в тюрьму, как

[arbeka]

в тюрьму, как на курорт

Хорошие воспоминания перечитываю. Без чернухи, без патоки. Детали замечательные.
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2015/9/ya-s-mertvymi-ne-razvozhus.html#_ftn4
....................

"Бедный, наивный Б. К. собирался в тюрьму, как на курорт, он уложил и бритву, и одеколон, и зеркальце, белье, халат, подушку, одеяло, хотел взять мою фотографию, но гепеушник сказал: не берите, мы много их взяли."
..................
"А 12 декабря 1967 года Н. Я. писала А. К. Гладкову: «Таточку Лившиц я люблю. (Ее почему-то не любила Анна Андреевна; в частности, за то, что там сломался ее муж; но за это грех ненавидеть жену, да и самого человека.) Это трогательная красотка,..."
...............
"Эта книга, написанная в 33-м году, по существу — плод безработицы. То ли бумаги не было, то ли сорвался договор на перевод, но мы очутились совсем без денег. В таких случаях, если я спрашивала, как же нам жить? Б. К. отвечал: «Как хочешь. Я воровать не пойду!» И тут выпутываться предоставлялось мне целиком: я проживала бижу [35], подаренные мне родителями, закладывала вещи в ломбарде и, главное, поступала на работу, а Бен писал свою книгу, так сказать, в кредит. При таких обстоятельствах родилась и «Антология французской поэзии» [36]. Бен написал ее тоже без договора. А когда появлялся наконец желанный договор, мне приходилось совсем худо."

Comments

в селе Медведь

[belkafoto.livejournal.com]

Бенеди́кт Константи́нович Ли́вшиц (первоначально Бенедикт На́хманович, в быту Нау́мович; 25 декабря 1886 [6 января 1887], Одесса — 21 сентября 1938, Ленинград) — русский поэт, переводчик и исследователь футуризма.

проходил службу в селе Медведь

25 октября 1937 г. арестован; обвинение было предъявлено по статьям 58-8 и 58-11 «за участие в антисоветской право-троцкистской террористической и диверсионно-вредительской организации»[9].

20 сентября 1938 г. приговорён к расстрелу[10].

21 сентября 1938 года расстрелян по ленинградскому «писательскому делу» вместе с писателями и поэтами Юрием Юркуном, С. М. Дагаевым, Валентином Стеничем и В. А. Зоргенфреем.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда приходила полоса «prosperity» [37], он очень «задавался». Я не держала его на строгом ошейнике. В очень многом я уступала ему — отдавала лучший кусочек, более удобное ложе: для него это было важно, а я была на много лет моложе его, спалось мне отлично везде, к еде относилась безразлично, так что мои «жертвы» ничего мне не стоили.

Хотел ли Бен ребенка? Да. Любил ли его? Да, любил, но какой-то странной, я сказала бы, чувственной любовью. Мальчик был красивый, аппетитный, отцу приятно было потискать его не без сладострастия. Но никогда он не гулял с ним, не занимался, ни разу не был в школе.

лошади от этого худеют

[belkafoto.livejournal.com]

Мандельштамы в сезон 24 — 25 года жили на Морской против Кирхи (ныне дворец Связи) [92] у Марадудиных (она — чтица, он — букинист) [93]. Мы с Мандельштамами часто ездили на извозчике друг к другу в гости, почему-то преимущественно по ночам, а я даже кота с собой возила, чтобы он не скучал. Извозчики ругались, говорили, что лошади от этого худеют.

В спальне умирала жена

[belkafoto.livejournal.com]

Евгений в это время был арестован, но — о, блаженные времена неслыханного либерализма — ему заменили на время болезни жены сидение в тюрьме домашним арестом. В спальне умирала жена, а в передней сидел солдат с ружьем — стерег мужа.

Мы были хорошо знакомы

[belkafoto.livejournal.com]

«Не идите за нами и не подходите к окну», — приказали мне. Его увели по черному ходу. И только тогда я заплакала.

На следующий день я, с той же наивностью, с какой Б К. укладывал свой чемодан, пошла в Союз. На лестнице я встретила Хаскина — директора Литфонда. Мы были хорошо знакомы, жили на одной даче! Дети наши дружили. Я сказала ему о том, что случилось, он тут же сделал шаг назад, лицо его мгновенно стало каменным, таким брезгливо враждебным, что я тут же повернулась и переступила порог Союза писателей только через 20 лет — после реабилитации Б. К. Назавтра я получила из Литфонда письмо следующего содержания: «Лившиц! (не Е. К., не «тов.», не «граж.», а просто Лившиц!) Немедленно верните пропуск в лечебный отдел Литфонда!»

И мы бродили молчаливыми тенями

[belkafoto.livejournal.com]

Единственно, что допускалось, — раз в месяц передать деньги и справиться у прокурора. И даже это было очень нелегко. Деньги принимались в определенное число, в день, назначенный для каждой буквы алфавита. Составлялись списки, надо было ходить на перекличку, отмечаться. Как и всегда, при таком порядке, списками этими завладевали наиболее энергичные, физически сильные (теперь таких называют пробивными) и беспощадные люди. Раз в неделю надо было ходить отмечаться, в последние дни перед твоей буквой — отмечаться два раза, утром и вечером, а накануне дежурств — весь день и ночь. Не окажешься на месте, немедленно и безвозвратно вычеркнут. Был конец октября, мой первый день пришелся на ноябрь, холодный, ветренный день. Спрятаться негде. Стоять на улице не разрешалось, нас сразу разгоняли, уйти домой нельзя: неожиданно могут объявить перекличку. И мы бродили молчаливыми тенями (в одиночку) по темной Шпалерной, по набережной, с Литейного выгоняли. Утром в 8 часов у заветной двери сразу скоплялась толпа, и мы тут же, немедленно должны были втиснуться в помещение, чтобы не привлекать внимание прохожих.

Квитанции кончились

[belkafoto.livejournal.com]

Короткая лестница вела в небольшую комнату. Трудно поверить, что эта комната могла поглотить всю толпу. Теснота была страшная, ни повернуться, ни руку поднять. И все — в абсолютном молчании. Против окон — небольшая перегородка, в ней полукруглый вырез, через который можно было видеть только кисти рук и рукава защитного цвета. Вот в эти-то руки — счастливчики — владельцы первых номеров передавали деньги и получали из них квитанции. А раз приняли деньги, значит он еще жив, и он узнает, что еще есть кому о нем заботиться, еще не арестована жена. Минут через 20, не больше, в окошечке показывается голова, механический, невозмутимый голос произносит: — Квитанции кончились, больше деньги принимать не будут!

Я ходила и отмечалась, и дежурила и в ноябре, и в декабре, и даже в январе, все не хватало квитанций. С февраля этот порядок отменили и можно было в течение всего «твоего» дня придти, передать деньги и получить квитанции. Почему же раньше «не хватало» квитанций? Кому же и зачем это было нужно?

была тогда еще худенькая, не седая

[belkafoto.livejournal.com]

Мы — жены арестованных писателей, тоже держали между собою связь. Люба Стенич, Липочка — жена Павла Медведева, мать Сережи Колбасьева, О. Н. Арбенина — жена Юркуна, конечно, Анна Андреевна, Л. Н. [145] тогда тоже сидел.

С нею я виделась чаще всего, буквы у нас разные, но, кроме Шпалерки и прокуратуры, в других тюрьмах справляться можно было всегда. Я заходила за нею, и мы вместе отправлялись на Выборгскую сторону. А. А. была тогда еще худенькая, не седая, ходила в каком-то продувном синем плащике. Денег было мало, ее не печатали. Она поила меня чудесным, крепким чаем из старинных золотых изнутри чашек. На стенах, как картины, висели иконы и большой портрет [работы] А. А. Осмеркина [146]. Она сидит белой ночью на подоконнике в пролете открытого окна. Однажды я застала у нее пожилую женщину (рядом с А. А. она не показалась мне «дамой», а после ее ухода А. А. сказала мне, что это мать незаконного сына Гумилева, почти ровесника Л. Н., который тоже арестован и о существовании которого «мне, как жене, знать было не положено» — братья познакомились только в тюрьме [147])

Екатерина Константиновна пожелала

[belkafoto.livejournal.com]

Не возьмусь описывать старую даму. Сначала она была строга не без сердечности, потом сердечна не без строгости, но постоянно прекрасна. Ей было 84 года.

Циркуляция непечатной литературы

[belkafoto.livejournal.com]

С нами в комнате – понял я позже, лет через пять, – была киевская подружка «Таточки» Скачковой-Гуриновской Надюша Хазина, в замужестве Надежда Яковлевна Мандельштам, автор известных воспоминаний, как бы сказали в XIX веке. Похоже, почти во всем, что рассказывала Екатерина Константиновна, тихонько вздыхал известный полемический обертон. Предполагалось, что я читал и первую книгу известных воспоминаний, и вторую, и необходимо разные вещи уточнить, прояснить, подправить. Екатерина Константиновна ни слова дурного не говорила о «Наде», только улыбалась, вздыхала и рассказывала, но «Надя» – пусть и умерла шесть лет назад, в 1980 году – была здесь, в комнате. И обертон несогласия был обращен именно к ней. А я не понимал ни обертона этого, ни что предполагалось, что я его понимаю, вот ведь какая обидная и глупая вещь! Ну не читал я еще тогда и ни первой книги, и ни второй! Циркуляция непечатной литературы неизбежно давала сбои – могли и не подвернуться, но на самом деле, по некоторой бессознательной, иррациональной опаске я почти уклонялся от этого чтения – можно сказать, забывал взять, когда давали.

гениальным даром нелюбви к людям

[belkafoto.livejournal.com]

Применительно к Лившицу Н.Я. Мандельштам со свойственным ей почти гениальным даром нелюбви к людям, чем-то ей не угодившим, обошлась не просто фигурой умолчания или слегка пренебрежительным и вряд ли возможным при жизни панибратством («Бен со свойственным ему дурацким остроумием…»

полагалось бы быть практиком и дельцом

[belkafoto.livejournal.com]

В 1926 году – это важный год, запомним его! – Корней Чуковский записал в дневнике:



Был я у Бена Лившица. То же впечатление душевной чистоты и полной поглощенности литературой. О поэзии он может говорить по 10 часов подряд. В его представлении – если есть сейчас в России замечательные люди, то это Пастернак, Кузмин, Мандельштам и Константин Вагинов... Странно: наружность у него полнеющего пожилого еврея, которому полагалось бы быть практиком и дельцом, а вся жизнь – чистейшей воды литература[4].

похвастаться, конечно, не могла

[belkafoto.livejournal.com]

Отметим одну важную вещь: параллельно официальной литературе (и вообще культуре) в 20‑х и отчасти в 30‑х годах, самое позднее до их середины, в Ленинграде и Москве существовала некая «параллельная культура» с собственными иерархиями, отношениями, в том числе и плохими отношениями, с собственными представлениями о значении писателей и весе текстов. Эти представления были независимы от представлений, господствующих в «официальной писательской жизни» Советской России, пусть даже в ее «культурной», «попутнической» части, и основаны на совершенно иных эстетических критериях. Эта как бы «вторая культура» (бывшая на самом деле первой) по структурам существования во многом подобна «второй культуре» 70‑х годов, с той лишь разницей, что отчасти состояла из людей действительно большой культуры и с большими «прошлыми» именами, для советской литературы в лучшем случае «устаревшими», а то и враждебными, но даже и для нее в известном смысле громкими. Чем «неофициальная культура 70–80 годов» похвастаться, конечно, не могла.

просила сохранить рассказ в тайне

[belkafoto.livejournal.com]

АА виделась с Парнок в Москве. Говорила мне, что теперь ей понятно, почему Горнунг и другие так высоко ставят Б. Лившица, что ставят его даже впереди О. Мандельштама и, во всяком случае, всегда – рядом: С. Парнок – один из инициаторов нового издательства («Узел»?), в котором принимает участие и Лившиц. С. Парнок по каким-то причинам смертельно ненавидит О. Мандельштама и, чтобы унизить его, ставит Лившица выше. А такие люди, как Горнунг, не зная этой подноготной, не могут разобраться в стихах сами и принимают чужие суждения – в данном случае, суждения С. Парнок – на веру. АА очень просила меня сохранить этот ее рассказ в тайне[5].

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько раз в своей жизни он был «почти знаменит». Как минимум, трижды.

[belkafoto.livejournal.com]

Лившиц больше любил литературу и больше восхищался гениальными поэтами-современниками, чем может себе позволить человек, «строящий успех». Он хотел славы, очень хотел – и всю жизнь о ней думал, но хотел ее «по-честному» – ни за чей счет и без гаерских хитростей. Это же касается и самих его стихов. Почти с самого начала они замечательны по выделке, но что-то в них есть (и почти до конца оставалось), как будто не подпускающее к себе «любовь пространства» и замыкающее слух перед «зовом будущего». По крайней мере, если читать их с самого начала и до самого конца, по ходу времени.

Вероятно, причиной и того, и другого является одно и то же – почти религиозная серьезность и ответственность Лившица по отношению и к поэзии в целом, и к каждому написанному им слову в отдельности. Невозможно себе представить, чтобы он написал какое-нибудь слово в стихи, а потом пошел спрашивать знакомых, что оно значит, как было у Мандельштама с «аонидами». Он вообще твердо знал, что значат его слова, считал себя должным знать – и слова его значат твердо и определенно, даже если и «мало понятны – своею очень сложной лексикой и философской нагруженностью» (Кемшис). Невозможно себе представить, чтобы Лившиц не понимал чего-либо в собственном стихотворении – не после его написания, а до и во время! – а великие стихи чаще всего неожиданность прежде всего для своих создателей.

[belkafoto.livejournal.com]

Имеется в виду некоторая воздушность, некоторая легкость, некоторое даже легкомыслие, постоянная готовность идти на риск, на неизвестную коннотацию, на самозначение образа, на неконтролируемость этого самозначения – все, что в таком избытке было у Мандельштама и чего, казалось, совсем не было у Бенедикта Лившица. Каждый раз он отчеканивал и отливал стихи до такого состояния, что они сами собой начинали звенеть и гудеть, но слышно это было только тем, кто не только понимал, о чем они, – но и правильно понимал. Его читатель должен был тоже «знать слова». Такой проблемы у Мандельштама никогда не было, каким бы «смысловиком» он себя ни считал.

фашистами оказались

[belkafoto.livejournal.com]

Дабы усугубить вину подследственных, фальсификаторы превращали в фашистов любых иностранцев, вплоть до убежденных антифашистов. В деле Лихачева фашистами оказались мексиканская певица, английская коммунистка, работник Профинтерна, итальянский историк, из фашистской Италии эмигрировавший во Францию, а также всемирно известный французский писатель, собрание сочинений которого только что было выпущено в СССР.

вдохновляя студентов

[belkafoto.livejournal.com]

На еду не хватало. Моя французская тетя Регина передала как-то с туристами несколько плиток превосходного швейцарского шоколада в глянцевой обертке, и мы с Любой некоторое время завтракали, обедали и ужинали только шоколадом. Шел 1964 год. Нас ждала прекрасная жизнь, и такая мелочь, как безденежье, никак не могла этого омрачить. Ректор Мухинки архитектор Лукин, вдохновляя студентов, любил повторять: «Готовьте себя для жизни с язвой желудка». Прекрасной жизни с язвой желудка.

[belkafoto.livejournal.com]

Одно из лучших текстологических исследований Шнейдермана написано как раз о переводчике и поэте Бенедикте Лившице, блестящем знатоке французского, который поплатился жизнью за перевод романа «Боги жаждут» Анатоля Франса. Роман описывает период «черных лет» послереволюционного якобинского террора против простых граждан. Лившиц пал последней жертвой якобинского террора и одной из бессчетных — сталинского. Это мои домыслы. Шнейдермана интересует другое. Он исследует текстологические злоключения в материалах следствия по делу Бенедикта Лившица и вырабатывает свою обвинительную версию. Обвиняет обвинителей. Работая с текстом, автор отвел от Лившица напраслину — подозрение в том, что тот предал коллег. Работа «Б. Лившиц: арест, следствие, расстрел» была опубликована в январском номере журнала «Звезда» за 1996 год.

двумя протоколами допросов и тремя

[belkafoto.livejournal.com]

Следственное дело Лившица, «Дело № 35610 Управления НКВД СССР Ленинградской области» , которое не без труда, преодолев явное нежелание держателей, удалось все же получить для ознакомления, довольно велико по объему. Оно состоит из двух томов: 1-й (1937—1938; 160 л.) фиксирует все стадии пребывания Лившица в Большом доме: обыск и арест, собственно следствие, суд и расстрел, а также включает документы, относящиеся к его посмертной реабилитации; 2-й, «Имущественное дело» (1957—1958; 23 л.), содержит материалы о возмещении Е. К. Лившиц, вдове поэта, стоимости конфискованного имущества.

Следствие представлено, в частности, двумя протоколами допросов и тремя — очных ставок Лившица с другими подследственными, а кроме того, протоколами допросов В. О. Стенича, С. М. Дагаева, Ю. И. Юркуна и В. А. Зоргенфрея.

специфике следственных дел

[belkafoto.livejournal.com]

Но пусть и с пробелами, дело Лившица содержит немало данных, проливающих свет на триста тридцать дней, проведенных им в Большом доме. Ведь опубликованные сведения об этом периоде крайне скудны, отрывочны и неточны, — чаще всего они основаны на догадках, а порой на слухах и домыслах. Возьмем пока один пример — дату смерти Лившица. Из-за полной закрытости архивов НКВД—КГБ она до самого последнего времени называлась во многих вариантах и всякий раз неверно.

Знакомство с делом позволяет ответить на многие вопросы, но отнюдь не на все. Причина этого не только и не столько в отсутствии каких-то документов, но прежде всего в самой специфике следственных дел тех (как, впрочем, и многих последующих) лет.

Можно представить себе период следствия неким подобием айсберга, где дело (сумма дел) — лишь надводная, видимая его часть, пусть нам пока еще почти неведомая, но — существующая реально, — это многие тысячи дел одного только Ленинградского НКВД—КГБ и, вероятно, миллионы дел по всей стране. Эта часть документирована истязателями. Но есть и другая — огромная подводная, слабо освещенная, почти не документированная, — свидетельства самих жертв. У каждого узника своя тюремная история. Однако они лишены были возможности делать записи, вести дневники, расстрелянные не оставили мемуаров. И мы никогда не узнаем, о чем передумал за эти триста тридцать дней и ночей Лившиц, как в действительности отвечал он на вопросы следователей, о чем говорил с соседями по камере.

5 2 способа

[belkafoto.livejournal.com]

Нужны нам здесь и детали. О том, к примеру, как следователи добивались признаний — признаний в том, чего подсудимый не совершал, — Солженицын повествует подробно, называя в общей сложности 5 2 способа физического и психического воздействия. Но даже и этот огромный перечень неполон, — каждый следователь, обладавший «творческой жилкой», изобретал еще и что-то свое, оригинальное. Истязания продолжались непрерывно. И это постоянно надо держать в памяти, изучая дело Лившица.

[belkafoto.livejournal.com]

фальсифицированные протоколы допросов Мелентьева, Лихачева, Заболоцкого, Четверикова... Прибавим к ним признание фактов подобных подделок новыми обитателями («второнасельниками» — слово Лившица) Большого дома и Военной коллегии Верховного суда СССР при прокурорских проверках, проводившихся по делам репрессированных в период реабилитации (2-я половина 1950-х—1960-е гг.), — мы с полным основанием можем сделать вывод: подделки не являлись каким-то исключением, — напротив, это был обычный, широко практиковавшийся в органах ГБ метод работы. Но о чем это говорит? Следователи прибегали к фальсификации в тех случаях, когда бессильны были путем физического воздействия выбить у арестованных нужные показания. А такое происходило нередко.

[platonicus.livejournal.com]

" Н.Я. Мандельштам со свойственным ей почти гениальным даром нелюбви к людям" - прекрасно! Откуда это? По ссылке не находится.

Откуда это?

[belkafoto.livejournal.com]

Пардон. Этот Гугль так расслабляет, что... Надеюсь, что быстро отыщу.

Вот оно.

[belkafoto.livejournal.com]

https://lechaim.ru/ARHIV/215/yuriev.htm#_ftn1

ДАЖЕ БЕНЕДИКТ ЛИВШИЦ

Олег Юрьев

Кадьян (урожденная баронесса Нольде) Анна Юльевна

[belkafoto.livejournal.com]

Кадьян (урожденная баронесса Нольде) Анна Юльевна (1859-1922), жена А.А. Кадьяна. Феминистка, лишена права учительствовать. Вице-председатель Общества попечения о молодых девицах, библиотекарь и казначей Высших женских Бестужевских курсов. В 1921 г. заведующая научным отделом библиотеки Петроградского университета, в июне арестована по "делу В.Н.Таганцева", 23 июня освобождена.

Барон Бори́с Алекса́ндрович Но́льде

[belkafoto.livejournal.com]

Во время службы на «Полярной Звезде» барон Нольде близко познакомился с царской семьей и её ближайшим окружением. Наиболее тёплые отношения сложились с Фрейлиной Императрицы Марии Фёдоровны Зинаидой Георгиевной фон Менгден и Великой Княгиней Ольгой Александровной, о чём свидетельствует сохранившаяся переписка. Семь писем (датированы 7 декабря 1927 — 13 января 1929) Великой Княгини Ольги Александровны к барону Нольде рассказывают о её семье и жизни в эмиграции, увлечении собиранием марок, о рисовании, как основном источнике дохода семьи

Re: Барон Бори́с Алекса́ндрович Но́льде

[belkafoto.livejournal.com]

Осень 1918 — в Архангельске родился сын Алексей.

Алексей был крещён в Успенско-Боровской церкви, метрика была получена от власти пролетарской, а свидетельство о рождении, выписано двумя месяцами позже, уже при правительстве Северного края под руководством белого генерала Миллера.
Алексей Борисович Нольде долгие годы был предводителем Союза российских дворян в Бельгии. В 2003 году он передал документы семейного архива в Российскую национальную библиотеку в Санкт-Петербурге (фонд Б. А. Нольде) и в музей Архангельска.

Январь 1919 — назначен начальником Штаба в Архангельске; смерть отца.
Февраль 1919 — ходил на английском ледоколе в Мурманск.
Май — июль 1919 — командир крейсера «Аскольд», который был захвачен англичанами.

В эмиграции

Август 1919 года — эмигрировал, в Стокгольме принял православие (до этого был лютеранином).
13 мая — 28 августа 1922 — работал в Америке, в Нью-Йорке на пароходе «Orduna».
Затем жил в Бельгии.
3 декабря 1925 — 12 декабря 1928 — работал в Бельгийском Конго в компании, занимающейся морскими грузовыми и пассажирскими перевозками.
По окончании контракта с компанией в Бельгийском Конго вернулся в Брюссель и начал работать в газете «Русский еженедельник в Бельгии» (в частности, писал статьи про русский флот).
К 1930 — член объединения Гвардейского Экипажа.

24 мая 1936 скончался в Брюсселе в госпитале Брокмана после тяжёлой, продолжительной болезни.

одетую в уродливое бумазейное платьице

[belkafoto.livejournal.com]

Аллилуева в первую нашу встречу показалась мне одной из тех прекрасных Тамар и Нин, созданных Лермонтовым, которые с детства полонили мое воображение.

Незадолго до того я познакомилась и со Сталиным. Это произошло в Большом театре в Москве во время постановки «Князя Игоря». Я и сейчас, через сорок с лишним лет, помню все до мельчайших деталей, даже себя, одетую в уродливое бумазейное платьице синего цвета, которое в ту пору казалось мне великолепным и предназначалось только для театра. Обычно я носила черную юбку и сатиновую косоворотку.

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=12999

я поняла, что они резиновые

[belkafoto.livejournal.com]

В Бутырках двое надзирателей сорвали с меня одежду и впихнули в камеру, погруженную в темноту.

Ощупав руками стены, я поняла, что они резиновые. Я лежала на полу, озябшая, тщетно ища способ согреться. Вскоре кожа на моем теле начала мучительно саднить и болеть. Воздуха не хватало. Трудно сказать, как долго я находилась в этом резиновом гробу. Каждый час казался бесконечным, как вечность. Внезапно отворилась дверь, и я оказалась в полосе яркого света. Носок коричневого начищенного сапога коснулся моей спины.

— Умели враги народа выбирать себе баб,— раздался надо мной звучный мужской голос. Меня схватили за руки, не давая подняться, поволокли по каменному полу, а затем бросили в неосвещенный цементный карцер. Я страдала сверх сил человеческих, хотела даже самого страшно го — снова погрузиться в мрак безумия, но психика моя была, увы, здорова. Прислушиваясь к троекратной в течение суток смене надзирателей позади моей Двери, я пыталась считать проходящие в убийственном однообразии дни. Отказывалась от еды и кипятка. Обнаженное тело покрылось язвами,

совсем прохудились

[belkafoto.livejournal.com]

Пальто служило мне и одеялом, и подушкой. Единственную рубашку простирывала в крышке параши. Платье мое, чулки, тапочки совсем прохудились. Прошло уже полтора месяца, как меня увезли из больницы.