Родилась в 1852

[arbeka]

Родилась в 1852 или 1853 году. 1855 год рождения принят исходя из её показаний на допросе.

"На допросе Гельфман призналась, что состоит членом «Народной воли», но отрицала своё участие в организации покушения на царя, несмотря на имеющиеся неоспоримые факты. Наряду с пятью активными участниками покушения была приговорена к повешению, однако по вынесении приговора она заявила о своей беременности. Последнее было подтверждено медицинским обследованием и исполнение приговора было отсрочено, так как согласно действовавшим на тот момент законам, казнить беременных женщин запрещалось ввиду невинности ребёнка."
..................
"Всякий, кто знал Гесю, скажет, что роль террористки была совсем не по ней. Не потому, что террор требовал какой-то свирепости, которой вовсе не было и в других, но все-таки таких простых, самоотверженных и добрых людей, какой была Геся, эта шапка должна слишком давить."
..........................
""Я знал также, с давних времен — с весны 1875 года, и Гесю Гельфман. Она жила тогда в Киеве, занималась шитьем, и оказывала нам, пропагандистам, разные мелкие услуги. Простая, малоинтеллигентная девушка, она, конечно, больше по чувству, чем вследствие теоретического понимания, тяготела к социализму."
.......................
""К нам часто захаживали Геся Гельфман, которую я знала еще из Киева, и Саблин. Геся Гельфман с первого взгляда производила впечатление невзрачной еврейской мещанки-полуинтеллигентки: небольшого роста, плотного сложения, с темным цветом лица, с большими темно-карими глазами; но при ближайшем знакомстве все внешнее уходило в Лету и она очаровывала добротой, мягкостью и лаской, сквозившими из всего ее облика.
......................
"Геся Мироновна Гельфман родилась в 1854 году в местечке Мозырь Минской губернии (ныне город Гомельской области, Белоруссия) в относительно зажиточной семье, отец ее занимался лесным промыслом. Геся рано лишилась матери, и мачеха оказалась злой. Детства было невеселое, юность — тяжелая.
Девочка много читала, предпочитала русскую литературу. Увлеклась сочинениями Добролюбова, Писарева, Чернышевского. Опасаясь насильственного замужества, она порвала с семьей и весной 1871 года тайком уехала в Киев.
Здесь она работала швеей и училась на акушерских курсах при Киевском университете, закончила их в 1874 году. С этого времени она входит в среду киевских революционеров, где познакомилась с народниками, в том числе Николаем Колодкевичем, ставшим впоследствии ее мужем.
Смуглую черноволосую девушку с черными глазами, в которых светились ум и доброта, подвижную, любившую петь и танцевать, все любили и уважали."

Comments

дважды за отечество умираю

[belkafoto.livejournal.com]

"За этой сценой последовала другая, гораздо более тяжелая. Привели пятерых приговоренных к смертной казни. Пестель, Сергей Муравьев, Рылеев, Бестужев-Рюмин (Михаил) и Каховский были повешены, но с такой ужасной неловкостью, что трое из них сорвались, и их снова ввели на эшафот. Сергей Муравьев не захотел, чтобы его поддерживали. Рылеев, которому возвратилась возможность говорить, сказал: "Я счастлив, что дважды за отечество умираю". Их тела были положены в два больших ящика, наполненных негашенной известью, и погребены на Голодаевом острове. Часовой не допускал до могил. Я не могу останавливаться на этой сцене: она меня расстраивает, мне больно ее вспоминать. Не берусь ее подробно описывать. Генерал Чернышев (впоследствии граф и князь) гарцевал вокруг виселиц, глядя на жертвы в лорнет и посмеиваясь."

принадлежавшим Нерону

[belkafoto.livejournal.com]

"Мне нужно было искать себе помещение. Нарышкина уже жила с Александри-ною. Я пригласила к себе Ентальцеву и, втроем с Каташей, мы заняли одну комнату в доме дьякона; она была разделена перегородкой, и Ентальцева взяла меньшую половину для себя одной. Этой прекрасной женщине минуло уже 44 года; она была умна, прочла все, что было написано на русском языке, и ее разговор был приятен. Она была предана душой и сердцем своему угрюмому мужу, бывшему полковнику артиллерии. Каташа была нетребовательна и всем довольствовалась, хотя выросла в Петербурге, в великолепном доме Лаваля, где ходила по мраморным плитам, принадлежавшим Нерону, приобретенным ее матерью в Риме, -- но она любила светские разговоры, была тонкого и острого ума, имела характер мягкий и приятный.

«психология самообожания».

[belkafoto.livejournal.com]

"Уже в одной из первых террористических организаций России, «Народной Воле» женщины играли очень существенную роль. Мир потрясли кошмарные преступления Людмилы Волкенштейн, Софьи Гинсбург, Геси Гельфман, Веры Засулич, Марии Калюжной, Марии Кутитонской, Софьи Перовской, Веры Фигнер. Женщины организации проявили себя как люди, наиболее преданные идее и готовые ради ее достижения на все. Эти качества они показали как в ходе подготовки террористических актов, так и на судах, а также при отбывании наказаний. Кровавые террористки искренне были убеждены в том, что их имена будут прославлять благодарные потомки.

Своеобразный психологический феномен, толкнувший этих женщин из достаточно обеспеченных семей на стезю терроризма, пытались изучать уже тогда. Были обнаружены при этом интересные факты. Все исследованные женщины еще с юности отличались демонстративностью поведения, свои суждения они высказывали категорично, отметая любые возражения, даже не пытаясь их анализировать. Значительная часть из них в разное время предпринимала попытки демонстративного самоубийства. С. Н. Булгаков пришел к достаточно парадоксальному выводу, что в основе такого поведения лежит «психология самообожания».

Наследники «Народной Воли», партия социалистов-революционеров демонстрировали те же самые тенденции. Треть членов партии составляли женщины. Все они имели высокий уровень образования, тогда как большая часть мужчин эсеров происходили из рабочей среды. Дора Бриллиант, сестры Измаилович, Татьяна Леонтьева, Анна Распутина, Евстолия Рогозинникова, Фрума Фрумкина и другие женщины эсерки активно участвовали в планировании и осуществлении террористических актов. Только за два года, с 1905 по 1907, эсерами было убито и ранено четыре с половиной тысячи человек, большая часть из них были людьми случайными. Ради убийства крупного чиновника эсеры были готовы взорвать мощную бомбу в людном месте.

было 40ў мороза.

[belkafoto.livejournal.com]

" Наше спокойствие было нарушено появлением фельдъегеря, который приехал, чтобы увезти одного из арестантов в Петербург для нового допроса. Нам необходимо было узнать, кого именно это касалось: каждая из нас боялась за своего мужа. Я пошла гулять по направлению к комендантскому дому и встретила фельдъегеря, который узнал меня, -- он меня видал у князя Петра Волконского, -- поклонился мне и сказал, проходя мимо, что должен увезти одного из заключенных, но имени он не знает. Тогда я его попросила прийти на другой день, в воскресенье, в церковь и сказать мне. Я встала рано утром, пошла в церковь и от всего сердца молила милосердного Господа, чтобы не увозили моего мужа, Слышу шпоры фельдъегеря: он становится за мной и, кладя земной поклон, говорит мне: "Это Корнилович". Я благодарила Бога и осталась до конца обедни, несмотря на нетерпение пойти успокоить мужа, но адъютанты и доносчики коменданта были тут и не спускали с нас глаз. Как только я от них освободилась, я пустилась бежать, чтобы оповестить об этом в трех тюрьмах и наших дам. Это происходило среди зимы, было 40ў мороза. Что за ужасный холод, и сколько он унес у меня здоровья!
Все же мы не вполне верили словам фельдъегеря, который мне также сказал, что уезжает в ту же ночь. Мы решили не ложиться и распределили между собой для наблюдения все улицы деревни; я выбрала улицу коменданта, так как острог, в котором находился муж, был недалеко от его дома. Холод стоял жестокий; от времени до времени я заходила к Александрине, чтобы проглотить чашку чая; она была в центре наших действий и против тюрьмы своего мужа; у нее все время кипел самовар, чтобы мы могли согреваться. Полночь, час ночи, два часа -- ничего нового. Наконец, Каташа является и говорит нам, что на почтовой станции движение и выводят лошадей из конюшни. Я бегу к тюрьме мужа, в которой сидел и Корнилович, и вижу, как приближаются офицеры и казаки, которые дают ему приказание укладываться для отправления в Петербург. Я возвращаюсь к Александрине, и мы все становимся за забором. Была чудная лунная ночь; мы стоим молча, в ожидании события. Haконец, мы видим приближающуюся шагом кибитку; подвязанные колокольчики не звенят; офицеры штаба коменданта идут за кибиткой; как только они с нами поравнялись, мы разом вышли вперед и закричали: "Счастливого пути, Корнилович, да сохранит вас Бог!" Это было театральной неожиданностью; конвоировавшие высылаемого не могли прийти в себя от удивления, не понимая, как мы могли узнать об этом отъезде, который ими держался в величайшей тайне. Старик-комендант долго над этим раздумывал.
Корнилович не вернулся.

Каждая из нас устроила свою тюрьму

[belkafoto.livejournal.com]

"Подъезжая к Петровску, я увидела громадную тюрьму в форме подковы, под красною крышей. Она казалась мрачной: ни одного окна не выходило наружу; нас, значит, не обманули, сказав, что тюрьма была без окон. Я забыла вам передать, что из Читы все дамы писали графу Бенкендорфу (шефу жандармов), прося разрешения жить в тюрьме; нам это было дозволено. Так как дом Александрины был готов, то она поселилась в нем вне каземата, но все остальные дамы провели несколько дней в номерах своих мужей. Я купила крестьянскую избушку для моей девушки и для человека; я ходила туда переодеваться и брать ванну, и доставляла себе удовольствие проводить ночь за тюремными затворами. Уверяю вас, что слышать шум замков было очень страшно. Только год спустя семейным сосланным было разрешено жить вне тюрьмы. Самое нестерпимое в каземате было отсутствие окон. У нас весь день горел огонь, что утомляло зрение. Каждая из нас устроила свою тюрьму, по возможности, лучше; в нашем номере я обтянула стены шелковой материей (мои бывшие занавеси, присланные из Петербурга). У меня было пианино, шкаф с книгами, два диванчика, словом, было почти что нарядно.

Способность выражаться вернулась у него мало-помалу.

[belkafoto.livejournal.com]

"мы переехали за 8 верст оттуда к моему свойственнику Поджио, которого привезли за год перед тем из Шлиссельбургской крепости; он нас принял с распростертыми объятьями и был тем более счастлив нашему приезду, что прошел через восемь с половиной лет одиночного заключения в этой ужасной крепости. За эти годы он видел только своего тюремщика да изредка коменданта. Его оставляли в полном неведении всего, что происходило за стенами тюрьмы, его никогда не выпускали на воздух, и, когда он спрашивал у часового: "Какой у нас день?", ему отвечали: "Не могу знать". Таким образом, он не слыхал о Польском восстании, Июльской революции, о войнах с Персией, Турцией, ни даже о холере; его часовой умер от нее у двери, а он ничего не подозревал об эпидемии. Однажды вечером он увидел свет, падавший от луны на наружную стену крепости; ему захотелось полюбоваться им, он влез к окну и с большим трудом просунул голову в маленькую форточку, довольный возможностью подышать свежим воздухом и полюбоваться на звездное небо. Вдруг он слышит шаги в коридоре; боясь, чтобы его не застали в этом положении, он хочет вытащить голову обратно, но уши мешают ему; наконец, после долгих стараний и сильно исцарапанный, он добился своего и с тех пор не делал больше подобных попыток. Сырость в его тюрьме была такова, что все его платье пропитывалось ею; табак покрывался плесенью; его здоровье настолько пострадало, что у него выпали все зубы. Но он, по крайней мере, оставался в заключении только 8 лет, тогда как бедный Батенков просидел в крепости более двадцати, не видя никого, даже коменданта. Он потерял способность говорить, и, чтобы не лишиться рассудка, читал в перечитывал библию, поставив себе задачей переводить ее мысленно на разные языки: сначала на русский, на следующий год на французский, затем на латинский. По выходе из заключения он оказался совсем разучившимся говорить: нельзя было ничего разобрать из того, что он хотел сказать; даже письма его были непонятны. Способность выражаться вернулась у него мало-помалу. При всем этом он сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту; прибавьте сюда силу воли, которую вы в нем знаете, и вы поймете цену этого замечательного человека.

мне не достает только зонтика

[belkafoto.livejournal.com]

" Лунин вел жизнь уединенную; будучи страстным охотником, он проводил время в лесах, и только зимой жил более оседло. Он много писал и забавлялся тем, что смеялся над правительством в письмах к своей сестре. Наконец, он сделал заметки на приговоре над участниками Польской революции. Дело обнаружилось, и вот однажды, в полночь, его дом оцепляется двенадцатью жандармами, и несколько чиновников входят, чтобы его арестовать; застав его крепко спящим, они не поцеремонились разбудить его, но смутились при виде нескольких ружей и пистолетов, висевших на стене; один из них высказал свой испуг; тогда Лунин, обратившись к стоявшему около него жандарму сказал: "Не беспокойтесь, таких людей бьют, а не убивают". Ему принадлежит также следующая выходка. Во время его первоначального заключения в крепости, в Финляндии, генерал-губернатор Закревский, посетив тюрьму по служебной обязанности спросил его: "Есть ли у вас все необходимое?" Тюрьма была ужасная: дождь протекал сквозь потолок, так плоха были крыша. Лунин ответил ему, улыбаясь: "Я вполне доволен всем, мне не достает только зонтика".
Лунин был увезен всей этой военной стражей, вооруженной против одного человека, и заключен в Акатуе, самой ужасной тюрьме, где содержались преступники-рецидивисты, совершившие убийства и грабежи. Он не долго мог выносить зараженный и сырой воздух этого последнего заключения и умер в нем через четыре года. Это был человек твердой воли, замечательного ума, всегда веселый, бесконечно добрый и глубоко верующий. Его переселение нас очень огорчило.

Лунин не принимал участия

[belkafoto.livejournal.com]

"В событиях 14 декабря 1825 года в Санкт-Петербурге М. С. Лунин не принимал участия, так как в то время находился на службе в Польше. В марте 1826 года вызывался свидетелем по делу о восстании в Варшавский следственный комитет. Из декабристов Лунин был арестован последним: 10 апреля 1826 г. отправлен в Петербург под конвоем и в сопровождении фельдъегеря. В ночь на 16 апреля помещён в Петропавловскую крепость.

Следственному комитету Лунин заявил: «Я поставил себе неизменным правилом никого не называть поимённо». Факт своего участия в тайном обществе не отрицал.

В 1826 году М. С. Лунин был осуждён в основном за план цареубийства 1816 года. Приговорён к пожизненной каторге. 10 июля 1826 года срок каторги сокращён до 20 лет, по манифесту от 22 августа 1826 г. — до 15 лет с последующим поселением в Сибири навечно. В 1832 году срок каторги был сокращён до 10 лет.

Его сестра Екатерина под давлением мужа оспорила завещание. Имение досталось ей, однако вскоре после этого её муж Фёдор Александрович Уваров пропал без вести. Многие думали, что он покончил с собой из-за того, что заставил жену оспорить завещание брата[9].

По официальной версии

[belkafoto.livejournal.com]

"3 декабря 1845 года Лунин скончался в тюрьме. По официальной версии, причиной смерти был апоплексический удар. Современники, а позднее С. Б. Окунь и Н. Я. Эйдельман считали, что Лунин был убит.

ни народа, который ничего еще не понимает

[belkafoto.livejournal.com]

"Ваш отец, великодушнейший из людей, никогда не питал чувства злопамятства к императору Николаю, напротив того, он отдавал должное его хорошим качествам, стойкости его xapактеpa и хладнокровию, выказанному им во многих случаях жизни; он прибавлял, что и во всяком другом государстве его постигло бы строгое наказание. На это я ему отвечала, что оно было бы не в той же степени, так как не приговаривают человека к каторжным работам, к одиночному заключению и не оставляют в тридцатилетней ссылке лишь за его политические убеждении и за то, что он был членом Тайного общества; ибо ни в каком восстании ваш отец не принимал участия, а если в их совещаниях и говорилось о политическом перевороте, то все же не следовало относиться к словам, как к фактам. В настоящее время не то еще говорится во всех углах Петербурга и Москвы, а, между тем, никого из-за этого не подвергают заключению. И если бы я смела высказать свое мнение о событии 14 декабря и о возмущении полка Сергея Муравьева, то сказала бы, что все это было несвоевременно: нельзя поднимать знамя свободы, не имея еще за собой сочувствия ни войска, ни народа, который ничего еще не понимает, -- и грядущие времена отнесутся к этим двум возмущениям не иначе, как к двум единичным событиям.

духовной, интимной близости не было

[belkafoto.livejournal.com]

" В начале октября Волконский приехал в Киев, помолвка состоялась 5-го числа того же месяца. Свадьбу сыграли в Киеве 11 января 1825 года. В исследовательской литературе встречается утверждение, что перед венчанием старший Раевский заставил подписать Волконского обещание оставить «антигосударственную деятельность»[K 7], и будущий зять без колебаний подписал бумагу, однако слова своего не сдержал[12]. Историк Оксана Киянская, однако, считает, что это всего лишь легенда[13].

Молодые супруги провели медовый месяц в Гурзуфе, вместе они были и последующие три месяца. Видимо, между Марией и мужем не было согласия. Известно, что она жаловалась братьям и сёстрам на поведение Волконского, который был иногда резок, избегал её и даже был «несносен»[14][K 8]. Впоследствии Щёголев писал: «Мы знаем, что духовной, интимной близости не было ни между женихом и невестой, ни между мужем и женой»[15].

Вскоре Мария заболела и с матерью и сестрой Софьей уехала в Одессу на морские купания. В то время она уже была беременна. Осенью Волконский привёз жену и её сестру Софью в Умань, сам же отправился в Тульчин, где располагался штаб 2-й армии. Мария тосковала в разлуке с мужем — она писала Волконскому: «Не могу тебе передать, как мысль о том, что тебя нет здесь со мной, делает меня печальной и несчастной, ибо хоть ты и вселил в меня надежду обещанием вернуться к 11-му, я отлично понимаю что это было сказано тобой лишь для того, чтобы немного успокоить меня, тебе не разрешат отлучиться. Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать всё, чтобы я могла приехать к тебе, если решено, что ты должен оставаться на своем посту

их перехватывал брат

[belkafoto.livejournal.com]

" Судя по её «Запискам», отношения между ней и Волконскими были сложными: родственники мужа были обижены на то, что она не отвечала на их письма, а Мария не хотела признаться, что их перехватывал брат: «Мне говорили колкости, но ни слова о деньгах»[33]. Мария Николаевна заложила свои драгоценности и оплатила часть долгов мужа[30].

Много ходит невыгодных для Марии Николаевны слухов

[belkafoto.livejournal.com]

"«… как бы то ни было, она была одной из первых, приехавших в Сибирь разделить участь мужей, сосланных в каторжную работу. Подвиг, конечно, не большой, если есть сильная привязанность, но почти непонятный, ежели этой привязанности нет. Много ходит невыгодных для Марии Николаевны слухов про её жизнь в Сибири, говорят, что даже сын и дочь её — дети не Волконского»[88].

охлаждению отношений между бывшими подругами.

[belkafoto.livejournal.com]

"Не все одобряли образ жизни Волконских, а их сближение (также как и Трубецких) с семьёй нового генерал-губернатора Н. Муравьёва, в отличие от своего предшественника лояльно относившегося к декабристам, дало новую пищу для критики. Соперничество двух салонов — Волконской и Трубецкой — способствовало охлаждению отношений между бывшими подругами. Позднее же Мария Николаевна и Екатерина Ивановна серьёзно поссорились: Трубецкая, зная, что Волконская собиралась купить дачу Цейдлера, тем не менее приобрела её для себя[98].

помолвка Михаила Волконского с Елизаветой Волконской

[belkafoto.livejournal.com]

"Весной 1858 года с дочерью и внуком Мария Николаевна выехала за границу на воды. За границей Елена Сергеевна вышла замуж вторично — за дипломата Николая Аркадьевича Кочубея (младшего из сыновей А. В. Кочубея), и на этот раз брак оказался счастливым. В Ницце к семье присоединился С. Волконский, которому было позволено покинуть на несколько месяцев Россию для лечения. Волконские побывали в Риме, где Мария Николаевна посетила могилы матери и сестры Елены. В Риме состоялась помолвка Михаила Волконского с Елизаветой Волконской, свадьбу они сыграли в Женеве 24 мая 1859 года

Князь Влади́мир Миха́йлович Волко́нский

[belkafoto.livejournal.com]

"После провала наступления Юденича на Петроград эмигрировал в Германию. В 1921 году участвовал в Рейхенгалльском монархическом съезде, был избран одним из помощников председателя Съезда, выразил своё несогласие с действиями Высшего монархического совета. Был одним из руководителей Монархического союза в Берлине.

Переехал во Францию, жил в Париже, затем на юге Франции. В 1924 году был избран членом правления Общества монархистов-легитимистов. С 1927 состоял членом совета Братства Святой Анастасии Узорешительницы в Ментоне. В 1930-е годы возглавлял комитет РОКК в Ментоне, некоторое время управлял местным Русским домом. Сотрудничал в ниццком отделе РОВСа.

Скончался в 1953 году в Ницце. Похоронен на русском кладбище Кокад. Был женат на Анне Николаевне Звегинцовой (1870—1950), дочери тайного советника Н. А. Звегинцова.

по просьбе генерала

[belkafoto.livejournal.com]

"Весною 1854 года, по освобождении из каторги, Достоевский, как известно, был переведен солдатом без выслуги в Семипалатинск, куда и был доставлен по этапу вместе с другими. Первое время, очень недолго, он жил вместе с солдатами в казарме, но вскоре, по просьбе генерала Иванова и других, ему разрешили жить особо, близ казарм, за ответственностью его ротного командира Степанова. Он, кроме того, состоял под наблюдением своего фельдфебеля, который за малую "мзду" не особенно часто беспокоил его. <...>

пуд гречневой крупы -- тридцать копеек

[belkafoto.livejournal.com]

"Я платил за квартиру в три комнаты с переднею, конюшнею, сараем и еще помещением для троих людей, за нашу еду, отопление -- тридцать рублей в месяц. Федор Михайлович за свое помещение, стирку и еду пять рублей. Но какая вообще была его еда! На приварок солдату отпускалось тогда четыре копейки, хлеб особо. Из этих четырех копеек ротный командир, кашевар и фельдфебель удерживали в свою пользу полторы копейки. Конечно, жизнь тогда была дешева: один фунт мяса стоил грош, пуд гречневой крупы -- тридцать копеек. Федор Михайлович брал домой свою ежедневную порцию щей, каши и черного хлеба, и если сам не съедал, то давал своей бедной хозяйке. <...>

домик

[belkafoto.livejournal.com]

"У Достоевского была одна комната, довольно большая, но чрезвычайно низкая; в ней царствовал всегда полумрак. Бревенчатые стены были смазаны глиной и когда-то выбелены; вдоль двух стен шла широкая скамья. На стенах там и сям лубочные картинки, засаленные и засиженные мухами. У входа налево от дверей большая русская печь. За нею помещалась постель Федора Михайловича, столик и, вместо комода, простой дощатый ящик. Все это спальное помещение отделялось от прочего ситцевою перегородкою. За перегородкой в главном помещении стоял стол, маленькое в раме зеркальце. На окнах красовались горшки с геранью и были занавески, вероятно когда-то красные. Вся комната была закопчена и так темна, что вечером с сальною свечою -- стеариновые тогда были большою роскошью, а освещения керосином еще не существовало -- я еле-еле мог читать. Как при таком освещении Федор Михайлович писал ночи напролет, решительно не понимаю. Была еще приятная особенность его жилья: тараканы стаями бегали по столу, стенам и кровати, а летом особенно блохи не давали покоя, как это бывает во всех песчаных местностях.

курил "Жукова"

[belkafoto.livejournal.com]

"С каждым днем мы ближе и ближе сходились с Федором Михайловичем. Он стал все чаще и чаще заходить ко мне во всякое время дня, насколько позволяла его солдатская и моя чиновничья служба, зачастую обедал у меня, но особенно любил заходить вечерком пить чай -- бесконечные стаканы -- и курить мой "Бостанжогло" (тогдашняя табачная фирма) из длинного чубука. Сам же он обыкновенно, как и большинство в России, курил "Жукова". Но часто и это ему было не по карману, и он тогда примешивал самую простую махорку, от которой после каждого визита моего к нему у меня адски болела голова. <...>

но влюблена в него ничуть не была

[belkafoto.livejournal.com]

"особенно часто он навещал семью Исаевых. Сидел у них по вечерам и согласился давать уроки их единственному ребенку -- Паше, шустрому мальчику восьми-девяти лет. Мария Дмитриевна Исаева4 была, если не ошибаюсь, дочь директора гимназии в Астрахани и вышла там замуж за учителя Исаева5. Как он попал в Сибирь -- не помню. Исаев был больной, чахоточный и сильно пил. Человек он был тихий и смирный. Марии Дмитриевне было лет за тридцать; довольно красивая блондинка среднего роста, очень худощавая, натура страстная и экзальтированная. Уже тогда зловещий румянец играл на ее бледном лице, и несколько лет спустя чахотка унесла ее в могилу. Она была начитанна, довольно образованна, любознательна, добра и необыкновенно жива и впечатлительна. В Федоре Михайловиче она приняла горячее участие, приласкала его, не думаю, чтобы глубоко оценила его, скорее пожалела несчастного, забитого судьбою человека. Возможно, что даже привязалась к нему, но влюблена в него ничуть не была. Она знала, что у него падучая болезнь, что у него нужда в средствах крайняя, да и человек он "без будущности", говорила она, Федор же Михайлович чувство жалости и сострадания принял за взаимную любовь и влюбился в нее со всем пылом молодости. Достоевский пропадал у Исаевых по целым дням, усиленно тащил и меня, но несимпатична мне была та среда ради мужа ее.

пересел к Марии Дмитриевне

[belkafoto.livejournal.com]

" Сцену разлуки я никогда не забуду. Достоевский рыдал навзрыд, как ребенок. Много лет спустя он напоминает мне об этом в своем письме от 31 марта 1865 года. Да! памятный это был день.
Мы поехали с Федором Михайловичем провожать Исаевых, выехали поздно вечером, чудною майскою ночью; я взял Достоевского в свою линейку. Исаевы поместились в открытую перекладную телегу -- купить кибитку у них не было средств. Перед отъездом они заехали ко мне, на дорожку мы выпили шампанского. Желая доставить Достоевскому возможность на прощание поворковать с Марией Дмитриевной, я еще у себя здорово накатал шампанским ее муженька. Дорогою, по сибирскому обычаю, повторил; тут уж он был в полном моем распоряжении; немедленно я его забрал в свой экипаж, где он скоро и заснул как убитый. Федор Михайлович пересел к Марии Дмитриевне. Дорога была как укатанная, вокруг густой сосновый бор, мягкий лунный свет, воздух был какой-то сладкий и томный. Ехали, ехали... Но пришла пора и расстаться. Обнялись мои голубки, оба утирали глаза, а я перетаскивал пьяного, сонного Исаева и усаживал его в повозку; он немедленно же захрапел, по-видимому, не сознавая ни времени, ни места. Паша тоже спал. Дернули лошади, тронулся экипаж, поднялись клубы дорожной пыли, вот уже еле виднеется повозка и ее седоки, затихает почтовый колокольчик... а Достоевский все стоит как вкопанный, безмолвный, склонив голову, слезы катятся по щекам, Я подошел, взял его руку -- он как бы очнулся после долгого сна и, не говоря ни слова, сел со мною в экипаж. Мы вернулись к себе на рассвете. Достоевский не прилег -- все шагал и шагал по комнате и что-то говорил сам с собою. Измученный душевной тревогой и бессонной ночью, он отправился в близлежащий лагерь на учение. Вернувшись, лежал весь день, не ел, не пил и только нервно курил одну трубку за другой...

попал в ряд докучливых кредиторов

[belkafoto.livejournal.com]

"а в октябре этого же, 1865 г., он гостит у Врангеля в Копенгагене и делится с ним планами на будущее, приглашает его печататься в задуманной "Эпохе" (см. письмо No 9). В этом же году Врангель одолжил Достоевскому денег, и последующая переписка в значительной море свелась к вопросу о возвращении этого долга. Для Достоевского Врангель попал в ряд докучливых кредиторов (см. письмо к А. Г. Достоевской из Гомбурга от 17 мая н. ст. 1867 г. -- П., II, 6)

стихи Достоевского на коронацию

[belkafoto.livejournal.com]

" В своих "Воспоминаниях" Врангель называет "главным ходатаем" за Достоевского генерал-адъютанта графа Эдуарда Ивановича Тотлебена (1818--1884), "товарища" писателя "по Инженерному училищу и инженерной службе". В этих хлопотах принял участие и младший брат Тотлебена Адольф, с которым Достоевский прежде дружил. Именно Э. И. Тотлебен, действуя через "князя Орлова и прочих сильных петербургского мира" (Врангель, с. 192--193), в 1859 г. добился для Достоевского "высочайшего разрешении" жить в Петербурге.
3 После Тотлебена Врангель обратился к принцу П. Г. Ольденбургскому (1812--1881), воспользовавшись тем, что тот помнил его еще по Лицею. Позднее Врангель отметил, что П. Г. Ольденбургский был "наиболее всех полезен Достоевскому". Именно он передал стихи Достоевского на коронацию и заключение мира (2, 409--410) императрице Марии Александровне (Врангель, с. 78, 194)

дева

[belkafoto.livejournal.com]

""Идея" девочки, невесты, напоминает историю с ученицей Достоевского, 17-летней красавицей Мариной О., дочерью ссыльного поляка, которая "усиленно кокетничала и задорно заигрывала с своим учителем" (Врангель, с. 82) и к которой очень ревновала Достоевского Мария Дмитриевна. Марина была выдана замуж за "старого, необразованного хорунжего" Семипалатинского казачьего полка, который, чтобы спасти свою честь, "запирал Марину, а чтобы она не могла выбраться из дома через окно, он ставил ее на колени спиною к комоду, клал косы ее в ящик, комод задвигал, запирал на замок, а ключ уносил с собой" (Врангель, с. 83).

деньги были у купца Меняева

[belkafoto.livejournal.com]

" Я и забыл Вам сказать, что 5 дней после свадьбы моей отец мой потерял 300 т<ысяч> р<ублей> с<еребром>, что тяжко отозвалось и на мне; деньги были у купца Меняева, который обанкротился на три миллиона. Говорят, что лет чрез 10 воротят, а пока трудно, очень трудно. Всякому из нас нужно нести свой крест. Оттенок, который положила на меня семейная жизнь, -- большая доза философии и терпения -- в остальном (говорят друзья) я не переменился; каков был, таким и останусь.

он карт в руки не брал

[belkafoto.livejournal.com]

"Врангель писал об этом: "В 1865 году, вернувшись как-то из моего летнего отпуска в Копенгаген, я нашел отчаянное письмо Достоевского из Висбадена. Оказывается, он проигрался там в пух и прах. Положение его было безвыходное, денег ни гроша; теснят, грозят и требуют со всех сторон, -- он был в полном отчаянии. Эта новая страсть Достоевского -- к игре -- была для меня полной неожиданностью. В Сибири, где так развито было картежничество, он карт в руки не брал" (Врангель, с. 215).

На все последние письма Достоевский не ответил

[belkafoto.livejournal.com]

"Врангель, теснимый крайней нуждой, вновь просит вернуть долг. Этому посвящено и последнее известное письмо его к Достоевскому из Копенгагена от 13 марта этого же года. На все последние письма Достоевский не ответил, а долг смог вернуть только в 1873 г. Несмотря на такое завершение многолетних отношений, Врангель писал в своих воспоминаниях: "Хотя последние годы и разъединили нас, но я не переставал хранить к нему глубокое чувство любви и уважения" (Врангель, с. 219).

На немецком языке фон Фрикен выразил свое удовольстви

[belkafoto.livejournal.com]

" На другой же день по приезде моем в полковой штаб брат мой представил меня полковому командиру, полковнику фон Фрикену, пользовавшемуся особенною благосклонностью Аракчеева и милостью Александра I.
На немецком языке фон Фрикен выразил свое удовольствие принять меня к себе в полк и обещал содействовать моему определению на службу. Действительно, когда в апреле месяце того же 1822 года Аракчеев приехал в полк, я был представлен ему.
Фигура графа, которого я увидел тогда впервые, поразила меня своею непривлекательностью. Представьте себе человека среднего роста, сутулого, с темными и густыми, как щетка, волосами, низким волнистым лбом, с небольшими, страшно холодными и мутными глазами, с толстым, весьма неизящным носом, формы башмака, довольно длинным подбородком и плотно сжатыми губами, на которых никто, кажется, никогда не видывал улыбки или усмешки; верхняя губа была чисто выбрита, что придавало его рту еще более неприятное выражение. Прибавьте ко всему этому еще серую, из солдатского сукна, куртку, надетую сверх артиллерийского сюртука*, и вы составите себе понятие о внешности этого человека, наводившего страх не только на военные поселения, но и на все служившее тогда в России.
______________________
* Обыкновенно Аракчеев носил артиллерийскую форму; но при осмотре работ на военных поселениях он сверх артиллерийского сюртука надевал куртку из серого солдатского сукна и в таком наряде бродил по полям, осматривал постройки и т.п. работы. В этой-то куртке я увидел его в первый раз.

-- Кто твой отец? -- спросил меня граф своим гнусливым голосом, так часто заставлявшим дрожать даже людей далеко не трусливых.
Надо заметить, что Аракчеев произносил сильно в нос, причем еще имел привычку не договаривать окончания слов, точно проглатывал его.
Трепеща всем телом, я ответил на вопрос.

аракчеевские поселения

[belkafoto.livejournal.com]

"За прием и угощение Царя хозяйка дома получала в подарок сарафан, очень нарядный, обшитый серебряною бахромой и усаженный такими же пуговицами. Об этом подарке объявлялось впоследствии в приказе по полку, причем объяснялось, что такая-то за примерный порядок в хозяйстве Всемилостивейше жалуется штофным сарафаном в 150 рублей (в то время считали еще на ассигнации).

приехал в полк Аракчеев.

[belkafoto.livejournal.com]

"Офицеры, находящиеся в строю, проходят иногда по фронту, выравнивая ряды, поправляя на людях амуницию и кивера... Звуки подзатыльников и зуботычин раздаются как-то очень глухо -- бьют осторожно... крепкое русское словцо, в обычное время неумолкаемым эхом перекатывающееся по плацу, теперь слышится иначе, мягко и сдержанно...

Имени моего полка командир

[belkafoto.livejournal.com]

" Когда очередь доходит до фон Фрикена, голос Аракчеева возвышается, и он громко провозглашает:
-- Имени моего полка командир, полковник фон Фрикен!
Тот подходит, по привычке с сжатыми кулаками, точно собираясь оттузить своего благодетеля. Граф упоминает о всей боевой (кулачной) службе своего фаворита и вручает ему пожалованную золотую, осыпанную бриллиантами табакерку.
Надо заметить, что награды получали только генералы и штаб-офицеры, командовавшие отдельными частями; прочие же смертные не были избалованы в этом отношении, и Аракчеев обыкновенно говорил, что их, то есть младших штаб-офицеров и обер-офицеров, надо держать в черном теле, что только строгим с ними обращением и можно заставить их служить как следует

в уставе сказано

[belkafoto.livejournal.com]

" Редкие, одиночные случаи протеста постоянно оскорбляемых офицеров ни к чему, разумеется, не вели и дорого стоили самим протестующим; так называемые жалобы скопом имели тот же результат.
В 1822 году в гренадерский графа Аракчеева полк были выпущены из 1-го кадетского корпуса четыре офицера: Соллогуб, Власов, Асосков и Дудитский-Лишин. Все четверо -- могу смело сказать -- были образцовые офицеры: честные и очень серьезно относившиеся к своим служебным обязанностям. В том же году на репетиции царского смотра полковой командир, вызвав прапорщика Соллогуба на середину полка, приказал ему учиться маршировать.
-- Господин полковник, -- ответил Соллогуб, -- в уставе сказано, что если полковой или батальонный командир найдет нужным учить офицеров, то должен пригласить их на свою квартиру или в другое приличное место, а не делать этого на плацу перед целым полком. Поэтому, господин полковник, я не могу исполнить вашего приказания.
-- Адъютант! -- неистово возопил фон Фрикен. -- Возьмите у него шпагу и отведите его на гауптвахту!
Юношу предали суду, по приговору которого он был разжалован в рядовые в один из армейских полков и через шесть лет, в Турецкую кампанию 1828 года, был убит.

"Шеф полка просит ... разделить с ним трапезу"

[belkafoto.livejournal.com]

" и еще какой-то статский -- как я узнал после -- действительный тайный советник Балтазар Балтазарович Кампенгаузен.
Обед начался тем, что лакей в ливрее, обшитой басонами с Аракчеевским гербом, на котором красовался известный девиз: "Без лести предан", внес поднос с небольшим графином водки и крошечною, вроде дамского наперстка, рюмкою синего стекла. Сначала поднесли, конечно, графу, потом гостям, по старшинству их чинов, а наконец и нам -- гренадерам. Когда очередь дошла до меня, я, по молодости своей, пропустил мимо эту горькую чашу; другие же выпили, с желанием здоровья шефу полка. Уморительно было смотреть, как неловко и с каким страхом брали гренадеры графин, наливали дрожащей рукою рюмочку и, выпивая заключавшиеся в ней несколько капель водки, как-то удивленно посматривали то друг на друга, то на ливрейного лакея, с невозмутимым спокойствием и серьезнейшею физиономиею останавливавшегося перед каждым солдатом.

1825

[belkafoto.livejournal.com]

" Когда Аракчеев, ведя за собою несчастного Симкова, проходил мимо дома, занимаемого холостыми офицерами, около этого дома можно было заметить мужика с окладистою черною бородою и с Георгиевским крестом на груди; это был голова села Грузино, Шишкин. Завидя графа, он скрылся за дом, а когда процессия миновала, обратился к одному из бывших тут офицеров с просьбою доложить полковому командиру, что ему необходимо переговорить с ним по секрету от графа. Фон Фрикен подошел к нему и спросил:
-- Что надо?
-- У нас в Грузине, ваше высокоблагородие, неблагополучно, -- проговорил Шишкин. -- Настасья Федоровна оченно больна.
Фон Фрикен побледнел и, бросившись за Аракчеевым, дрожащим голосом передал ему известие, привезенное грузинским головой.
Граф вздрогнул, лицо его вдруг как-то исказилось, и он... зарыдал...
Вид плачущего Аракчеева представлял зрелище до того поразительное, что нам всем, людям, более или менее не расположенным к нему, перенесшим от него много обид и оскорблений, сделалось, однако ж, как-то не по себе, стало жутко, стало даже жалко его. Нам тяжело было видеть неподдельное горе этого человека-зверя, не знавшего ни жалости, ни сострадания к своим подчиненным и подневольным, хладнокровно, не содрогнувшись, подписывавшего смертные приговоры, -- говорю "смертные", так как наказание шпицрутенами через 1000 человек три-четыре раза -- несомненно, та же смертная казнь, только медленная и потому гораздо мучительнейшая... Только в эту минуту -- может быть, в первый раз во всю его жизнь -- проглянула в Аракчееве человеческая сторона, выказалось, что и он не был чужд человеческого чувства...
-- Нет! она более не существует! -- скорее прохрипел, чем проговорил он. -- Лошадей! -- крикнул он вслед за тем.
Через пять минут коляска была подана. Аракчеев вскочил в нее, посадил с собою фон Фрикена и полкового доктора Миллера и понесся марш-маршем. Но в Грузино Аракчеев не поехал: он послал туда фон Фрикена и Миллера, а сам остался в селе Пшеничище, у помещика Путятина, в семи верстах от Грузина.
Фон Фрикен и Миллер, прибыв на место преступления, сейчас же распорядились заковать по рукам и по ногам всех дворовых людей графа, без разбора, как причастных, так и непричастных роковому делу. Аракчеев приехал домой только к вечеру и немедленно потребовал к себе злодеев, которые и были приведены к нему в цепях.
По словам доктора Миллера, неистовству этого человека, потерявшего женщину, к которой он, как известно, был искренно привязан, не было меры. Оборвав борты сюртука и обнажив грудь, он бегал по комнате и кричал: "Режь меня, коли, злодей!" -- и наконец упал без чувств.

не подлежат никакому сомнению

[belkafoto.livejournal.com]

"Честность и бескорыстие самого Аракчеева не подлежат никакому сомнению: он берег казенную копейку, был очень скуп на нее и строго разграничивал свои собственные средства от казенных. Если он был богат, то этим богатством обязан исключительно щедротам своего царственного друга и той простоте и строгой бережливости, которые он ввел в свои образ жизни и домашнее хозяйство. Всякое плутовство и мошенничество, как только он узнавал о них, строго им преследовались; если же он относился довольно равнодушно к некоторым явлениям полковой экономии, то, кажется, единственно вследствие сознания, что при всем своем могуществе он бессилен искоренить это зло, вошедшее, по-видимому, в плоть и кровь служившего тогда люда.

был следствием ошибки

[belkafoto.livejournal.com]

" Воцарение Павла застало Багговута генералом и командиром 4-го егерского полка. Он квартировал в каком-то небольшом городке в Литве.
"Страшное это было время, -- говорила Елисавета Яковлевна, -- каждый раз, услыша почтовый колокольчик, мы приходили в тревогу, умолкали, бледнели и прислушивались. Когда колокольчик замирал вдалеке, мы, улыбаясь, взглядывали друг на друга, как будто что-то страшное пронеслось мимо и радовались, что успели уклониться от чего-то грозного, рокового".
Но однажды зловещий почтовый колокольчик умолк у самой квартиры Багговута. Входит новый полковой командир с императорским указом, что Багговут отставлен от службы. За что? Никто не знал -- да тогда этого и не спрашивали. Тогда воля Павла была то же, что непостижимая судьба. Она нежданно, внезапно иных возвышала, других уничтожала. Это был фатум древних -- неумолимый, беспричинный.
Елисавета Яковлевна продала свой гардероб, свои дорогие вещи, которых было немного. Багговут сдал полк, расплатился с долгами и молодая чета в жидовской бричке налегке отправилась в Гомель. Фон Фок приютил их и назначил зятя своего, Багговута, управляющим одним из фольварков гомельского имения. Тут, вблизи своего семейства, Елисавета Яковлевна и ее муж отдохнули и оправились от постигшего их так неожиданно удара. А удар этот был следствием ошибки. Багговут, вступив в русскую службу, отбросил окончание своей фамилии и стал называться просто Багго. Так он подписывался и на письмах к жене и на официальных бумагах до вторичного поступления на службу и только под этой фамилией был известен. В одно время с Багговутом другим егерским полком командовал генерал Балла, убитый также в Отечественную войну под Смоленском. Этот генерал представил к производству в офицеры своих подпрапорщиков, упустив из виду, по незнанию или невниманию, недавно отданное повеление Павла, чтобы впредь всех унтер-офицеров из дворян именовать не подпрапорщиками, а юнкерами. Ошибся ли докладчик представлением или сам император ошибочно прочел фамилию, вспомнив ту, которая была ему более известна, так как сестра Карла Федоровича Багговут, Юлия Федоровна Адлерберг, находилась тогда при малолетних в. кн. Николае и Михаиле, но дело в том, что вина генерала Балла пала всею тяжестью на неповинного генерала Багго. Такое явное неисполнение высочайшего указа прогневило Павла -- и он, по обыкновению своему вспыльчивый и скорый, не ожидая справок и объяснений, на том же представлении написал собственноручно резолюцию: "Генерала Багго отставить". Против решений Павла не могло быть опровержений и виновный в случайной замене двух однозвучных фамилий, если он был и сознал даже свою ошибку, конечно, не посмел признаться в ней императору.

люблю весну в начале мая

[belkafoto.livejournal.com]

" 1 мая 1817 года, я был произведен в камер-пажи.
Как памятен мне этот счастливейший день моей жизни! Юность, весна и первое отличие упоительно действовали на меня. День был светлый, солнечный и я, в одном новеньком камер-пажеском мундире, пошел по Фонтанке в большую Миллионную, где тогда жила моя тетка Елисавета Яковлевна Багговут. Но мое доверие к петербургскому маю, как часто бывает в жизни с каждым излишним доверием, не осталось безнаказанным, к вечеру я почувствовал сильную простуду. Меня уложили в постель и дали знать в корпус. В постели, в жару, с головною болью, я окончил день, который начал таким бодрым, уверенным, счастливым.

и приготовленным заранее пистолетом застрелился

[belkafoto.livejournal.com]

" Поступая в корпус, я застал еще там камер-пажа великой княгини Екатерины Павловны, несмотря на то, что она была уже в Штутгарте и не имела своего двора в Петербурге. Ее камер-паж продолжал носить мундир с желтым воротником, цветом двора герцога Ольденбургского. Камер-паж этот был несчастный Богданович. Он был выпущен в Измайловский полк. -- 14 декабря, в день присяги императору Николаю, Измайловский полк и коннопионерный эскадрон, в котором я тогда служил, были выстроены на дворе Горновского дома, вокруг аналоя, у которого ожидал священник в полном облачении. Приехал дивизионный начальник Карл Иванович Бистром и, после обычного приветствия солдатам, пригласил полкового командира, генерала Мартынова, прочитать присяжный лист. При произнесении имени императора Николая Павловича, Богданович, а за ним и несколько солдат его роты закричали: "Константину!" Мартынов, пораженный удивлением, остановился, взглянул вопросительно на Бистрома, но тот со свойственным ему хладнокровием сказал: "Продолжайте". Присяга была прочитала, хотя и продолжались негромкие крики: "Константину!" Священник обошел ряды с крестом и полк в порядке отвели в казармы. Богданович, так явно обнаруживший свое участие в заговоре, тогда еще никому неизвестному, прибежал в свою квартиру и приготовленным заранее пистолетом застрелился. Это была первая жертва печального дня 14 декабря 1825 г.

какую возможность упустил

[belkafoto.livejournal.com]

"С точки зрения историка А. Я. Гордина[5] всё же

«Богданович пытался содействовать — во время присяги он выкрикнул имя Константина, но выйти из строя и обратиться к солдатам с призывом к восстанию, сорвать присягу, как это сделано было в Московском полку, он не решился… Вряд ли Богданович убил себя из страха перед наказанием… Скорее всего, он понял, какую возможность упустил, понял, что его решительность могла изменить результат восстания… И не простил себе слабости».

в утробе матери

[belkafoto.livejournal.com]

"Характер ребенка определяется уже в утробе матери. Перед моим рождением моя мать, находясь в очень трагическом положении, испытывала сильнейшие душевные потрясения. Она не могла питаться ничем, кроме замороженных устриц и ледяного шампанского.