свойственною ей иногда пошлостью

[arbeka]

((Записки написаны и опубликованы спустя полвека после знакомства с А.С., в 60 летнем, примерно, возрасте.

Без соплей, человек после Сибири знал цену себе и другим.
Фразы, типа последней, можно было бы не закручивать, но,
видимо сказывалось тлетворное французское влияние.

А до: "Аркадий, не говори красиво", - оставалось совсем чуть-чуть.
Тему "пошлости" потом с удовольствием подхватил Набоков.
Ее, эту тему, каждый, как и "счастье" понимал по-своему.
.............
Реакция на этот текст ИИ слегка мимо кассы.
Он/оно так и не сообразило, что слово "пошлость" относится не к самому Пушкину, а к "привязанности к лицейскому кружку".))
............
"Пушкин с самого начала был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускользают в школьных сношениях. Я, как сосед (с другой стороны его номера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило.

Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом; это – капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно при совершенно бесцеремонном обращении уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем, не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Respuesta 1

Текст очень характерный и, если читать его без «школьного лака», довольно точный. Это не ни восторженная апология Пушкина, ни злорадство, а попытка трезвого портрета подростка с острыми краями.

В целом

Перед нами Пушкин лицейский, еще не бронзовый. Автор фиксирует три вещи:

Нервная чувствительность
«Щекотливость», болезненная реакция на мелочи, невозможность «переключиться» и отпустить дневную неловкость. Отсюда ночные разговоры через перегородку, прокручивание эпизодов, самораскачивание. Это не поза и не кокетство, а подростковая ранимость, усиленная талантом.

Несовпадение смелости и застенчивости
Очень точная формула. Он может резко шутить, колко задеть, а затем теряется, не умея разрядить ситуацию. Другие выкручиваются автоматически, он же застревает. Не потому что хуже, а потому что слишком сознателен и слишком слышит себя.

Отсутствие «такта» как социального масла
Здесь «такт» понимается не как вежливость, а как способность мгновенно калибровать дистанцию, понимать, где можно, где нельзя, и как отступить, не задевая. В лицейском быту это почти валюта. У Пушкина ее не хватало.

В итоге образ не «трудного гения», а неудобного, неровного подростка, который хочет принадлежать к кругу, но постоянно наступает на собственные шнурки.

О «пошлости» – вот тут самое интересное

Слово сегодня звучит почти оскорбительно, но в пушкинскую эпоху оно имело другое семантическое ядро.

«Пошлость» начала XIX века:

не «вульгарность» и не «низость»;

а банальность, общие места, навязчиво-ритуальное выражение чувств;

демонстративную, чуть фальшивую «задушевность».

Проще говоря, это:

неискренность, которая выглядит как искренность по шаблону.

Когда автор пишет:

«привязанность… не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью»,

он говорит примерно следующее:

Пушкин не сюсюкал, не лез с декларациями дружбы, не играл в «мы — лучшие друзья навек» с обязательными жестами и фразами. Его привязанность была настоящей, но неловкой, не отрепетированной, без салонного грима.

Это важная деталь. Получается парадокс:

он раздражал, задевал, не умел себя подать;

но не был фальшивым.

Именно отсутствие пошлости в привязанности компенсировало дефицит такта. Он не умел ладить, но умел чувствовать по-настоящему, без штампа.

Итоговый смысл фрагмента

Автор, сам того не подчеркивая, рисует будущего Пушкина:

чрезмерно чувствительный;

плохо социализированный;

лишенный светского автомата;

но внутренне честный и нефальшивый.

И потому — трудный в быту, но притягательный на глубине.

Если коротко:
такта не хватало, пошлости не было.
А для живой личности это, пожалуй, лучшая возможная комбинация.

[belkafoto.livejournal.com]

Respuesta 2

Текст важен именно своей неласковостью. Это не панегирик и не легенда задним числом, а взгляд ровесника, который видел Пушкина до мифа. Отсюда и тон, и то самое слово, которое вас зацепило.

В целом

Автор рисует Пушкина не как «солнечного гения», а как трудного подростка с острым умом и плохой социальной кожей. Несколько ключевых линий:

Раздражительность и эксцентричность
Не позёрство и не сознательная игра, а внутренняя несоразмерность реакции и ситуации. Он не умел «снять напряжение» после неудачной шутки, не умел отступить.

Смесь дерзости и застенчивости
Очень точное наблюдение. Он мог сказать лишнее, а потом мучительно переживать последствия, придавая пустякам чрезмерный вес. Это психологически узнаваемый тип.

Отсутствие такта
В лицейской среде, где всё построено на постоянном трении характеров, это смертельно опасный недостаток. Не злость, не высокомерие, а именно неспособность чувствовать момент.

Ночная сцена разговоров через перегородку
Очень человеческая деталь. Здесь Пушкин показан не героем, а уязвимым, тревожным, склонным к самокопанию.

И в итоге автор говорит: Пушкина не сразу приняли, несмотря на его искреннюю тягу к «кружку».

Теперь о «пошлости»

Вот ключевая фраза:

«…привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нём, не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью».

Это слово здесь не о вульгарности, не о сальности и не о низости в нашем позднем понимании.

В начале XIX века «пошлость» означала:

банальность,

сентиментальную назойливость,

демонстративность чувств,

приторное, навязчивое «мы все друзья навек».

То есть то, что сегодня назвали бы:

фальшивой душевностью,

показной дружбой,

риторикой «братства» без внутренней меры.

Автор подчёркивает:
Пушкин был искренен, но не сладок.
Он не лез с объятиями, не говорил штампами, не разыгрывал дружбу. Его привязанность была настоящей, но угловатой и неловкой, без «пошлого» умиления.

В этом контексте «пошлость» почти комплиментом обернута:

да, он был труден,
да, резок,
но не фальшив.

Итог

Текст ценен тем, что:

разрушает гладкий школьный образ Пушкина,

показывает неровное становление характера,

и очень точно использует язык эпохи.

А «пошлость» здесь — не моральный упрёк, а культурный маркер: Пушкин не умел быть удобным, зато умел быть подлинным. Именно это сначала мешало ему в Лицее, а потом и сделало тем, кем он стал.