Вторая книга

[arbeka]

"И Ахматовой я как-то устроила сцену из-за этого
самого «я».

Она попросила меня найти какое-то сти
хотворение по алфавитному списку и невзначай ска
зала, что у нее много вещей начинается на «я». Я впа
ла в ярость и стала вдруг доказывать, что это худший
из ее пороков — «ячество». Она не защищалась, хотя
вообще легко вставала на дыбы. Моя уверенность, что
в слове «я» содержится что-то запретное и даже постыд
ное, показалась ей убедительной. Вероятно, она тоже
прошла через отвращение к «я». Вскоре я, впрочем,
опомнилась: во-первых, начальных «я» у нее не боль
ше, чем у других, — лирика ведь самый личный ж анр;
во-вторых, вовсе не слово «я», а все направление стихов
показывает' наличие или отсутствие пресловутого
«ячества». И наконец, разве не подвиг сохранить чув
ство личности и ощущение «я» в нашу эпоху оптовых
смертей и гигантских мясорубок? Такие эпохи порож
дают только индивидуализм, основанный на принципе
«спасайся, кто может», а совсем не чувство личности.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

По вечерам мы собирались в «Хламе», ночном клу
бе художников, литераторов, артистов, музыкантов.
«Хлам» помещался в подвале главной гостиницы горо
да, куда поселили приехавших из Харькова правителей
второго и третьего ранга. Мандельштаму удалось при
строиться в их поезде, и ему по недоразумению отвели
отличный номер в той же гостинице. В первый же вечер
он появился в «Хламе», и мы легко и бездумно сошлись.
Своей датой мы считали первое мая девятнадцатого
года, хотя потом нам пришлось жить в разлуке полтора
года. В тот период мы и не чувствовали себя связан
ными, но уже тогда в нас обоих проявились два свой
ства, сохранившиеся на всю жизнь: легкость и созна
ние обреченности.

[belkafoto.livejournal.com]

Мандельштам, такой же веселый, как все, чем-то
от других отличался. Наша внезапная дружба почему-
то вызвала общее раздражение. Ко мне ходили мальчи
ки и уговаривали меня немедленно бросить Мандель
штама. Однажды Оренбург долго водил меня по улицам
и доказывал, что на Мандельштама никак нельзя по
ложиться: если хочешь в Коктебель, — мы все хотели
на юг, действовала таинственная тяга — прочь от до
му куда-нибудь южнее, — поезжай к Волошину, это
человек верный — с ним не пропадешь. . . Я знала, что
Оренбург сам мечтал удрать к Волошину и спрятаться
за ним, как за каменной стеной. Откуда у Волошина
была такая слава, я не знаю, но думаю, что он сам
создал про себя легенду и ее поддерживали окружав
шие его женщины, а легенды — вещь живучая. А на
«ты» с Оренбургом мы перешли случайно, шутки
ради, встречая вместе девятнадцатый год. Он звал меня
Надей, а я его почтительно по имени отчеству. Пути
наши разошлись, но добрые отношения сохранились —
особенно с его женой Любой. Среди советских писате
лей он был и оставался белой вороной. С ним единст
венным я поддерживала отношения все годы.

[belkafoto.livejournal.com]

насчет Мандельштама,
я уже догадывалась, что его легкомыслие не похоже
на легковесность моих друзей. Он говорил иногда вещи,
которых я ни от кого еще не слыхала. Лучше всего я
запомнила его слова о смерти. Удивляясь самому себе,
он сказал, что в смерти есть особое торжество, которое
он испытал, когда умерла его мать. Многого из того,
что он говорил о смерти, я вероятно тогда не поняла,
но потом, когда я уже стала кое-что понимать, он боль
ше об этом не заговаривал. У меня создалось впечатле
ние, будто для него смерть не конец, а как бы оправ
дание жизни. Тогда убивали на каждом шагу, и я
склонялась к мысли, что смерть просто нелепая случай
ность.

[belkafoto.livejournal.com]

Настоящему художнику жестокость противопоказана.
Я никогда не могла понять, как Маяковский, настоя
щий художник, moi'* говорить зверские вещи. Вероятно,
он настраивал себя на такие слова, поверив, что это и
есть современность и мужество. Слабый по природе, он
тренировал свою хилую душу, чтобы не отстать от
века, и за это поплатился. Я надеюсь, спросят не с не
го, а с искусителей.

[belkafoto.livejournal.com]

А я во время
этого разговора молчала и огорчалась: опять наткну
лись на чужого, все почему-то чужие, и зачем Мандель
штам не смягчает чуждость — что ему стоило укло
ниться от ответа или пробурчать что-нибудь неопреде
ленное? — надо ли всюду и всегда подчеркивать свою
чуждость вместо того, чтобы срезать острые у т л ы . . . В
молодости так хочется гармонии и розовых отношений
с людьми. Непримиримость Мандельштама утомляла и
тяготила мое незрелое сознание. . .

[belkafoto.livejournal.com]

Мы иногда раскрывали
газеты, но не могли их читать, потому что уже тогда
началось бурное воспитание народа и для этого разра
батывался особый язык постановлений, речей и прессы.
Однажды Мандельштам мне сказал, что «они»
строят свою партию на авторитете на подобие церкви,
но что это «перевернутая церковь», основанная на обо
жествлении человека. Разговор происходил в ванной
комнате, обложенной кафелем, с двумя окнами и бе
лой печкой. Он вытирал руки и вдруг заметил, где он:
«странный разговор для такого места» . . . Мысль нас
тигла его в неподходящем месте и в неподходящую
минуту: мы спешили поужинать, чтобы потом пойти в
«Хлам».

[belkafoto.livejournal.com]

Под самый конец, когда большевики перед уходом
расстреливали заложников, мы увидели в окно — к
этому времени Мандельштама уже выгнали из гос
тиницы и он жил с братом в кабинете моего отца —
телегу, полную раздетых трупов. Они были небрежно
покрыты рогожей, и со всех сторон торчали части мерт
вых тел. Чека помещалась в нашем районе, и трупы
через центр вывозились, вероятно, за город. Мне ска
зали, что там был сделан желоб, чтобы стекала кровь,
— техника еще была наивной.

[belkafoto.livejournal.com]

Нам птшшлоеь видеть из другого окна, выходив
шего на городскую думу, как разъяренная толпа после
прихода белых ловила рыжих женщин и буквально
26
разрывала их на части с криком, что это чекистка Ро
за. На наших глазах уничтожили несколько женщин.
Уже без Мандельштама — он успел уехать — город на
несколько часов был захвачен красными. Они прорва
лись к тюрьме и выпустили заключенных, а затем
красных выбили и отдали город на разграбление побе
дителям. Жители охраняли дома и при появлении сол
дат били в медные тазы и вопили. Вой стоял по всем
улицам. На улицах валялись трупы. Это было озвере
ние гражданской войны. Карнавал кончился и лишь
изредка возникал потом в пестрых постановках москов
ских театров. Кому нужен был этот карнавал или, вер
нее, потрава?

[belkafoto.livejournal.com]

А насчет лег
комыслия Мандельштама — я уже поняла что это про
сто легкое приятие жизни. Он уже тогда знал, что ук
лониться нельзя ни от чего и надо принимать то, что
есть. Он пытался привить и мне такое отношение к
жизни, но на это способен не каждый. И не каждый
может жить текущей минутой, как Мандельштам. Я не
могла

[belkafoto.livejournal.com]

Наша разлука с Мандельштамом длилась полтора
года, за которые почти никаких известий друг от друга
мы не имели. Всякая связь между городами оборвалась.
Разъехавшиеся забывали друг друга, потому что встре
ча казалась непредставимой. У нас случайно вышло не
так. Мандельштам вернулся в Москву с Эренбургами.
Он поехал в Петербург и, прощаясь, попросил Любу,
чтобы она узнала где я. В январе Люба написала ему,
что я на месте, в Киеве, и дала мой новый адрес — нас
успели выселить. В марте он приехал за мной — Лю
ба и сейчас называет себя моей свахой. Мандельштам
вошел в пустую квартиру, из которой накануне еще
раз выселили моих родителей — это было второе по
счету выселение. В ту минуту, когда он вошел, в квар
тиру ворвалась толпа арестанток, которых под конвоем
пригнали мыть полы, потому что квартиру отводили
какому-то начальству. Мы не обратили ни малейшего
внимания ни на арестанток, ни на солдат и просидели
еще часа два в комнате, уже мне не принадлежавшей.
Ругались арестантки, матюгались солдаты, но мы не
уходили. Он прочел мне груду стихов и сказал, что
теперь уж наверное увезет меня. Потом мы спустились
в нижнюю квартиру, где отвели комнаты моим роди
телям. Через две-три недели мы вместе выехали на
север. С тех пор мы больше не расставались, пока в
ночь с первого на второе мая 1938 года его не увели кон
войные.

[belkafoto.livejournal.com]

Через несколько лет в измученной и одичавшей
нэповской Москве он остро почувствовал, как все из
менилось. О просьбах и говорить нечего — все держали
свою щепотку чаю или кофе запрятанной и никто бы
не поделился даже с другом коркой черствого хлеба.

[belkafoto.livejournal.com]

Жирмунский мне
говорил, что в Тенишевском, где они вместе учились, к
Мандельштаму сразу отнеслись бережно и внимательно.
Смерть Бориса Синани, первого друга, была, вероятно,
большим ударом. Нам случалось иногда встречать лю
дей, посещавших в юности «розовую комнату» в квар
тире Синани. Однажды какая-то женщина рассказала
Мандельштаму про гибель Линде, комиссара Времен
ного правительства на фронте. Эта гибель описана
Пастернаком в его «докторе» и в воспоминаниях гене
рала Краснова. Не знаю, был ли Пастернак знаком с
Линде (в романе его зовут Гинзе), но версия генерала
Краснова гораздо больше похожа на рассказ, который
я слышала на улице, от старой приятельницы Мандель
штама, Линде и Бориса Синани. О Линде Мандельштам
вспоминал с уважением и нежностью, как обо всех, кто
так или иначе был связан с его другом Борисом.
После смерти Бориса Синани Мандельштам провел
целых два года за границей.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды Мандельштам без всякого предупрежде
ния пришел к Мережковским. К нему вышла Зинаида
Гиппиус и сказала, что, если он будет писать хорошие
стихи, ей об этом сообщат; тогда она с ним поговорит,
а пока что — не стоит, потому что ни из кого не выхо
дит толку. Мандельштам молча выслушал и ушел.
Вскоре Гиппиус прочла его стихи и много раз через
разных людей звала его прийти, но он заупрямился и
так и не пришел. (Точно передаю рассказ Мандельшта
ма). Это не помешало Гиппиус всячески проталкивать
Мандельштама. Она писала о нем Брюсову и многим
другим, и в ее кругу Мандельштама стали называть
«Зинаидин жиденок».

[belkafoto.livejournal.com]

В двадцать первом году мы ехали с Манделыыта-
38
мом в Тифлис в вагоне Центроэвака. Кроме вагона,
предоставленного «начальству», к Тифлису полз целый
теплушечный поезд, забитый работниками, которым
предстояло расселить и трудоустроить армянских бе
женцев из Турции. В теплушках ехали обыкновенные
работяги. Им, надеюсь, удалось что-то сделать для тра
гических армянских толп, а наш вагон внушал сомне
ния. В нем ехал начальник, художник Лопатинский из
«Мира искусств», которому неизвестно почему поручи
ли такую невероятно сложную работу, и кучка его дру
зей, получивших мандаты Центроэвака на командные
должности. Лопатинский когда-то служил под нача
лом Мандельштама в комиссариате просвещения. Оба
ничего не делали и боялись сердитой секретарши-боль
шевички, возмущавшейся, что двое бездельников спа
сают почему-то церковный хор и совершенно не думают
о классовом подходе. Хорошо, что они хоть не разоряли
школу.