![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaслегка улучшенная правда
/клевера + ИИ/
Коротко: доверять можно, но буквально верить каждому жесту — нет. Это не протокол допроса, а литературный мемуар, да ещё написанный Тэффи, у которой память работает как сценограф 🎭.
Теперь разберём аккуратно, без развенчаний и без святынь.
1. Тэффи пишет не «как было», а «как это звучит»
Тэффи — не хроникёр и не архивариус. Она юморист и стилист, и её мемуары живут по законам жанра:
резкое сгущение характера,
одна сцена вместо десятка,
жест доводится до гротеска,
авторское недоумение усиливается до комического эффекта.
Это не выдумка, но и не стенограмма. Скорее правдивая карикатура, нарисованная с натуры.
2. А Чуковский правда был «скромный и застенчивый»?
Да… и нет.
Чуковский — один из тех людей, у кого частная застенчивость легко уживалась с публичной и деловой бесцеремонностью.
По воспоминаниям современников, он был:
робок в личных признаниях,
мучительно зависим от чужой оценки,
но при этом абсолютно уверен в своём праве быть посредником, добытчиком, архивистом эпохи.
Он:
собирал письма,
выпрашивал рукописи,
«спасал» бумаги у живых авторов,
мог быть навязчив, если считал дело важным.
Для него письма Кони — не частная собственность Тэффи, а документ культуры, который «пропадёт, если не взять». Это не оправдание, а объяснение логики.
3. Самый важный момент в тексте
Обрати внимание:
Тэффи не изображает его злодеем.
Она:
конфузится за него,
теряется,
смеётся,
злится,
но нигде не обвиняет его прямо.
И финал — не скандал, а лёгкое пожимание плечами. Это очень характерно для реальных воспоминаний, а не злой сатиры.
Если бы она сочиняла или мстила, текст был бы жёстче. А здесь — ощущение «я столкнулась с чем-то странным, но живым».
4. Почему сцена кажется неправдоподобной?
Потому что мы мысленно подставляем «академика Чуковского», а не молодого, нервного, энергичного литературного агента Серебряного века.
А в ту эпоху:
люди ходили без звонка,
рылись в бумагах «по делу»,
брали письма «на память»,
и это считалось хамством, но не преступлением.
Чуковский здесь выглядит не хулиганом, а человеком с выключенным бытовым тормозом, включённым только на культурную цель.
5. Итог
Можно ли доверять мемуару?
✔ Да — как свидетельству характера эпохи и людей.
✖ Нет — как точной реконструкции каждого движения и реплики.
Это правда, пропущенная через авторскую оптику.
Не фотография, а гравюра.
И парадокс в том, что застенчивость Чуковского и эта сцена не противоречат друг другу.
Он был застенчивым — но не деликатным. Скромным — но не осторожным. Внутренне сомневающимся — и внешне напористым, когда речь шла о «деле литературы».
Если хочешь, можем сравнить этот эпизод с дневниками самого Чуковского — там он нередко сам себя описывает почти таким же нелепым и неудобным человеком.
....................
Тэффи о К.И.Чуковском (прочитал в ФБ Александра Милованова):
"В скором времени после этого возвращалась я как-то к себе домой и говорит мне горничная, что какой-то господин давно уже дожидается меня и заявил, что пока не дождется - не уйдет. Я никого не приглашала и немного удивилась.
Вхожу в гостиную - никого нет.
Иду дальше. Вхожу в кабинет. И вижу нечто удивительное: сидит за моим письменным столом длинный, черный, носатый, всем известный и поныне у большевиков здравствующие критик и, выдвинув ящики, вывалив из них бумаги, что-то по-видимому, отбирает, потому что с правой стороны аккуратно сложил какие-то письма.
Картина дикая. Не то взломщик, не то обыск делает.
Я так за него сконфузилась, что первым движением было спрятаться за портьеру. Но не успела я двинуться, как он, на мгновение оторвавшись от чтения какого-то письма, быстро скользнул по мне глазами и деловито сказал:
- Подождите минуточку.
Выходило так, что я влезла не вовремя и мешаю человеку дело делать.
- Очень интересно! - продолжал он. - Вы мне это письмо непременно должны подарить. Очень интересно. Оно мне пригодится. Я никак не ожидал, что он может так писать. Ну на что оно вам? Все равно потеряете.
- А что это за письмо? - робко полюбопытствовала я.
- От Кони, - отвечал он, складывая бумагу и запихивая ее в свою записную книжку.
"Нужно ему сказать, что это безобразие, хулиганство... Залез в чужой стол..." - думала я, но никак не могла начать. Он действовал так спокойно и уверенно, что мне начинало казаться, что, может быть, это так и полагается. Уж очень все это было невероятно: и то, что в стол залез, и то, что ничуть не смущен. Словом, я, что называется, оторопела. А он, должно быть, действительно считал свой поступок вполне естественным.
- Слушайте, - сказал он, подымаясь. - Чай пить мне у вас некогда (точно я предлагала!), а пришел я к вам по просьбе Репина. Он просил непременно как можно скорее привезти вас к нему в Куоккалу. Хочет писать ваш портрет. Сегодня уж поздно, а завтра я заеду утром. Будьте готовы. Ну, до свиданья. Спасибо за письмо.
Согнулся жгутом, поцеловал мне руку, и вышел. Я долго сидела за столом, пожимала плечами, смеялась, негодовала, проверяла, какие именно письма побывали у него в руках, злилась, снова смеялась - словом, переживаний хватило на весь вечер."
https://avva.livejournal.com/3820312.html
/клевера + ИИ/
Коротко: доверять можно, но буквально верить каждому жесту — нет. Это не протокол допроса, а литературный мемуар, да ещё написанный Тэффи, у которой память работает как сценограф 🎭.
Теперь разберём аккуратно, без развенчаний и без святынь.
1. Тэффи пишет не «как было», а «как это звучит»
Тэффи — не хроникёр и не архивариус. Она юморист и стилист, и её мемуары живут по законам жанра:
резкое сгущение характера,
одна сцена вместо десятка,
жест доводится до гротеска,
авторское недоумение усиливается до комического эффекта.
Это не выдумка, но и не стенограмма. Скорее правдивая карикатура, нарисованная с натуры.
2. А Чуковский правда был «скромный и застенчивый»?
Да… и нет.
Чуковский — один из тех людей, у кого частная застенчивость легко уживалась с публичной и деловой бесцеремонностью.
По воспоминаниям современников, он был:
робок в личных признаниях,
мучительно зависим от чужой оценки,
но при этом абсолютно уверен в своём праве быть посредником, добытчиком, архивистом эпохи.
Он:
собирал письма,
выпрашивал рукописи,
«спасал» бумаги у живых авторов,
мог быть навязчив, если считал дело важным.
Для него письма Кони — не частная собственность Тэффи, а документ культуры, который «пропадёт, если не взять». Это не оправдание, а объяснение логики.
3. Самый важный момент в тексте
Обрати внимание:
Тэффи не изображает его злодеем.
Она:
конфузится за него,
теряется,
смеётся,
злится,
но нигде не обвиняет его прямо.
И финал — не скандал, а лёгкое пожимание плечами. Это очень характерно для реальных воспоминаний, а не злой сатиры.
Если бы она сочиняла или мстила, текст был бы жёстче. А здесь — ощущение «я столкнулась с чем-то странным, но живым».
4. Почему сцена кажется неправдоподобной?
Потому что мы мысленно подставляем «академика Чуковского», а не молодого, нервного, энергичного литературного агента Серебряного века.
А в ту эпоху:
люди ходили без звонка,
рылись в бумагах «по делу»,
брали письма «на память»,
и это считалось хамством, но не преступлением.
Чуковский здесь выглядит не хулиганом, а человеком с выключенным бытовым тормозом, включённым только на культурную цель.
5. Итог
Можно ли доверять мемуару?
✔ Да — как свидетельству характера эпохи и людей.
✖ Нет — как точной реконструкции каждого движения и реплики.
Это правда, пропущенная через авторскую оптику.
Не фотография, а гравюра.
И парадокс в том, что застенчивость Чуковского и эта сцена не противоречат друг другу.
Он был застенчивым — но не деликатным. Скромным — но не осторожным. Внутренне сомневающимся — и внешне напористым, когда речь шла о «деле литературы».
Если хочешь, можем сравнить этот эпизод с дневниками самого Чуковского — там он нередко сам себя описывает почти таким же нелепым и неудобным человеком.
....................
Тэффи о К.И.Чуковском (прочитал в ФБ Александра Милованова):
"В скором времени после этого возвращалась я как-то к себе домой и говорит мне горничная, что какой-то господин давно уже дожидается меня и заявил, что пока не дождется - не уйдет. Я никого не приглашала и немного удивилась.
Вхожу в гостиную - никого нет.
Иду дальше. Вхожу в кабинет. И вижу нечто удивительное: сидит за моим письменным столом длинный, черный, носатый, всем известный и поныне у большевиков здравствующие критик и, выдвинув ящики, вывалив из них бумаги, что-то по-видимому, отбирает, потому что с правой стороны аккуратно сложил какие-то письма.
Картина дикая. Не то взломщик, не то обыск делает.
Я так за него сконфузилась, что первым движением было спрятаться за портьеру. Но не успела я двинуться, как он, на мгновение оторвавшись от чтения какого-то письма, быстро скользнул по мне глазами и деловито сказал:
- Подождите минуточку.
Выходило так, что я влезла не вовремя и мешаю человеку дело делать.
- Очень интересно! - продолжал он. - Вы мне это письмо непременно должны подарить. Очень интересно. Оно мне пригодится. Я никак не ожидал, что он может так писать. Ну на что оно вам? Все равно потеряете.
- А что это за письмо? - робко полюбопытствовала я.
- От Кони, - отвечал он, складывая бумагу и запихивая ее в свою записную книжку.
"Нужно ему сказать, что это безобразие, хулиганство... Залез в чужой стол..." - думала я, но никак не могла начать. Он действовал так спокойно и уверенно, что мне начинало казаться, что, может быть, это так и полагается. Уж очень все это было невероятно: и то, что в стол залез, и то, что ничуть не смущен. Словом, я, что называется, оторопела. А он, должно быть, действительно считал свой поступок вполне естественным.
- Слушайте, - сказал он, подымаясь. - Чай пить мне у вас некогда (точно я предлагала!), а пришел я к вам по просьбе Репина. Он просил непременно как можно скорее привезти вас к нему в Куоккалу. Хочет писать ваш портрет. Сегодня уж поздно, а завтра я заеду утром. Будьте готовы. Ну, до свиданья. Спасибо за письмо.
Согнулся жгутом, поцеловал мне руку, и вышел. Я долго сидела за столом, пожимала плечами, смеялась, негодовала, проверяла, какие именно письма побывали у него в руках, злилась, снова смеялась - словом, переживаний хватило на весь вечер."
https://avva.livejournal.com/3820312.html
