большой поросено

[arbeka]

“Я еду в Москву <…>. В кармане у меня револьвер. Я очень худой и гордый молодой человек. И провинциальный”, – так начал Евгений Петрович один из набросков к так и не написанной книге.[339]
Enter your cut contents here.
Впрочем, перед отъездом Катаев-младший еще колебался. Судя по письмам его тети, Елизаветы Бачей, они обсуждали вопрос или переезда Евгения в Полтаву (но сама тетя отговаривала от этого шага), либо возвращения Елизаветы в Одессу. Отъезд любимого племянника в Москву станет для нее сюрпризом, причем неприятным: “Твое письмо от 19 IX – меня крайне удивило: как после такой заботливой переписки, настоятельной подготовки к моему переезду в Одессу, сознательной необходимости в нашей совместной жизни, ты при первом представившемся случае забыл всё и отмоторил в Москву! Если бы ты не был такой длинной жердью – я сказала бы, что ты большой поросенок”[340].

Comments

[arbeka]

Олеша приехал в Москву вскоре после Катаева и поселился в квартире друга. Они устроились на работу в редакцию железнодорожной газеты “Гудок”, сидели за соседними столами, писали фельетоны, водили к себе девушек.

“Наши юные подруги были малоразговорчивы, ненавязчиво нежны, нетребовательны, уступчивы и не раздражали нас покушениями на более глубокое чувство, о существовании которого, возможно, даже и не подозревали.

Иногда они приходили к нам в Мыльников переулок, никогда не опаздывая, и ровно в назначенный час обе появлялись в начале переулка – беленькие и нарядные. <…>

Однажды, посмотрев в окно на садящееся за крыши солнце, он (ключик-Олеша. – С. Б.) сказал:

– Сейчас придут флаконы.

Так они у нас и оставались на всю жизнь под кодовым названием флаконы, с маленькой буквы”.

[arbeka]

В Мыльников переулок приходили не только многочисленные друзья и приятели Валентина Катаева. С некоторых пор там поселилась Тамара, сестра жены Катаева-старшего; приезжала из Одессы теща Катаева, Анна Николаевна. Останавливались надолго. Некогда великолепная холостяцкая квартира в Мыльниковом “с примусом и домработницей” стала, в сущности, коммуналкой. Не удивительно, что летом 1924-го Валентин Петрович уже совсем было хотел выселить и сестру жены, и собственного брата. Его письмо, найденное Сергеем Шаргуновым в архиве Анны Коваленко, не оставляет сомнений.

“Тамару и Женю надо ликвидировать, – писал Катаев жене, уехавшей в Одессу. – Я их очень люблю, но тебя и себя я люблю больше. Тут ничего не поделаешь. Ах, если бы ты знала, как мне хочется, чтобы мы с тобой были одни. Ты понимаешь, как это чудесно. А то мы любим друг друга, как мыши. <…> никаких компромиссов тут быть не может. Я измучился, измотался. Я не могу даже читать. А ведь время идет и возвратить его нельзя. Ведь ты не хочешь, чтобы я сделался злым, желчным, грубым «отцом семьи», вытягивающим на своей шее много народу? Я предлагаю такую вещь: при первых же крупных деньгах Тамару – в Одессу, а Женю – в Полтаву. Тут нельзя сентиментальничать… Я ни Жене, ни Тамаре об этом не говорил, и мне трудно заговорить об этом. Пока буду молчать. А потом, когда будут деньги, – само устроится. Это категорическое мое решение”.[420]

Катаева можно понять. Он безумно влюблен в молодую жену, а влюбленный всё оценивает иначе. Любимая женщина вытесняет из души и долг перед родными, и привязанность к близким. Брат Женя и рад бы переехать, только летом 1924-го такой возможности не было. Начинается расцвет, или, как тогда говорили, “угар” нэпа, но для писателей это время оказалось не самым счастливым. Госфинансирование литературы на минимуме, а читатели не готовы расстаться с кровными червонцами ради имен, которых они прежде не слышали. “Везде мечутся писатели, у которых абсолютно нет монеты. Жалкое зрелище”, – писал Катаев-старший жене 5 июня 1924 года.

Если даже старшему было нелегко, то младшему тем более. Впрочем, Валентин Катаев так и не решился отправить брата в Полтаву.

[arbeka]

Поразительно: Илья Ильф был единственным человеком, написавшим Петрову в год армейской службы. Даже родной брат не прислал ему ни одного письма. “Вообще, стиль того времени был такой: на всё начхать, письма писать глупо”[428], – замечал Петров. Однако писал же Валентин Петрович своей любимой Мухе? А она уезжала не на год и не в армию. “И вот Ильф прислал мне письмо, – продолжает Евгений Петров. – Я не помню содержания этого письма. Помню только, что написано оно было чрезвычайно элегантно и легко”.[429]

осмотрительно, осторожно, дальновидно

[arbeka]

Понимаю, почему так мало пишут о Катаеве-Петрове, но почему так мало пишут об Ильфе? Петров был экстравертом, экспансивным и горячим человеком, однако действовал всегда удивительно осмотрительно, осторожно, дальновидно. В его письмах и даже в записанных современниками высказываниях трудно найти какой-либо компромат. И был он таким с детства. Он как будто закрыт непроницаемым экраном или щитом. Другое дело – Ильф. Интроверт, который открывался далеко не всем людям, он оставил куда больше свидетельств о своей жизни. Его письма не стерильны, как у Петрова, часто откровенны. В них встречаются прямо-таки раблезианские сюжеты. Вот один из них.

[arbeka]

Летом 1922 года Опродкомгуб отправил Ильфа на Хаджибейский лиман, в дом отдыха. Так случилось, что оказался там Илья Арнольдович чуть ли не единственным мужчиной. А женщин было много, да еще и полненьких – сотрудники Опродкомгуба отнюдь не голодали. О своих похождениях в санатории Ильф написал одесским знакомым, двум девушкам – Тае Лишиной и ее подруге Лиле:

“Нежные и удивительные!

Желание беременной женщины, чувство странное и неукротимое, овладело мною, моими внутренностями и помыслами. Это желание лизнуть кого-нибудь из тех, что ходят здесь обугленными и просоленными. <…>

Что же касается до семейного палладиума чистоты и невинности, то он утерян. <…> Всё дело в толстых женщинах, плохо и поспешно воспитанных на ускоренном Губувузе <…>. Истинному герою необходимо восхваление своих подвигов народом. Он требует от него криков и кликов, и народ послушно дает их. От меня тоже требовали кликов, я по ночам ревностно кричал, и вот священный признак моей мужественности превратился в орудие домашнего и частого обихода. От этого гибли Империи, и я тоже погиб, как погибали Государства и Нации, – от чрезмерного напряжения сил и крайнего изнурения.

Вот почему мне остались только поцелуи, наблюдения за летящими звездами <…> и три сестры, джигитующие на моих, увы, уже безвредных коленях”.[444]

А между тем в 1922-м уже начался роман Ильфа с молодой художницей Марусей Тарасенко, тоненькой, изящной семнадцатилетней девушкой с огромными глазами. Ильф был тогда “высок, худ, на лице его остро выступали скулы”[445], – вспоминал Арон Эрлих.

[arbeka]

Почтальон приносил письма Маруси в Мыльников переулок и кричал: “Катаеву!”. Катаев “из красной квадратной передней” в свою очередь кричал Ильфу: “Иля, вам!”.[450]

Наконец, Маруся переехала в Москву. Мечты сбылись.

“Мы очень любили друг друга, мы проводили вместе много ночей, но мы не были мужем и женой, пока я не приехала в его маленькую, как телефонная будка, как говорил Булгаков, комнатку в Чернышевском переулке”[451], – вспоминала Мария Тарасенко. Это была та самая комната при типографии газеты “Гудок”, где был слышен каждый поцелуй, шепот и даже “звук упавшей на пол спички”[452].

За фанерной стенкой жил Юрий Олеша. Он деликатно молчал.

[arbeka]

В начале 1920-х тираж “Гудка” 60 000, однако он не расходился, газету покупали плохо. В 1923-м тираж сократили до 53 000. Перемены начинаются с 1924 года, когда тираж вырос почти в четыре раза – 190 000. В 1925-м – 255 000. В 1926-м – 315 000. Рекордный 1927 год – 400 000 экземпляров.[455]

[arbeka]

Оксана Киянская и Давид Фельдман считают, что именно Нарбут высокими гонорарами привлек в “Гудок” писателей, составивших славу русской советской литературы. Но Нарбут в Отделе печати ЦК – с 1924-го. Валентин Катаев, Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Булгаков пришли в редакцию “Гудка” раньше. Все они – пока мало кому известные фельетонисты. Слава придет к ним в середине-второй половине двадцатых. Хотя Катаеву и Олеше, знакомым еще по Одессе, Нарбут и в самом деле мог составить протекцию.

“Он принадлежал к руководящей партийной головке города и <…> для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда.

Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти”.[462]

Но – перешел. Если верить Катаеву, Нарбут стал героем романтической истории и увел у Олеши девушку – Симу (Серафиму) Суок, которую Катаев называет “дружочком”. Так что отношения Катаева и Олеши с большим начальником были все-таки неформальными.

А Михаила Булгакова привел в “Гудок” его знакомый, журналист Арон Эрлих. Они с Михаилом Афанасьевичем работали вместе в литературном отделе (Лито) Главполитпросвета, вместе остались без работы.

Новое место раньше нашел Эрлих. Как-то возвращался он из роскошного ресторана на Петровских линиях, где столовались сотрудники “Гудка”. В Столешниковом увидел Булгакова: “Он шел мне навстречу в длинной, на доху похожей, мехом наружу шубе, в глубоко надвинутой на лоб шапке. <…> …многие прохожие останавливались и с любопытством смотрели ему вслед”.[463]

Безработный Булгаков перебивался тем, что сочинял очерки и фельетоны для столичных газет. Он начал уже писать “Белую гвардию”, но поиски хлеба насущного отнимали много времени.

“– Хотите у нас работать? – предложил Эрлих. – <…> Конечно, литературный правщик – это не ахти какое счастье. Но почему бы временно не пойти на это? Обработка корреспонденций не отнимет у вас слишком много сил, но даст верный, постоянный заработок и позволит по вечерам спокойно заниматься своим настоящим делом.

– Не возьмут.

– Почему вы так думаете?

– Пробовал, просился. Не берут.

– Приходите завтра к нам в редакцию. Посмотрим…”[464]

Булгакова взяли

[arbeka]

Сам же Эрлих писал заметки и фельетоны для “Гудка”. “Заметки эти хорошо оплачивались”, писал молодой журналист много, и его еженедельный заработок “достиг таких внушительных размеров”[465], что редактор Семён Борисович Урицкий предложил ему вступить в штат “Гудка”.

Помимо гонораров, сотрудники получали бесплатное питание. Кормили сначала в столовой, где подавали жидкий чай и жареную навагу. Тарелок не было, и рыбу выкладывали на лист газетной бумаги. Вскоре, однако, снабжение резко улучшилось. Вместо обедов в столовой сотрудникам начали выдавать талоны, по которым можно было поесть в том самом великолепном ресторане “Аврора” на Петровских линиях. Бизнес-ланч состоял из “густого и ароматного” супа-пюре нежно-розового оттенка – официант приносил его в алюминиевой кастрюльке и переливал содержимое половником в фарфоровую тарелку. На второе – настоящий английский бифштекс, “сыровато-розовый, сочный, с кровью”. На десерт – пломбир с персиками мельба в “затуманившейся от холода металлической чашечке”.[466] Это продолжалось до тех пор, пока “Гудок” не переехал во Дворец труда, где открылась собственная столовая.

[arbeka]

Булгаков начинал в “Гудке” не фельетонистом, но позже будет много писать для газеты, часто меняя псевдонимы. Иногда подписывался просто М. Б., или Мих. Б., или Михаил. Но придумывал и что-то оригинальное: Эмма Б, Олл-Райт и даже весьма рискованное – Г. П. Ухов. Сначала на это не обратили внимание. Но однажды в кабинет четвертой полосы ворвался “атлетически сложенный, лысый, бритый” человек, “фигурой и лицом” похожий на “старого матроса”. Это был заведующий редакцией Август Потоцкий. Польский аристократ по происхождению, но старый большевик, политкаторжанин. Он не оценил – или как раз правильно оценил – выходку Булгакова.

“– Ребята, вы сук-кины дети! – объявил он со своей обычной прямотой. – Ло́вите блох чёрт знает где, а что у вас под носом происходит, не видите.

– А что у нас происходит под носом, Август? – спросили мы.

– Посмотрите, как ваш друг Михаил Булгаков подписывает уже второй фельетон!

Посмотрели: «Г. П. Ухов». Ну и что ж тут такого?

– Нет, вы не глазом, вы вслух прочтите!

Прочитали вслух… Мамочки мои! «Гепеухов»!”[471]

Потоцкий ошибся: Булгаков подписал этим псевдонимом не два, а целых шесть фельетонов![472] Настоящая фига в кармане. В редакции “Гудка” один только Булгаков и был способен поиздеваться не над отдельными недостатками, а над самой системой большевистской власти. Булгакова не уволили, но свой новый фельетон он подписал уже Эмма Б.[473]

Писал Булгаков много и тоже очень быстро, но сама работа была ему в тягость.

25 июля 1923 года: “Роман из-за «Г[удка]», отнимающего лучшую часть дня, почти не подвигается”.[474]

27 августа 1923 года. “Гудок изводит, не дает писать”.[475]

28 декабря 1924 года. “…Сегодня встали поздно, и вместо того, чтобы ехать в проклятый «Гудок», изменил маршрут и, побрившись в парикмахерской на моей любимой Пречистенке, я поехал к моей постоянной зубной врачихе, Зинушке”.[476]

5 января 1925 года. “Сегодня в «Гудке» в первый раз с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией”.[477]

[arbeka]

“Синеглазый (Михаил Булгаков. – С. Б.) и я со своими маленькими фельетонами на внутренние и международные темы потонули в сиянии славы Зубилы. Как мы ни старались, придумывая для себя броские псевдонимы <…>, – ничто не могло помочь. Простой, совсем не броский, даже скучный псевдоним Зубило стал в «Гудке» номером первым. Когда Зубилу необходимо было выехать по командировке на какую-нибудь железнодорожную станцию, ему давали отдельный вагон!”[479]

Катаев нередко додумывал, досочинял, чтобы сделать историю интереснее и ярче. На этот раз он документально точен. Друг Олеши, писатель Лев Славин, вспоминал: Олеша собирал “на своих выступлениях огромные аудитории. Он выступал в железнодорожных депо, в паровозных цехах. Ничего не может быть более волнующего, чем эти длинные гулкие пролеты, заполненные рабочими, которые взбирались на станки, на вагонетки, на подъемные краны”.[480]

Когда начиналась новая подписная кампания, Олешу возили по городам и большим железнодорожным станциям. Он побывал в Ростове-на-Дону, Самаре, Харькове, Сталинграде, Киеве. Для выступлений Олеши снимали самое большое помещение, часто – цирк. Бесплатные билеты распространяли через профсоюз.

[arbeka]

Олеша не преминул воспользоваться положением звезды. Рабочий день в “Гудке” начинался в девять утра – Олеша приходил после двенадцати. Гонорары получал огромные. За один фельетон, по его словам, платили столько, сколько путевой сторож получал в месяц. В 1927 году рабочий в Москве получал в среднем 83 рубля 17 копеек, а в Московской губернии[482] – 60 рублей 73 копейки. Чернорабочий в Москве – 69 рублей 46 копеек. Квалифицированный рабочий (токарь) – 114 рублей 55 копеек. Железнодорожники, в среднем, 121 рубль 10 копеек. Милиционер – 61 рубль 20 копеек. Работники просвещения – 86 рублей 50 копеек, работники “школ массового типа” (то есть школьные учителя) – 61 рубль 10 копеек.[483] Месячный заработок Юрия Карловича достигал 700 рублей.[484]

Бывало, писал Олеша и по два фельетона в номер: один на четвертую полосу, другой, посвященный “международному положению”, – на вторую или третью. Он не отклонялся от линии партии, “правильно” писал, без фиги в кармане. Не как Булгаков со своим “Гепеуховым”.

[arbeka]

Нередко Олеша брал в свои поездки Валентина Катаева, который признавался: завидовал успеху друга. В хорошем настроении Олеша рассказывал анекдоты и забавные истории. 21 июля 1924 года Михаил Булгаков записал в дневнике рассказ Олеши о Самаре, откуда тот только что вернулся:

“В Самаре два трамвая. На одном надпись: «Площадь Революции – тюрьма», на другом – «Площадь Советская – тюрьма». Что-то в этом роде. Словом, все дороги ведут в Рим! <…>

С Ол[ешей] все-таки интересно болтать. Он едок, остроумен”.[487]

[arbeka]

Жизнь редакции “Гудка” в мемуарах Паустовского, Гехта, Штиха, Овчинникова, Эрлиха и даже в мемуарной прозе Катаева бесспорно идеализирована. Но как иначе? Молодость, относительно сытые и веселые времена нэпа – жизнь казалась прекрасной.

В сохранившихся дневниках картина совсем другая.

В дневнике 1923 года Булгаков называл свою жизнь “сумбурной”, “быстрой” и “кошмарной”. “К сожалению, я трачу много денег на выпивки, – записывает он 25 июля. – Сотрудники Г<удка> пьют много. Сегодня опять пиво”.[515] Катаев в “Алмазном венце” пишет о пиве и портвейне. Евгений Петров в набросках к воспоминаниям об Ильфе записал: “Как пили пиво”. “Как «Гудок» приветствовал первый день продажи водки”.[516] Он не развил этой темы, не рассказал, как же все-таки “приветствовали”, но само упоминание – примечательно.

Евгения Петрова, который со времен работы в угрозыске привык к дисциплине, удивляли либеральные порядки в редакции: “работать начинали только часа в два, и то после долгих понуканий”[517], – но вошел он в этот мир быстро и легко.