встречалась с ним за чаем у Суворина и наедине. К тому времени она оставила театр Корша, а также его постель и теперь старалась угодить петербургским театралам.

[belkafoto.livejournal.com]

Свое беглое перо он сменил на пишущую машинку, стал домоседом и закруглил свой последний роман с Людмилой Озеровой, которая шумным успехом в «Ганнеле» Гауптмана и не менее шумным провалом в «Коварстве и любви» Шиллера заинтересовала Чехова. Той зимой Потапенко представил Озерову Антону, а к осени актриса перешла от одного писателя к другому.

[belkafoto.livejournal.com]

Елена Шаврова, которую Антон уже шесть лет игриво наставлял в литературном ремесле, теперь жила в Петербурге на положении законной жены тайного советника Юста.

[belkafoto.livejournal.com]

Суворин обсуждал с Толстым преимущества мгновенной смерти и тоже сделал запись в дневнике: «Смерть сына прошлой весною. Сначала графиня болела, потом он. У него камни в печени, и он страшно страдает…» У Чехова впечатление от Толстого осталось более благоприятное. Однако визит имел неожиданные последствия, о которых Антон и не догадывался: он вызвал сильное волнение в душе Татьяны Толстой, и впоследствии ей пришлось бороться со своим чувством.

[belkafoto.livejournal.com]

Лика в то время была в Москве. Антон сохранил в своем архиве ее записку, нацарапанную карандашом на листке из школьной тетради: «Приходите, но через 10–15 минут. Очень щислива». В последующие месяцы их длительный роман пережил самую бурную стадию[345]. Ни Потапенко, ни чеховских театральных подруг поблизости не было, и впервые за шесть лет знакомства Лика и Антон почувствовали особую близость — теперь их связали взаимное сочувствие, одиночество и горечь пережитого.

[belkafoto.livejournal.com]

Взаимное подтрунивание продолжилось. Шавровой уже казалось, что роман с дорогим «мэтром» вот-вот станет реальностью. Послав ему рассказ «Бабье лето», она надписала его: «А mon cher maitre в знак глубокого почтения, признательности и других более теплых чувств…»

Между тем Антон и не ведал, что не так уж далеко от него, в имении Ясная Поляна, дочь Толстого Татьяна 19 апреля записала в дневнике сокровенные мысли: «Папа сегодня читал новый рассказ Чехова „Дом с мезонином“. И мне было неприятно, что я чуяла в нем действительность и что героиня его 17-летняя девочка. Вот Чехов — это человек, к которому я могла бы дико привязаться. Мне с первой встречи никогда никто так в душу не проникал. Я ходила в воскресенье к Петровским, чтобы видеть его портрет. А его я видела только два раза в жизни»[349].

[belkafoto.livejournal.com]

Татьяна поделилась переживаниями с матерью. Графиня, забыв о том, что сама родом из семьи врача и теперь жена борца за равноправие сословий, возразила, что Чехов слишком беден и незнатен, чтобы годиться ей в мужья. Татьяна расспрашивала об Антоне общих друзей. «Скажите, он очень избалован? Женщинами?» — пытала она М. Меньшикова[350], а самого Чехова настойчиво зазывала в гости. Однако обескураживающее мнение матери и отсутствие интереса со стороны Антона привели к тому, что она увлеклась женатым человеком, Сухотиным, и впоследствии стала его женой.

[belkafoto.livejournal.com]

он совсем позабыл о Лике. Та послала ему в Москву сердитую записку, недовольная тем, что 30 мая он проехал мимо Подольска и не взял ее с собой в гостиницу «Дрезден»: «Очень любезно с Вашей стороны, Антон Павлович, прислать карточку и дать знать, что Вы проехали мимо! <…> То, что Вы остановились у Суворина в номере, совершенно неинтересно, так как не могу же я зайти к незнакомому для меня человеку!» Антон ответил, что этого письма он не получал (хотя в конце года оно было аккуратно помещено в архив), и уговаривал ее приехать в гости «так, чтобы вместе поехать в Москву 15-16-го и пообедать там». Лика сменила гнев на милость и согласилась встретиться с ним в московском поезде. Но они опять разминулись, и она снова засыпала его упреками. От Антона последовало еще одно приглашение в Москву, хотя он ясно дал понять, что едет туда на прием к глазному врачу. Неудобное расписание поездов, как и распутица на дорогах, оказалось достаточно серьезным поводом к тому, чтобы взаимные симпатии снова перешли в упреки и насмешки.

На подтрунивания Антона Лика реагировала раздраженно, и тот в утешение ей перенес на день поездку в Москву и договорился о встрече за завтраком у Гольцева в «Русской мысли». Теперь Виктору Гольцеву суждено было сыграть ту же роль в отношениях Антона и Лики, что и Потапенко. Как и Елена Шаврова для Чехова, он стал для Лики запасным вариантом. Следующее письмо Антона к Лике содержит многозначительную ремарку, вполне подходящую к его отношениям с обеими женщинами: «Я свои дела не умею завязывать и развязывать, как не умею завязывать галстук». Впрочем, завязки и развязки романов давались Чехову непросто не только в жизни, но и в литературе.

[belkafoto.livejournal.com]

Глазной врач помог ему избавиться от головных болей: оказалось, что правый глаз у него близорукий, а левый — дальнозоркий; это и послужило причиной прошлогодней невралгии. Антону было прописано пенсне, которое стало завершающим штрихом его внешности. Прочие предписания — лечение электричеством, мышьяк и морские купания — он игнорировал.

[belkafoto.livejournal.com]

Лишь кузену Георгию Антон написал в Таганрог: «Встретил знакомых, таких же праздных, как и я». О встрече в Кисловодске сохранила воспоминания Клеопатра Каратыгина: «Жара и духота были адские <…> даже Чехов сомлел!» Растаяв от жары, Антон дал уговорить себя сделать групповой фотоснимок. Облегчение ему принес поход на гору Бермамут, где он охотился на кабанов с доктором Оболонским — в следующий раз Чехов увидит его после рокового легочного кровотечения. Гора Бермамут была прекрасным местом для охотников и альпинистов, однако осмотрительный врач не отправил бы туда с ночевкой туберкулезного больного. Путеводители того времени предупреждали: «Бермамут (8559 футов над уровнем моря) отстоит от Кисловодска в 32 с половиной верстах <…> Бермамут представляет из себя почти голую скалу, на которой большею частью бывают ветры, дующие от эльбрусских снегов. На Бермамуте имеются развалины татарской сакли, где, однако, нельзя укрыться от дождя и ветра <…> На Бермамут ездят любоваться восходом солнца на Эльбрусе. <…> На Бермамуте всегда холодно и уже в августе выпадает снег, а температура падает на несколько градусов ниже нуля. <…> Северо-восточные ветры, преобладающие в это время, у Бермамута нередко усиливаются до степени урагана <…> Особенно важно не простудить живота: для этого необходимо обертывать его шерстяным широким кушаком…»[356]

Можно не сомневаться в том, что путешествие на гору Бермамут укоротило жизнь Антону Чехову.

[belkafoto.livejournal.com]

Дневник Суворина передает, возможно, то, о чем он сплетничал Чехову, который по- прежнему интересовался обеими дамами:

«5 августа. <…> Была Т. Л. Щепкина-Куперник и в слезах рассказывала о неблагодарности Яворской. За завтраком, где была Яворская с мужем Барятинским и Яковлева, разговор зашел о том прошлом этих двух дам, о котором столько болтали. „Нет дыму без огня“, — сказала Татьяна Львовна <…. После завтрака Яворская-Барятинская накинулась на Щепкину, при горничной, впрочем, на французском языке, упрекая ее в болтовне и т. д. <…> „С мужем истерика“, — сказала она. <…> „Он тебя больше видеть не хочет, и ты должна сейчас же уехать“. — „Но я в блузе, позволь мне переодеться“. — „Переодеться можешь“, — сказала княгиня. И Щепкина уехала не простившись. Она взяла у меня 500 руб. и собирается ехать слушать лекции в Женеву или Лозанну. Огорчена она очень».

[belkafoto.livejournal.com]

Неделю спустя в Мелихове снова появилась Лика. Что бы ни произошло в августе того года, ее чувства к Антону стали прохладнее. Писать Антону она перестала, а в гости приехала в сопровождении кавалера, на этот раз флейтиста Иваненко. В тот день в Мелихове был траур: от заворота кишок умерла Дуня, самая красивая и умная девушка в деревне. Похоронили ее на церковном дворе. Лика же, как только на дом Чеховых опускалось несчастье или просто начиналась неразбериха, всегда обращалась в бегство. На следующий день она уехала нее с тем же Иваненко и не показывалась месяц, пока Антон не позвал ее письмом.

[belkafoto.livejournal.com]

В столь мрачном окружении (как и в 1889 году, после смерти Николая), Антону захотелось плотских наслаждений. До нас дошли интригующие фрагменты его переписки с Потапенко. В первой записке Потапенко читаем: «Спасибо, но увы! Не могу!» Во второй есть следующая строчка: «Известную артистку уступаю тебе полностью». Таким образом, от Потапенко официально перешла в руки Антону Людмила Озерова. Однако не только к ней проявил Антон интерес; была еще актриса Дарья Мусина-Пушкина, с которой он был близок пять лет назад: она с готовностью отозвалась на его призыв.

[belkafoto.livejournal.com]

Антон спал, а в это же время не могла сомкнуть глаз Лидия Авилова. В отличие от Лики, у нее и в мыслях не было, что ее личная жизнь будет выставлена на всеобщее обозрение. Придя же на премьеру «Чайки», она увидела, как Нина дарит Тригорину медальон с зашифрованной гравировкой: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». На этот раз за указанными томом и страницей скрывался обещанный ответ Антона. Вернувшись домой, она напрасно искала это послание в его книгах. И лишь под утро ей пришло в голову, что он мог зашифровать фразу из ее собственного рассказа. Она раскрыла указанную страницу, нашла прозвучавшие со сцены номера строк: «Молодым девицам бывать в маскарадах не полагается»[365]. После столь безнадежного ответа ей только и оставалось, что снова лечь в постель.

[belkafoto.livejournal.com]

приглашение Лики Мизиновой было более привлекательным: «Приезжайте в Москву со скорым поездом — в нем есть ресторан и можно всю дорогу есть! <…> Видела Гольцева, он мне торжественно объявил, что у него родился незаконный сын — Борис! Он счастлив, по-видимому, что еще может быть отцом только что появившегося младенца! Хотя и ломается немного, говоря, что он уже стар и т. д. Вот бы „некоторым“ поучиться! <…>Я каждый день вычеркиваю в календаре, и до моего блаженства остается 310 дней!»

Письмо прозвучало Антону предупреждением. О ребенке Гольцева, рожденного от служащей конторы «Русской мысли», судачила вся Москва. Антон даже позавидовал Гольцеву: «Ибо в его годы я уже буду не способен», — признался он Вл. Немировичу-Данченко. Лика упомянула Гольцева (как и Левитана пять лет назад, а потом Потапенко) отнюдь не случайно. Не было обмолвкой и слово «некоторые». И разве «блаженство» есть нечто иное, чем дата свадьбы или, по крайней мере, помолвки? От этого слова Антон снова отпрянул и ответил Лике так же жестоко, как делал это всегда, когда она открыто заявляла о своих чувствах: «Милая Лика, Вы пишете, что час блаженства наступит через 310 дней… Очень рад, но нельзя ли это блаженство отсрочить еще на два-три года? Мне так страшно! При сем посылаю Вам проект жетона, который я хочу поднести Вам. Если понравится, то напишите, и я тогда закажу у Хлебникова».

На жетоне было написано: «Каталог пиесам членов общества русских драматических писателей. Издание 1890 г. Страница 73-я, Строка 1-я». Лика расшифровала название: «Игнаша-дурачок, или Нечаянное сумасшествие». Имя Потапенко, отца ее ребенка, сейчас ей совсем не хотелось вспоминать. Надежды на «блаженство» рухнули: «Я так подозреваю, что просто Вы боитесь, что Софья Петровна [Кувшинникова] окажется права, поэтому вы надеетесь, что у меня не хватит терпения дожидаться Вас три года, и предлагаете это. Я, по не зависящим от меня обстоятельствам, застряла в Тверской губернии и раньше середины будущей недели не надеюсь быть в Москве. Здесь настоящая зима, но несмотря на это, 100 таксов не замерзли и шлют Вам свой поклон. Жетон мне нравится, но я думаю, что по свойственной Вам жадности Вы никогда мне его не подарите. Он мне нравится во всех отношениях и по своей назидательности, а главное, меня умиляет Ваше расположение и любовь к „Вашим друзьям“. Это прямо трогательно. <…> Вы пишете возмутительные письма в три строчки — это эгоизм и лень отвратительные! Точно Вы не знаете, что Ваши письма я собираю, чтобы потом продать и этим обеспечить себе старость! А Сапер [прозвище В. Голъцева] очень хороший человек, право! Он лучше Вас и лучше относится к людям, чем Вы! <…> Мне надо Вас видеть по делу, и я Вас долго не задержу. Остановиться можете у меня без страха. Я уже потому не позволю себе вольностей, что боюсь убедиться в том, что блаженству не бывать никогда. <…> До свиданья. Отвергнутая Вами два раза Ар[иадна] , т. е. Л. Мизинова. <…> Да, здесь все говорят, что и „Чайка“ тоже заимствована из моей жизни, и еще, что Вы хорошо отделали еще кого-то!» Ответив Антону, Лика вернулась к бабушке и Христине.

[belkafoto.livejournal.com]

Лика, приехав в Москву, провела у Антона весь день. Он прописал ей успокоительное. После ее ухода, в семь часов вечера, к нему приехала с рукописью Елена Шаврова. Они с Антоном рассуждали о жизни в Италии. То, что должно было случиться, случилось по прошествии семи библейских лет, в гостиничном номере «Большой Московской». «Дорогой мэтр» превратился в «интригана». Когда Елена пришла в себя и решила узнать, который час, оказалось, что у Антона остановились часы. Шаврова вернулась к ожидавшей ее в экипаже и насквозь продрогшей спутнице: время было за полночь. Весь этот год сломавшиеся часы — что станет одним из мотивов «Трех сестер» — вносили сумятицу в жизнь Антона. Теперь же его закрутило в вихре чувств. Следующее письмо Шавровой к Чехову было украшено нарисованным от руки чертом в алом фраке. Она написала о том, что слава ей нужна больше, чем любовь, и пообещала в следующий раз приехать с верными часами.

[belkafoto.livejournal.com]

С Шавровой Антон поступил точно так же, как с Ликой: иронизируя по поводу ее кавалеров, настоящих или мнимых, он словно искал повода к разрыву отношений. Всего нескольких недель близости с женщиной было достаточно, чтобы Антон почувствовал непреодолимое желание дразнить ее, уклоняться от встреч и даже отталкивать от себя.

[belkafoto.livejournal.com]

Чехов бежал в Москву. Две недели прошли как в угаре — не без участия Людмилы Озеровой, которая накануне писала ему: «Многоуважаемый, очень, очень хороший Антон Павлович, Вы, вероятно, забыли ее, и она понимает, что не имеет никакого права, но просит, просит Вас непременно навестить ее, как только приедете в Москву. Самая маленькая Чайка».

Однако первый вечер встречи не задался. Девятого февраля Людмила упрекала его: «А может быть, я не виновата, а вспомнили Вы другую, любимую, и оттого я Вам сделалась так противна и презренна. А в такую ненастную ночь маленькая птичка одна в слезах забьется куда-нибудь на деревцо, а мысленно будет близко, близко возле Вас. Ваша Маленькая королева в изгнании. <…> P. S. Приходите непременно завтра к 7 ч.»

Когда Антон собрался в Серпухов на спектакль Шавровой, Людмила вызвалась проводить его и доехала с ним в поезде до Царицына. Оказавшись в объятиях Антона, она перестала привлекать его. Спустя два дня он сообщал Суворину: «У меня бывает… кто? Как бы Вы думали? — Озерова, знаменитая Озерова-Ганнеле. Придет, сядет с ногами на диван и глядит в сторону; потом, уходя домой, надевает свою кофточку и свои поношенные калоши с неловкостью девочки, которая стыдится своей бедности. Это маленькая королева в изгнании».

В дневнике Чехов характеризует Озерову иначе: «Актриса, воображающая себя великой, необразованная и немножко вульгарная». Ее же охватили совсем иные чувства: «Глубокоуважаемый Антон Павлович, вернулась! Москва пуста и безлюдна. И не сомневаюсь, что Вы глубоко презираете меня. Но среди мрака, меня окружавшего, Ваши добрые, простые, ласковые слова глубоко, глубоко запали мне в душу, и эти полтора года невольно мечтала я, — как увижу Вас, как отдам Вам всю свою больную, оскорбленную душу и как Вы все поймете, рассудите, утешите и успокоите <…> Первую ночь, как Вы уехали, сильно заболела я простудой, и последний день масленицы провела одна больная, так что даже зернышек не клюю и жду не дождусь, когда это прилетит ко мне самая маленькая беленькая птичка — сгораю желанием поскорей приласкать ее».

[belkafoto.livejournal.com]

Проведя в Москве несколько беспокойных ночей, 22 февраля Чехов вместе с Озеровой отправился в Серпухов на спектакль Шавровой и ее труппы. Костюмы шились в Париже, бриллианты были настоящие, актеры играли недурно, но выручить для новой школы удалось лишь сто один рубль. После спектакля Антон добрался до Мелихова лишь в два часа ночи и весь следующий день проспал как убитый.

[belkafoto.livejournal.com]

Елена Шаврова, в надежде вновь увидеть своего «интригана», решила устроить в Серпухове еще один спектакль и лишь потом вернуться в Петербург добродетельной женой. Людмила Озерова между тем все не уезжала из Москвы. Чем откровеннее становилось нежелание Антона жениться на ней (будто бы из-за отсутствия приданого), тем ярче разгоралась ее страсть. Двадцать шестого февраля она писала ему: «Все мои вещи, а именно: розовая кофточка, тапочки, платочек и т. д., а также Неглинная, Тверская, Московская городская дума и пр. просят Вам кланяться, нетерпеливо ждут Вашего приезда и тоже очень, очень без Вас скучают. Сообщаю Вам по секрету, что они очень Вас ревнуют не только к Петербургу, Серпухову и Лопасне, но даже к воздуху, а также несказанно меня опечалило то, что Вы любите и хотите денег… но, быть может, они нужны Вам на что-нибудь хорошее».

[belkafoto.livejournal.com]

Собираясь в Петербург, Антон известил Шаврову: «Многоуважаемая коллега! Интриган приедет в Москву 4-го марта в полдень на поезде № 14 — это по всей вероятности. Если Вы еще не уехали, то телеграфируйте мне лишь одно слово: „дома“. <…> Если же Вы согласны позавтракать со мной в „Славянском базаре“ (в час дня), то вместо „дома“ — напишите: „согласна“. Телеграфист может подумать, что я предложил Вам руку и сердце, но что нам до мнения света!!! Приеду я на один день, спешно».

Елена получила письмо 4 марта — отвечать было поздно. Она искала Антона в «Большой Московской», в «Славянском базаре», оставляла записки в «Русской мысли», но он был неуловим, как метеор. В одной из записок, полной глубокого отчаяния, она умоляла его увидеться с ней в Петербурге. Однако в тот самый вечер Антон приник стетоскопом к груди Левитана.

[belkafoto.livejournal.com]

Девятнадцатого марта, когда в Лопасне появились первые скворцы, Антон начал кашлять кровью. На следующий день в Москву приехал Суворин и поселился в «Славянском базаре». Двадцать второго марта Антон занял номер в «Большой Московской», а вечером пошел обедать с Сувориным в «Эрмитаже». В ресторане, не успев притронуться к еде, он вдруг прижал ко рту салфетку и указал на ведерко со льдом: из горла его потоком хлынула кровь.

[belkafoto.livejournal.com]

Елена Шаврова, напротив, засыпала своего дорогого мэтра письмами. Она желала взять здоровья «у глупых, равнодушных и тупых людей» и прислать его Чехову; обещала крепко расцеловать профессора Остроумова, если тот вылечит Антона; пересказывала виденную ею французскую пьесу «L'evasion», в которой замужняя женщина счастлива тем, что изменяет супругу, и звучат слова «доктора не должны болеть». Она намекала на то, что Чехов по-прежнему может быть ее «интриганом». «Чем мы рискуем? Я скажу Вам, когда мы увидимся. Только не надо, чтобы про это знал Толстой». Лишь одна просьба была у нее к Антону: «Прошу Вас, рвите мои письма на мелкие клочки (ревнивые люди опасны); я не хочу, чтобы это сделал кто-нибудь другой»[584]. (Антон ее не послушался.)

[belkafoto.livejournal.com]

Заболев, Антон решил, что теперь он никому ничего не должен и имеет полное право отправиться в путешествие. Суворину он признался: «Теперь за меня ни одна дура не пойдет, так как я сильно скомпрометировал себя тем, что лежал в клинике». Из Курмажера, курорта для туберкулезников, к нему 5 мая воззвал Левитан: «Что с тобой, неужели в самом деле болезнь легких?! <…> Сделай все возможное, поезжай на кумыс, лето прекрасно в России, а на зиму поедем на юг, даже в Nervi, вместе мы скучать не будем. Не нужно ли денег?»

Из Наугейма, где Левитан брал лечебные ванны, он снова писал Антону 29 мая: «Крови больше нет? Не совокупляйся часто. Как хорошо приучить себя к отсутствию женщин. Только во сне их видеть много питательнее (я не говорю о поллюциях). <…> И если Лика у тебя, поцелуй ее в сахарные уста, отнюдь не больше»[392].

[belkafoto.livejournal.com]

Однако Антон решил развязаться с подругами. Еще будучи в клинике, он скрыл от врачей один симптом, о котором сообщил 1 апреля Суворину: «у меня иногда по вечерам бывает импотенция». Одной из первых отставку получила Елена Шаврова: 28 мая Чехов назначил ей встречу в Москве, однако письмо его запоздало. (В Москву он приехал с Ликой.) В поисках Антона Елена повсюду рассылала телеграммы и целый вечер провела на Курском вокзале, пытаясь перехватить его по дороге в Мелихово. «Судьба несправедлива, почта неисправна, а Вы неуловимы», — жаловалась она в письме Антону перед отъездом на Кавказ, где все еще надеялась повстречаться с ним.

[belkafoto.livejournal.com]

Антон обратился к Людмиле Озеровой с просьбой сыграть 4 июня в клинике доктора Яковенко ее любимую роль, Ганнеле в одноименной пьесе Гауптмана. (Церковь запретила ставить пьесу на императорской сцене, и она шла лишь в частных театрах.) Озерова пожелала иметь музыкальное сопровождение и декорации только по своему выбору. Тогда Антон передал ее роль Ольге, младшей сестре Елены Шавровой. «Маленькая королева в изгнании» в результате потеряла не только роль, но и любовника. В начале мая она намекнула в письме, что если Антон похлопочет о ее карьере, то она откажется от предложенного ей ангажемента в Варшаве. Но уже 14 мая, вне себя от неожиданного отказа Антона иметь с ней отношения не только как с актрисой, но и как с женщиной, она писала ему: «Как я жива осталась, Антон Павлович, прочитав Ваше письмо! Теперь порвана и последняя нить, державшая меня в этом мире. Прощайте»[393].

оскверняю твое девственное ложе

[belkafoto.livejournal.com]

Неделей раньше Чехов ездил проведать Левитана, гостившего у Саввы Морозова. Купеческая роскошь усадьбы повергла его в тоску, и он удрал в Мелихово, прихватив по дороге Лику. Та писала Маше в Крым: «21 июня 1897. Вот уже второй раз в июне я оскверняю твое девственное ложе своим грешным телом. Как приятно спать на твоей кровати с сознанием, что это запретный плод и вкушать его можно только украдкой. Я не поехала в Крым, потому что сижу без гроша. <…> Антон Павлович ничего себе. <…> Настроение его ничего, капризничает за обедом сравнительно не много. <…> Завела ли интрижку с кем?»

[belkafoto.livejournal.com]

Первого августа Лика послала Антону из Покровского одно из самых длинных из когда-либо написанных ею писем:

«Вы меня напугали, сказав на вокзале, что скоро уедете! Правда это или нет? Я должна же Вас видеть перед отъездом! Должна наглядеться на Вас и наслушаться Вас на целый год! Что же будет со мной, если я уже не застану Вас, вернувшись? <…> Здесь очень хорошо. Все-таки я привыкла с детства и к дому, и саду, и здесь я чувствую себя другим человеком совершенно. Точно нескольких последних лет жизни не существовало и ко мне вернулась прежняя „Reinheit“[395], которую Вы так цените в женщинах или, вернее, в девушках! (?) <…> Вы и представить себе не можете, какие хорошие нежные чувства я к Вам питаю! Это „настоящий“ факт. Но не вздумайте испугаться и начать меня избегать, как Похлебину. Я не в счет и „hors concours“![396] <…> Если бы у меня были две, три тысячи, я поехала бы с Вами за границу и уверена, что не помешала бы Вам ни в чем! <…> Право, я заслуживаю с Вашей стороны немного большего, чем то шуточно-насмешливое отношение, какое получаю. Если бы Вы знали, как мне иногда не до шуток. Ну, до свиданья. Это письмо разорвите и не показывайте Маше».

Это письмо Маша аккуратно подшила в чеховский архив.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако деньги Антон принял только от Суворина и 31 августа в восемь часов утра покинул Мелихово. Ольга Кундасова помахала ему вслед. Маша довезла брата до Москвы, где его перехватила Лика, заранее упредившая запиской: «Заеду за Вами в 9 часов или 9 1/2 я думаю, что для ужина не поздно. Очень хочу и надо Вас видеть. Куда это Вы едете? Уже за границу?» На следующий день Антон выехал в Биарриц, в последний раз повидавшись с Ликой. Об этой встрече ни он, ни она никогда больше не упоминали.