и занимал порядочное место

[arbeka]

/как это делалось в старину/

"Каждое после обеда княгиня часа два отдыхала; Наташа в это время садилась у окна в диванной, с книгой или работой. Когда я бывала у них, то мы у окна вместе читали или я давала Наташе из чего-нибудь урок. С некоторого времени порядок этот был прерван посещениями одного молодого человека, моего родственника по отцу, Ивана Егоровича Рагозина. Он стал бывать у княгини каждое воскресенье в то время, как она отдыхала, и иногда уезжал, не дождавшись ее, поговоривши со мной около часа в гостиной. Мы знали друг друга с моего детства, но видались редко. Он кончил курс в университете и занимал порядочное место.

В одно воскресенье разговор у нас томился, как ни старалась я оживлять его. Рагозин отвечал рассеянно, был смущен и вдруг спросил меня, согласна ли я выйти за него замуж. Не приготовленная к этому, я была поражена и несколько минут молчала. Рагозин повторил вопрос.

— Можно ли решить так скоро, — отвечала я взволнованным голосом, — я не ожидала…

— Может, вам нравится другой?

— Почему вы сделали мне этот вопрос?

— Ваша нерешительность… вы так встревожены.

— Вы знаете… я почти нигде не бываю… кого же я могла видеть?

— А дом Мертваго? Пассеки… Вадим?..

— Что за идея! — прервала я его с неудовольствием.

— Успокойтесь, пожалуйста, — остановил он меня, дружески взявши за руки, — не давайте сейчас ответа; подумайте, я готов ждать сколько хотите. Поверьте, жизнь моя будет посвящена вашему счастию.

Его вниманье, его кротость трогали и стесняли меня.

— Нас не будут венчать, — сказала я, чтобы сказать что-нибудь, — мы в слишком близком родстве.

— Обвенчают. Я справлялся у архиерея. Скажите мне искренно: вы никого не любите, никому не давали слова?

— Никому не давала.

— Так что же? я ждать буду, если вы этого хотите; но неужели нам надобно еще узнавать друг друга?

Поговоривши и помолчавши около часа, мы дружески простились, ничего не решивши.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Рагозин от княгини поехал к Яковлевым.

Я вошла в диванную расстроенная.

Наташа все слышала и была страшно взволнована. Щеки ее горели.

— Что же вы, душенька, — спросила она меня неровным голосом, — пойдете за него?

— Ничего не знаю… не понимаю… — отвечала я и залилась слезами.

Глядя на меня, расплакалась и Наташа.

Княгиня, узнавши о сделанном мне предложении, советовала принять его; также и у Яковлевых говорили с большой похвалой о Рагозине, представляли мне мое затруднительное положение вследствие разъединения моего отца с его женою и советовали не поступать очертя голову, а серьезно обдумать.

Наконец и Саша спросил меня, отчего я не решаюсь и так грустна.

— Надобно время, обдумать, сообразить, — отвечала я. — Я понимаю справедливость всего, что мне говорят, но не могу решиться, не могу дать себе отчета в самой себе; только чувствую, что надобно любить иначе, нежели я люблю Рагозина, для того, чтобы идти замуж.

— Это все романы. Ты Рагозина знаешь с детства, дружески расположена к нему, человек отличный, красавец — чего же еще?

— Любви.

— Какой любви?.. или ты любишь кого-нибудь другого?

— Не знаю. Быть может.

— Кого же? Вадима, — недовольным тоном заметил Саша, — из этого не может выйти ничего. Вадиму жениться нельзя и не должно. Кроме того что он еще слишком молод, он не имеет ни состояния, ни общественного положения. Семейная жизнь запутает его в заботах, мелочах и отвлечет от предназначения. Ты знаешь, что ему нравишься, но этого недостаточно, чтобы жениться. Сверх того, нравиться еще не значит любить.

— Это правда, Саша, — отвечала я печально.

— Подумай о себе, Таня, с Рагозиным ты будешь счастливее, чем с Вадимом, это человек, рожденный для семейной жизни; Вадим не то: ему предстоит дорога шире, семейная жизнь не удовлетворит его, а только собьет с пути. Наверно, он и сам это чувствует.

[belkafoto.livejournal.com]

это очень точный срез дворянского брачного механизма 1830-х, без романтического тумана и без трагического надрыва. И именно этим он ценен.

Разберу по существу.

1. Что здесь происходит на самом деле

Это не сцена любви, а сцена проверки возможности брака.

Рагозин:

приходит регулярно,

выбирает «безопасное» время, когда княгиня спит,

разговаривает часами,

и наконец задаёт вопрос впрямую, без ухаживаний и признаний.

Это не порыв. Это деловое предложение, сделанное максимально корректно.

2. Почему он смущён и рассеян

Потому что для мужчины той эпохи:

предложение без предварительных сигналов рискованно,

отказ мог быть окончательным и социально болезненным.

Он не уверен:

есть ли соперник,

не «занята» ли она словом,

не ведётся ли за её спиной другая партия.

Отсюда нервозность и вопросы «в лоб».

3. Почему она молчит и увиливает

Её реакция абсолютно типична:

«Можно ли решить так скоро» — это обязательная формула, даже если решение уже есть.

Она не говорит «нет», но и не говорит «да».

Она сразу ищет внешнее препятствие: родство.

Это важно:
она не отказывает ему как человеку, она отказывает как обстоятельствам.

4. Сцена с «архиереем» — ключевая

Фраза Рагозина:

«Я справлялся у архиерея»

означает:

он серьёзно готовился,

вопрос родства уже изучен,

он не импровизирует.

Это шаг человека, который рассматривает брак как проект, а не как роман.

5. Почему её стесняют его кротость и внимание

Потому что:

он ведёт себя без давления,

не требует ответа,

предлагает ждать,

обещает посвятить жизнь её счастью.

В культуре того времени это:

трогательно,

но и тяжело, потому что лишает её удобного повода отказать.

Ей неловко не потому, что он неприятен,
а потому что он слишком корректен.

6. Что означает «мы дружески простились, ничего не решивши»

Это не неопределённость, а пауза по правилам.

Фактически зафиксировано:

она никому слова не давала,

соперника нет,

принципиальных возражений нет.

Теперь решение:

либо созреет,

либо будет мягко сведено на нет без скандала.

Итог

Коротко:

Это идеально корректное дворянское предложение руки и сердца.

Без страсти, но с уважением.

Без нажима, но с расчётом.

Без лжи, но и без романтических иллюзий.

И самое важное:
это сцена, где никто не нарушает правил, но всем немного неловко, потому что правила слишком тесны для живых чувств.

Если хочешь, можем следующим шагом разобрать:

почему такие браки часто были внешне благополучны, но внутренне пусты,

или чем Рагозин принципиально отличается от фигур вроде Вадима или Пассека.

[belkafoto.livejournal.com]

Дни проходили за днями; Рагозин раза три был у нас, писал мне. Чтобы окончить такое тяжелое положение, Саша вздумал призвать на помощь Катерину Ивановну, зная мое высокое понятие о ней, и отправился к Пассекам, у которых мы не были уже несколько дней.

Увидавши матушку, Саша сказал:

— Катерина Ивановна, к Тане сватается прекрасный жених. Если вы любите ее и желаете ей добра, уговорите ее идти за него: она не решается. Виной — романы. Я проклинаю Жанлис, Котень и всю их компанию.

— Можно ли вмешиваться в такого рода дела, — отвечала матушка с неудовольствием. — Если она не решается, стало быть не любит.

Александр удивился тону, которым это было сказано, и робко произнес:

— А я было надеялся, Катерина Ивановна, что вы ее образумите.

— Напрасно, я и своих детей в таком деле уговаривать не стану; как знают сами, пусть так и делают.

Сказавши это, матушка вышла из комнаты.

Саша, недовольный неудачами, как только пришел домой, то и отдал мне мой альбом. Оставшись одна, я тотчас раскрыла его, прочитала написанное Вадимом. Судьба моя была решена. «Будь что богу угодно, — сказала я сама себе, — он любит меня — этого довольно». В душе моей распространилось спокойствие и возникла какая-то новая сила.

Когда мы увидались с Пассеками, матушка тревожно спросила меня:

— Поздравить вас?

— С чем, Катерина Ивановна?

— Невестой.

— Я не выхожу замуж, — отвечала я.

Спустя несколько дней Александр получил от Вадима письмо следующего содержания:

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 22[121]. Диомид Васильевич Пассек
1832

Я была объявлена невестой Вадима Пассека. Все родные отнеслись к этому сочувственно, кроме Саши. В нем виден был оттенок того недовольства и грусти, с которыми я смотрела на его дружбу с Ником и на его страстное увлечение университетом. Был ли это страх утратить в Вадиме полезного общественного деятеля, опасение ли потерять во мне друга, к нераздельной привязанности которого он привык с детства, — не знаю; знаю только, что несколько времени он был печален, холоден в письмах к Вадиму и со мною. Мне жаль было Сашу и самой тяжело. Я старалась вразумить его, что не могу отвлекать Вадима от полезной деятельности и что дружбе моей к нему нет возможности измениться, как нет возможности человеку оторваться от своего прошедшего, но что чувство другого рода увлекает меня еще сильнее, нежели его увлекают Ник и университет.

Оставаться долго в холодных отношениях мы не могли. Мало-помалу теплая дружба вступила в свои права. Точно камень упал с души моей, мешавший мне жить вполне. Кроме того что отчуждение Саши огорчало и тяготило меня, чувство счастия было так велико, что не вмещалось в груди, — мне необходимо было делиться им, и именно с Сашей. Никто не мог так понимать меня, так мне сочувствовать, как он. С ним я говорила о Вадиме, ему читала его письма.

Все, что было сдержанного в душе до объяснения, горячим потоком выливалось в этих письмах.

[belkafoto.livejournal.com]

Во всем доме царствовала тишина, как бы в ожидании чего-то выходящего из ряда обыкновенной жизни; в самом воздухе веяло что-то таинственное.

Я находилась в состоянии полусознания. Бессвязные мысли рождались в голове и, непроясненные, исчезали, не оставляя следа.

В шесть часов вечера весь дом был освещен. В восемь меня позвали одеваться. Сердце у меня замерло. В уборной, перед большим трюмо, меня ждали две меньшие дочери Варвары Марковны и горничная девушка. В залу вошли два шафера: Саша и Сатин, во фраках и белых перчатках. Сатин привез корзинку с венком из померанцевых цветов и букет из живых померанцев и мирта.

Когда я была одета наполовину, в уборную позвали Сашу. В качестве брата он должен был надеть мне на ногу башмак. Саша боялся всякого mise en scène[143] и бледнел от робости. Я сидела в кресле. Он опустился передо мной на одно колено и взял мою полуобутую ногу. Руки его дрожали, на глазах у нас навертывались слезы. Мы взглянули друг на друга, этим взором повторилось наше детство, наша ранняя юность, и мы с благодарностью простились с ними…

— Что же вы, Александр Иванович? Обувайте скорее сестрицу, — сказал кто-то из присутствовавших.

Саша поспешно взял башмак, наклонился, и я почувствовала, как горячая слеза капнула мне на ногу и легкий поцелуй обжег ее.

Александр вышел. Явился парикмахер: ему было немного дела с уборкой головы моей. После бывшей у меня болезни осенью длинные косы мои были обрезаны больше половины, и их завивали; оставалось только распустить локоны, надеть венок и прикрепить к нему длинный вуаль.

Туалет мой завершился золотым крестиком, повешенным на шею на розовой ленточке, и бриллиантовыми сережками, которые должна была вдеть в уши невесте счастливая в замужестве женщина. Серьги мне вдела Катерина Дмитриевна Загоскина.

Я едва узнавала себя в подвенечном наряде, мне казалось, что это я не я, и снова меня обняло безотчетное чувство, похожее на оцепенение.