Милые бранятся

[arbeka]

Милые бранятся только тешатся

((То, что сделала Анни Эрно может представляться элементарным.

Ну, что здесь такого: взяла да описала своих близких родственников.
Как пишет она сама: "Этот портрет я могла бы описать давно в своем школьном сочинении, если бы нам не запрещалось писать о том, что было мне привычно. Как-то в классе одна из девочек чихнула так, что подлетела тетрадь. Учительница, повернувшись от доски, произнесла: «Прекрасно, нечего сказать!»
Но, массовых описаний такого плана нет.

Это - слияние документа по существу с художественной формой.
Где трудно понять, приукрашивала ли автор, чернила или накладывала этические и эстетические фильтры как в фотошопе.
Она описывает культурный разрыв, который произошел почти во всех страных с миллионами людьми. На своей шкуре и шкурах своих родичей.

Пытался припомнить, кто из русских писателей подошел близко к такому способу передачи, и ничего в голову не приходит.
Думается, что это какие-то британские веяния. Благо, родилась от Англии очень недалеко.
...........
Еще одно соображение.
Ее родители, с громадным трудом и скромными результатами, выбились из рабочих, "пролетариата" в мелкие лавочники.
В мелкую, даже микроскопическую "буржуазию" по дедушке Ленину.
И этот прогресс для сов. читателя совсем неочевиден. Ведь в сов. России этих скромных "эксплуататоров" извели на корню.
А ведь из этой среды вырос, скажем, Чехов. Наш гуманист и женоненавистник.))
.................
"Отец и мать говорили между собой постоянно раздраженным тоном, даже если проявляли заботу друг о друге. Слова: «Надень же свой шарф!» или: «Да посиди же ты наконец немного!»— звучали так, как если бы они обменивались ругательствами. Они пререкались без конца, выясняя, кто потерял счет от поставщика прохладительных напитков или забыл потушить свет в подвале. Мать кричала громче, чем отец, так как ей все действовало на нервы: доставка с опозданием товаров, слишком горячая сушилка у парикмахера, месячные или посетители. Иногда она говорила: «Ты не создан быть торговцем» (следовало понимать — тебе надо было остаться рабочим). Выходя из себя, в ответ на оскорбления кричала: «Падаль! Лучше бы я не вытаскивала тебя из твоей дыры!» Не проходило недели без обмена выражениями: «Ничтожество! — Психопатка! — Жалкое убожество! — Старая шлюха!» И так далее в том же духе. Оба не придавали перебранкам особого значения."

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Мы не умели разговаривать между собой без грубостей. Вежливый тон предназначался лишь посторонним. Привычка настолько укоренилась, что, пытаясь выражаться прилично в присутствии других, отец, дабы запретить мне лазать по камням, снова сбивался на резкий тон, нормандский говор и бранные выражения, разрушая тем самым то хорошее впечатление, которое хотел произвести. Он не научился выговаривать мне благопристойно, да и я не поверила бы, что меня ожидает пощечина, если бы это было сказано спокойно.

Вежливое обращение между родителями и детьми долгое время представляло для меня нечто неведомое. Потребовались годы, чтобы я осознала смысл преувеличенной любезности, которую хорошо воспитанные люди вкладывают в обычное приветствие. Мне было стыдно — я не заслуживаю такого отношения, я даже воображала, что окружающие питают ко мне какое-то особое расположение. Лишь позже я поняла, что все вопросы, задаваемые с живейшим интересом, все расточаемые улыбки имели не больше значения, чем привычка есть с закрытым ртом или незаметно вытирать нос.

[belkafoto.livejournal.com]

Часто серьезным, почти трагическим тоном говорил: «Слушай внимательно в школе!» Словно боялся, как бы этот странный подарок судьбы — мои хорошие отметки — внезапно не прекратились. Каждое успешное сочинение, а позднее каждый выдержанный экзамен, любая удача порождали надежду, что я буду лучше, чем он.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мечта об этом заменила его собственную мечту, в которой он как-то признался: завести хорошее кафе в центре города, с террасой, случайными посетителями, кофейным автоматом на стойке. Мешала нехватка средств, боязнь начинать все заново, покорность судьбе. Что ж поделать?

Ему не суждено выбраться из разделенного надвое мира мелкого лавочника. С одной стороны, хорошие люди, те, кто покупает у него, с другой — плохие, их значительно больше, те, кто ходит в заново выстроенные магазины центра. Туда же относилось и правительство, подозреваемое отцом в том, что оно хочет нашей гибели, благоприятствуя крупным торговцам. Но и среди хороших покупателей проводилось разграничение: хорошие — всё покупали в нашей лавке, плохие — заходили лишь за оскорбительной для нас покупкой какой-нибудь бутылки растительного масла, которую они забыли купить в центре города. Да и хорошим покупателям доверять не стоило, они могли изменить в любой момент, уверенные в том, что их обкрадывают. Целый мир в заговоре против нас. Ненависть и раболепство, ненависть раболепства. А в глубине души мечта всякого коммерсанта — быть единственным в городе торговцем, продающим свой товар. Мы ходили за километр от дома за хлебом, потому что булочник по соседству ничего у нас не покупал.

Отец без всякого убеждения, как бы назло всем, голосовал за Пужада[9], считая его «горлопаном».

[klausnick.livejournal.com]

Точно описано.

Точно описано.

[belkafoto.livejournal.com]

У нас лавочников, кажется, слегка описывал Горький. Но это была совсем другая эпоха.
Дама, как понимаю, рассказывает о своих, как о чужих. Пытаясь эту "чуждость" понять и "присвоить", опять сделать своей.
Дело вроде бы простое: родители жили одной жизнью, дочка живет другой. Но ее простой ответ не устраивает.

[belkafoto.livejournal.com]

Но отец не был несчастен. В помещении кафе всегда бывало тепло, звучало радио и с семи утра до девяти вечера тянулась непрерывная череда посетителей с обычными словами приветствий: «Привет всем!», «Персональный привет!» Разговоры о дожде, о болезнях, смертях, найме на работу, засухе. Констатация обыденных вещей, перепевы общеизвестных истин, сдобренных заезженными шутками: «сзади нас рать», «до завтра, шеф», «на своих на двоих». Отец опорожнял пепельницы, протирал губкой столы, тряпкой стулья.

Время от времени без всякого удовольствия замещал мать в лавке, предпочитая оживленное кафе, а, возможно, превыше всего — работу в огороде или постройку сарая по своей прихоти. Запах цветущей бирючины в конце весны, отчетливо громкий лай собак в ноябре, грохот проходящих поездов — свидетельство наступивших холодов — словом, все, что позволяло людям в том мире, где руководят, господствуют и пишут в газетах, говорить: «Эти люди все же по-своему счастливы».

По воскресеньям банный день; утром заглядывали в церковь на мессу; после обеда игра в домино или прогулка на машине. По понедельникам выносили мусор, по средам приезжал поставщик спиртного, по четвергам привозили продукты и так далее. Летом закрывали лавку на целый день, чтобы навестить друзей — семью железнодорожника, и еще на один день — для поездки на богомолье в Лизьё. Утром посещали монастырь кармелиток, собор, диораму, обедали в ресторане. После обеда ехали в Бюиссоне и к морю, в Трувиль и Довиль. Отец ходил босым по воде, закатав брюки, мать — тоже приподняв немного юбку. Перестали так делать, когда мода на это прошла.

Каждое воскресенье полагалось есть что-нибудь вкусное.

Отныне жизнь отца текла чередой однообразных дней. Но он был уверен, что счастливее жить нельзя.

[belkafoto.livejournal.com]

В то воскресенье он отдыхал после обеда. Я вижу, как он идет перед окошком амбара. В руках у него книга, которую он убирает в ящик, оставленный у нас знакомым моряком. Заметив меня во дворе, издает смешок. Книга была непристойной.

Одна из моих фотографий: я снята одна во дворе, справа от меня дворовые постройки, новые прилепились к старым. У меня явно нет ни малейшего представления об эстетике. Но я уже знаю, как выгоднее подать себя: стою в три четверти оборота к аппарату, чтобы скрыть обтянутые узкой юбкой бедра, и так, чтобы была видна грудь; на лоб спущена прядь волос. Я улыбаюсь, чтобы выглядеть симпатичнее. Мне шестнадцать лет. В нижней части фотографии тень отца, сделавшего снимок.

[belkafoto.livejournal.com]

Я готовила уроки, слушала пластинки и читала всегда у себя в комнате. Спускалась вниз только к столу. Мы ели молча. Я никогда дома не смеялась. Я «иронизировала». Это было время, когда все, окружавшее меня, мне стало чуждо. Я понемногу перебираюсь в мир мелких буржуа, хожу на их вечеринки, куда допускают при одном, но трудном условии — не быть наивной дурочкой. Все, что я раньше любила, теперь, мне кажется, отдает деревенщиной: Луи Мариано, романы Мари-Анн Демаре, Даниэль Грей, губная помада и выигранная на ярмарке кукла, что восседает у меня на кровати в платье с широким, расшитым блестками подолом. Даже мнения людей моего окружения мне кажутся нелепыми и предвзятыми, как например: «Без полиции не обойтись», или еще: «Пока не отслужишь в армии, мужчиной не станешь». Мир повернулся ко мне иной стороной.

Я читала «настоящую» литературу, переписывала фразы и стихи, которые, по моему разумению, отражали мою «душу», невысказанную суть моего бытия, такие как: «Счастье — это бог, идущий с пустыми руками...» (Анри де Ренье).

[klausnick.livejournal.com]

Большинство людей считают, что происходящее с ними никому не интересно. На самом деле главное, чтобы автору самому было интересно. Наша авторка это поняла и вытянула выигрышный билет.

поняла и вытянула

[belkafoto.livejournal.com]

Автор кажется на удивление открытым и честным. Но, легко заметить, что материал тщательно отобран.
Она пишет о людях, недавно умерших. Про свой развод после 18 лет брака, ей писать не захотелось.
Она описала свою пагубную страсть к рос. "дипломату", но отсутствует описание опыта преподавания в школах.
Ее записи напоминают "честный блог". С той разницей, что она за этот труд получила денежку, нобелевку включая.
А мы грешные, пишем задарма. Правда, не вкладывая в свою деятельность столько нервов, труда и ожиданий.
Билет был вытянут. После того как первый роман 20 летней девы был отвергнут и она поработала еще лет 20 - 60,
не просыхая. И, обзаведясь и поддерживая нужные связи.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец для меня перешел в разряд простых, немудреных людей или добрых малых. Он уже не осмеливался рассказывать мне о своем детстве. И я не обсуждала с ним больше свои занятия. Они были для него непостижимы, за исключением латыни, на которой он в прошлом читал молитвы, и в отличие от матери он не желал делать вид, что интересуется ими. Он сердился, когда я жаловалась, что слишком много работы, или критически отзывалась о занятиях. Ему не нравились такие словечки, как «училка», «шеф» и даже «книжонка». Он вечно боялся, что я ничего не добьюсь, а может быть, отец и хотел этого.

Он раздражался, видя, как я целый день погружена в книги; им он приписывал мою угрюмость и плохое настроение. Если он замечал по вечерам свет под моей дверью, то уверял, что я порчу здоровье. Занятия представлялись ему неизбежным страданием ради того, чтобы добиться хорошего положения и не выйти замуж за фабричного. Но ему казалось странным то, что я люблю просиживать над книгами. Разве это жизнь в юном возрасте! Иногда он, кажется, думал, что я несчастна.

Перед родными и посетителями кафе он испытывал неловкость, почти стыд, что я в семнадцать лет еще не зарабатываю себе на жизнь; вокруг нас все девушки моего возраста работали в конторах, на заводах или помогали родителям за прилавком. Он боялся, как бы меня не сочли за лентяйку, а его — за гордеца. Словно извиняясь, говорил: «Ведь ее никто не заставлял, это у нее заложено с детства». Говорил, что я «хорошо занимаюсь», никогда — что я «хорошо работаю». Работать означало только работать руками.

[belkafoto.livejournal.com]

Занятия для него не имели никакой связи с обыденной жизнью. Он мыл салат только один раз, и в нем часто попадались слизняки. И был возмущен, когда я, твердо усвоив в третьем классе правила гигиены, предложила мыть салат по нескольку раз. Однажды он был безмерно поражен, увидев, что я говорю по-английски с человеком, которого подвез на своем грузовике один из посетителей кафе. Он не мог поверить, что я выучила иностранный язык, не побывав в стране.

К этому времени у него стали появляться приступы гнева, редкие, но с каким-то особым озлоблением. С матерью меня связывали общие проблемы. Ежемесячные боли в животе, выбор бюстгальтеров, косметика. Она брала меня с собой за покупками в Руан, на улицу Больших Часов[10] и водила есть пирожные в Перье, где подавали маленькие вилочки. Она пыталась употреблять мои выражения: кретин, мастак и тому подобное. Мы прекрасно обходились без отца.

[belkafoto.livejournal.com]

Спор за столом возникал из-за пустяков. Я считала, что всегда права, так как он не умеет спорить. Я делала ему замечания по поводу того, как он ест или говорит. Мне было бы стыдно упрекнуть его в том, что он не в состоянии отправить меня отдыхать во время каникул, но была уверена, что имею право изменить его манеры. Он, вероятно, предпочел бы иметь другую дочь.

Как-то заявил: «Книги и музыка нужны тебе. Мне они ни к чему, я обойдусь без них».

В остальном он, жил спокойно. Когда я возвращалась из школы, он сидел на кухне, у двери, выходившей в кафе, и читал «Пари-Норманди», сгорбившись и вытянув руки на столе по обе стороны газеты. Он поднимал голову: «А вот и ты, дочка».

— Ужасно хочу есть!

— Ну, это не страшно. Возьми чего-нибудь, поешь.

Он был рад, что может, по крайней мере, кормить меня. Мы неизменно говорили друг другу одни и те же слова, как когда-то давно, когда я была маленькая.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне казалось, что он больше ничего не может мне дать. Ни его высказывания, ни его мнения не годились на уроках французского языка, или филологии, или же в гостиных моих школьных подруг с диванами из красного бархата. Летом, через открытое окно моей комнаты, я слышала стук его лопаты, выравнивающей перевернутые пласты земли.

Я пишу, возможно, потому, что нам уже нечего было сказать друг другу.

[belkafoto.livejournal.com]

Вместо развалин, которые мы застали, приехав в И..., в центре города теперь выросли небольшие дома кремового цвета с современными магазинами, которые освещались даже ночью. По субботам и воскресеньям вся молодежь округи болталась на центральных улицах или же смотрела телевизионные передачи в кафе. Женщины из нашего района набивали корзины провизией на воскресенье в больших центральных продовольственных магазинах. Мой отец, наконец, отштукатурил весь фасад дома и приладил неоновую вывеску в то время, как другие владельцы кафе, не отстающие от моды, снова восстанавливали нормандские фахверковые дома с ложными балками и вешали старинные фонари. Вечерами он сидел сгорбившись и подсчитывал выручку. «Давай им товар хоть бесплатно, все равно не идут». Каждый раз, когда в И... открывался новый магазин, отец отправлялся на велосипеде посмотреть на него.

Родители смогли, наконец, существовать без ссуд. Наша округа пролетаризировалась. Вместо средних служащих, переселившихся в новые дома с ванными комнатами, появились малообеспеченные люди, семьи молодых рабочих, многодетные, ожидающие переселения в дешевые муниципальные дома. «Заплатите завтра, не в последний раз видимся». Старички из богадельни поумирали, новому пополнению запрещалось возвращаться домой пьяными, но им на смену пришла другая клиентура — люди, заходившие в кафе от случая к случаю, не такие веселые, долго не засиживающиеся, но исправно платящие. Казалось, наше заведение стало теперь вполне благопристойным.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец приехал за мной к закрытию детского лагеря, где я работала руководительницей. Мать поаукала мне издалека, и я их заметила. Отец шел, сутулясь и наклонив голову от солнечных лучей. Его торчавшие покрасневшие уши бросились в глаза — отца явно только что подстригли. Стоя на тротуаре перед собором, они говорили между собой очень громко, споря о том, в какую сторону ехать обратно. Они походили на людей, редко выбирающихся из дому. В машине я заметила у отца желтые пятна под глазами и на висках. Впервые в жизни я провела два месяца вдали от дома, среди молодежи, наслаждающейся свободой. Отец был стар и морщинист. Я почувствовала, что не имею права поступать в университет.

[belkafoto.livejournal.com]

Вначале у него появилось нечто неясное, неприятное ощущение после еды. Он принимал магнезию, страшась вызвать врача. На рентгене в Руане у него, однако, установили полип в желудке, который следовало немедленно удалить. Мать без конца упрекала отца в том, что он беспокоится по пустякам. Он же чувствовал вину из-за того, что лечение обойдется дорого. (Торговцы тогда еще не пользовались социальным страхованием.) Он говорил: «Стряслось же такое».

После операции он оставался в больнице совсем немного и потом медленно поправлялся дома. У него уже не было прежних сил. Опасаясь расхождения швов, он не мог больше поднимать ящики или работать в огороде по нескольку часов подряд. Теперь уже мать бегала без конца из подвала в магазин, работая за двоих, поднимая ящики с товарами и мешки с картофелем. В пятьдесят девять лет отец утратил свою мужскую гордость. «Я уже ни на что не годен», — говорил он матери, вероятно имея в виду не только работу.

[belkafoto.livejournal.com]

Но ему хотелось вернуться к нормальной жизни, приспособиться к новому положению. Он стал искать, что для него подходит. Прислушивался к себе. Питание превратилось в сложнейшую проблему; пища считалась полезной или вредной в зависимости от того, переваривалась ли она нормально или «долго напоминала о себе». Он тщательно нюхал бифштекс или мерлана, прежде чем положить их на сковородку. Вид моей простокваши был ему противен. В кафе, во время обедов с родными, он рассказывал о том, что обычно ест, обсуждал с родичами достоинства домашних супов по сравнению с концентратами в пакетах и тому подобное. С приближением шестого десятка все вокруг говорили примерно о том же.

Он стал себя баловать. Приносил домой сервелат или кулек серых креветок. Жаждал радостных ощущений, которые с первыми же глотками часто прекращались. И в то же время делал вид, что ему ничего не хочется: «Я съем только полкусочка ветчины» или: «Дайте мне только полстаканчика» — так постоянно. Появились причуды, так, например, он снимал бумагу с сигарет «Голуаз», жалуясь на ее плохой вкус, и осторожно обертывал табак папиросной бумагой «зиг-заг».

По воскресеньям, чтобы не засиживаться на месте, родители выезжали прокатиться вдоль Сены или по местам, где он когда-то работал. Отец ходил, опустив руки вдоль туловища, вывернув сжатые кулаки наружу или соединив их за спиной. На прогулках он вечно не знал, куда девать свои руки. Вечером, в ожидании ужина, зевал: «По воскресеньям устаешь больше, чем в остальные дни».

Интересовался политикой, особенно беспокоился, чем все это кончится — речь шла об алжирской войне, генеральском путче или покушениях оасовцев; с фамильярностью сообщника разглагольствовал о большом Шарле[11].

[belkafoto.livejournal.com]

Я поступила в педагогическое училище в Руане на учительское отделение. Меня там кормили (чрезмерно), обстирывали и даже чинили обувь. Все бесплатно. Отец с особым уважением относился к системе полного обеспечения учащихся. Государство сразу же предоставило мне место в жизни. Мой уход из училища его обескуражил. Он не понимал, как я могу бросить из-за какой-то личной свободы такое верное место, где я жила припеваючи. Я надолго уехала в Лондон. Издалека отец стал казаться мне средоточием абстрактной нежности. Я стала жить самостоятельно. Мать присылала мне отчеты о делах нашей округи. У нас холодно, надеемся, что ненадолго. В воскресенье ездили навестить друзей в Гранвиле. Умерла матушка X., ей шестьдесят лет — совсем еще не старая. Мать не умела писать в шутливом тоне на том языке, который и так давался ей с трудом. Писать же свободно, как говорила, было для нее еще труднее, этому она так и не научилась. Отец только подписывался. Я в ответ тоже лишь перечисляла факты. Любую вычурность стиля они восприняли бы как преграду, отделявшую их от меня.

Я вернулась домой, потом уехала снова. Готовила в Руане работу по филологии на степень лиценциата. Родители ссорились между собой реже, отпуская по привычке все те же желчные замечания: «Из-за тебя у нас сегодня не хватит оранжада», «Что за сказки ты там рассказываешь кюре, постоянно болтаясь в церкви?». Отец еще вынашивал планы привести в порядок лавку и дом, но все меньше думал о том, чтобы все переделать заново ради привлечения новой клиентуры. Довольствовался той, которую отпугивали сверкающие чистотой продовольственные магазины центра, где продавщицы острым взглядом оценивали, как вы одеты. Никаких честолюбивых замыслов. Смирился с мыслью, что лавка продержится до тех пор, пока жив он сам.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь он решил немного попользоваться радостями жизни. Вставал после матери, полегоньку работал в кафе или на огороде, прочитывал досконально всю газету и заводил долгие разговоры с посетителями. О смерти говорил уклончиво, общими словами — «известно, что нас ожидает». Каждый раз, когда я приезжала домой, мать говорила: «Взгляни на отца, как сыр в масле катается!»

В конце лета, в сентябре, он ловит ос на кухонном окне носовым платком и бросает их в зажженную конфорку плиты. Осы корчатся, погибая в огне.

[belkafoto.livejournal.com]

Ни беспокойства, ни радости — он смирился с тем, что я веду такую странную, ни на что не похожую жизнь: перевалило за двадцать и все еще за школьной партой. «Она учится на преподавателя». Преподавателя чего — посетители не спрашивали, само слово говорило за себя, он же никогда не мог запомнить. «Современная литература» звучало для него туманно, не то что преподавание математики или испанского языка. Боялся, как бы меня не сочли слишком избалованной, а их с матерью богатыми настолько, что позволили мне продолжить учебу. Он никогда бы не отважился признаться в том, что я получаю стипендию, — люди решили бы, что нам слишком повезло: государство платит мне за то, что я ничего не делаю. Ведь вокруг — вечная зависть и ревность, это в его положении ему ясно представлялось. Иногда я приезжала к ним в воскресенье утром, после бессонной ночи и спала до самого вечера. Ни слова упрека, почти одобрительное отношение, ведь имеет же девушка право немного развлечься; это доказывало, что я такая же, как другие. А быть может, имели смутное представление об интеллектуальном и буржуазном мире как о чем-то идеальном. Ведь когда дочь рабочего выходила замуж беременной, об этом знала вся округа.

[belkafoto.livejournal.com]

Я приглашала в И... на летние каникулы одну или двух подруг по факультету, девушек без предубеждений, заверявших, что «самое главное в человеке — это душа». Ибо я, по примеру всех тех, кто хочет избежать снисходительного отношения к их семье, предупреждала: «Знаешь, у меня дома все просто». Отец был рад, что у нас в гостях молодые хорошо воспитанные девушки, много говорил с ними, стараясь из вежливости поддерживать разговор и живо интересуясь всем, что касалось моих подруг. Еда в доме превращалась в источник беспокойства: «Любит ли мадемуазель Женевьева помидоры?» Он расшибался в лепешку. Когда я бывала в семьях моих подруг, то делила с ними их обычный образ жизни, который ни в чем не менялся из-за моего приезда. Я входила в их мир, который не боялся постороннего взгляда и был мне открыт, потому что я отвергла манеры, мнения и вкусы своего собственного мира. Придавая праздничный характер тому, что в тех кругах являлось всего лишь обыкновенным визитом, отец хотел оказать особую честь моим подругам и выдать себя за человека обходительного. На самом же деле обнаруживал свою отсталость, которую они не могли не видеть, когда он говорил: «Здравствуйте, мосье, как поживаем?»

Однажды с гордым видом: «Тебе за меня никогда не приходилось стыдиться».

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то в конце лета я привезла домой студента-социолога, с которым у меня была связь. Состоялся торжественный церемониал введения в семью, проходящий незаметно в современных обеспеченных кругах, где друзья появлялись и исчезали свободно. В честь приезда молодого человека отец надел галстук, сменил спецовку на воскресные брюки. Он ликовал, уверенный в том, что может рассматривать моего будущего мужа как сына, что, несмотря на разницу образования, у них, мужчин, есть нечто общее. Показал ему свой огород и гараж, который построил собственными руками. Он как бы приносил ему в дар свое умение работать в надежде, что парень, который любит его дочь, оценит его по достоинству. Самому же парню достаточно было быть хорошо воспитанным, это качество мои родители ценили превыше всего, оно казалось им наиболее трудно достижимым. Они не пытались выяснить, был ли он человеком мужественным, не пил ли, как сделали бы это в отношении рабочего. По их глубокому убеждению, знания и хорошие манеры являлись признаком внутреннего врожденного благородства.

Кажется, они ждали этого уже несколько лет — одной заботой меньше. Уверились в том, что я не выйду за кого попало и не стану непутевой. Отец хотел, чтобы его сбережения помогли встать на ноги молодому семейству, желая своей безграничной щедростью компенсировать разницу в культуре и возможностях между ним и его зятем. «Нам самим теперь нужно немного».

За свадебным столом в ресторане с видом на Сену он сидел, слегка откинув голову назад, положив обе руки на салфетку, расстеленную на коленях, и слегка улыбался неопределенной улыбкой, как обычно бывает, когда люди скучают в ожидании еды. Эта улыбка говорила и о том, что все здесь сегодня очень хорошо. На отце — синий костюм в полоску, сшитый на заказ, белая рубашка с запонками, надетыми первый раз в жизни. Моментальный снимок памяти. Я повернула голову в его сторону, продолжая смеяться, уверенная в том, что ему не весело.

[belkafoto.livejournal.com]

После этого он видел нас все реже и реже. Мы жили в туристическом городке в Альпах, где мой муж занимал административной пост. Мы обтянули стены квартиры полотном из джута, подавали на аперитив виски и слушали по радио серию передач старинной музыки. При встрече с консьержкой ограничивались тремя вежливыми словами. Я постепенно входила в ту половину мира, для которой другая лишь фон. Мать писала: вы можете приехать, отдохнуть у нас дома, не смея сказать, приезжайте повидаться с нами. Я ездила к ним одна, умалчивая о причинах безразличия их зятя, причинах, о которых мы между собой не говорили, но которые я воспринимала как вполне естественные. Разве человеку, рожденному в буржуазной высокообразованной семье, постоянно иронизирующему, могло нравиться общество простых людей, любезность которых — им признаваемая — никогда не смогла бы заменить самого важного, чего, по его мнению, им не хватало, — остроумного разговора. В его семье, если кто-нибудь разбивал бокал, другой тут же восклицал: «Не трогать, он разбит!» (стихи Сюлли-Прюдона).

[belkafoto.livejournal.com]

Это она всегда ждала меня по прибытии парижского поезда у выхода с перрона. Отнимала у меня чемодан: «Он для тебя слишком тяжел, ты не привыкла». В бакалейной лавке оказывалась пара покупателей, отец оставлял их на минуту, чтобы порывисто поцеловать меня. Я садилась на кухне, они оставались стоять, она — около лестницы, он — в проеме открытых дверей, ведущих в кафе. В это время дня солнце освещало столики, рюмки на стойке; иногда какой-нибудь посетитель, сидящий под его яркими лучами, слушал наш разговор. Вдали от них я представляла себе родителей иными, без их говора и жестов, как бы очищенными от всех грехов. Я снова слышала, как они говорят «ёна» вместо «она», как громко разговаривают. Я видела их такими, какими они были всегда, без той «сдержанности» поведения и правильных оборотов речи, которые казались мне теперь естественными. Я чувствовала, что отдалилась от себя самой.

Я вынимаю из сумки привезенный ему подарок. Он развертывает пакет с удовольствием. Флакон лосьона «после бритья». Смущение, смех, а для чего это? Потом: «От меня будет пахнуть, как от кокотки!» Но он обещает пользоваться им. Нелепая сцена неудачного подарка. Мне хочется плакать, как когда-то давно: «Он так никогда и не изменится!»

Они рассказывали о людях округи: одни поженились, другие умерли, третьи уехали из И... Я описывала нашу квартиру, секретер в стиле Луи-Филиппа, кресла красного бархата, дорогую систему проигрывателя с магнитофоном. Но отец вскоре переставал меня слушать. Он меня воспитал, чтобы я пользовалась предметами роскоши, о которых сам не имел понятия, и был рад за меня, но мебель Данлопийо[12] или старинный комод не представляли для него никакого интереса, разве лишь подтверждали, что я преуспела в жизни. Часто, обрывая мой рассказ, произносил: «Молодцы, что пользуетесь своими возможностями».

Я никогда не задерживалась слишком долго. Он вручал мне бутылку коньяка для мужа. «Ну да, приедет в следующий раз». Гордый тем, что ничего не показывает, умеет глубоко запрятать свою обиду.

[belkafoto.livejournal.com]

В И... появился первый универсам и сразу привлек покупателей из рабочей среды со всего города — наконец-то можно делать покупки, ничего ни у кого не спрашивая. Но в маленькую бакалейную лавку продолжали заглядывать за пакетом кофе, который забыли купить в центре, за свежим молоком или за плиткой нуги по дороге в школу. Отец начинал подумывать о продаже лавки. Они обоснуются в соседнем доме, который им пришлось приобрести вместе с лавкой: две комнаты с кухней и подвал. Он заберет с собой хорошее вино и консервы. Заведет несколько кур, чтобы дома были свежие яйца. Они приедут навестить нас в Верхнюю Савойю. Он был рад, что получил, наконец, в шестьдесят пять лет право на социальное обеспечение. Возвращаясь из аптеки, садился за стол и с удовольствием наклеивал на бланк соцстраха этикетки от лекарств.

Ему все больше и больше нравилась жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

С того времени, как я начала этот рассказ, прошло несколько месяцев. Я потратила на него много времени — вспоминать прошедшие события было значительно труднее, чем выдумывать. Память отказывалась подчиняться. Я не могла рассчитывать, что воспоминание придет само собой; в дребезжавшем колокольчике старой лавки, в запахе переспелых дынь я обнаруживала лишь себя и свои летние каникулы в И... Цвет неба, отражения тополей в Уазе, текущей совсем рядом, не наводили меня на воспоминания об отце. Я искала его образ в залах ожиданий вокзалов, в том, как там сидят и скучают люди, как они окликают своих детей, как прощаются на перронах. Я обнаруживала забытые приметы его места в жизни во встреченных случайно неизвестных мне людях, отмеченных неведомо для них самих признаками силы или унижения.

Я не почувствовала прихода весны. Мне казалось, что с начала ноября стоит все та же неизменная погода — прохладная и дождливая, ставшая чуть холоднее к середине зимы. Я не думала о конце книги. Теперь понимаю, что он близок. С июня началась жара. Утренний запах предвещает хорошую погоду. Скоро мне не о чем станет писать. Я хотела бы задержаться на последних страницах, сохранить их навсегда перед собой. Но больше невозможно возвращаться вспять, что-то подправить или добавить и даже просто задать себе вопрос, в чем состояло счастье. Я сяду на утренний поезд и приеду, как всегда, только к вечеру. На этот раз я привезу с собой их внука двух с половиной лет

[belkafoto.livejournal.com]

Мать ожидала у выхода с перрона, на ней — белая блузка, поверх жакет от костюма, на волосах, которые она больше не красит после моего замужества, платок. Ребенок, растерянный и утративший дар речи к концу длинного путешествия, покорно позволил себя поцеловать и взять за руку. Жара немного спала. Мать всегда ходит быстрыми мелкими шагами. Но тут она внезапно замедлила шаг, воскликнув: «Ах, ведь с нами топают маленькие ножки!» Отец ждал нас в кухне. Он показался мне постаревшим. Мать не преминула заметить, что накануне в честь приезда маленького внука он сходил в парикмахерскую. Последовала бестолковая сцена с какими-то восклицаниями, вопросами ребенку, ответа на которые никто не ждал, взаимными упреками в том, что бедного мальчика утомили, и, наконец, выражениями радости. Они выясняли, что ему больше нравится. Мать потащила его к банкам с конфетами, отец — в огород, посмотреть на клубнику, потом — на кроликов и уток. Они целиком завладели своим внуком, сами решая все, что относилось к нему, словно я все еще была маленькой девочкой, не способной заниматься ребенком. С сомнением воспринимали те принципы воспитания, которых я придерживалась: сон после обеда и никаких сластей. Мы обедали вчетвером за столом, стоявшим у окна, ребенок сидел у меня на коленях. Был прекрасный тихий вечер, из тех, когда хочется все простить и забыть.

В моей бывшей комнате еще стояла дневная жара. Родители поставили для мальчика маленькую кроватку рядом с моей. Я не смогла уснуть до двух часов ночи, пыталась читать — не получилось. Едва включила лампу у изголовья, как провод почернел, вспыхнула искра и лампочка перегорела. Лампа — стеклянный шар на подставке из мрамора с медным зайцем на задних лапах, передние лапы сложены. Когда-то она казалась мне очень красивой. Она, вероятно, уже давно испортилась. В доме никогда ничего не ремонтировали, были безразличны к вещам.

[belkafoto.livejournal.com]

С этого момента наступает иное время.

Я проснулась поздно. В соседней комнате мать тихо разговаривала с отцом. Она объяснила мне, что на рассвете его вырвало, он не успел даже дойти до ведра. Она полагала, что это несварение желудка из-за съеденных накануне за обедом остатков курицы. Он беспокоился главным образом о том, подтерла ли она пол, и жаловался на боли где-то в груди. Его голос показался мне изменившимся. Когда мальчуган подошел к нему, он не обратил на него внимания, остался неподвижно лежать на спине.

Доктор поднялся прямо в спальню. Мать в это время обслуживала покупателей. Затем она тоже поднялась, и они вместе спустились в кухню. Внизу на лестнице доктор тихо произнес, что отца следовало бы отвезти в Руан в городскую больницу. Мать побледнела. С самого начала она мне говорила: «Вечно его тянет есть то, что ему нельзя», а подавая минеральную воду отцу: «Ты же сам знаешь, что у тебя капризный желудок». Она мяла в руках чистую салфетку, которой врач пользовался при осмотре, и как будто не понимала, отказывалась понять всю серьезность заболевания, которое мы поначалу не распознали. Доктор изменил тон — можно подождать до вечера, быть может, это всего лишь тепловой удар.

Я отправилась за лекарствами. Утро предвещало удушливую жару. Аптекарь узнал меня. На улице было чуть больше машин, чем в последний мой приезд, год назад. Все было совершенно таким же, как во времена моего детства, и оттого я не могла представить себе, что мой отец действительно болен. Я купила овощей для рагу. Посетители кафе обеспокоенно спрашивали, почему не видно хозяина, отчего он еще не встал, несмотря на прекрасную погоду. Они находили простые объяснения его недомоганию, приводя в пример собственное самочувствие: «Вчера в огороде было не меньше сорока градусов, я свалился бы с ног, если бы копался там столько, сколько он», или: «В такую жару чувствуешь себя погано, я вчера ничего не ел». Так же, как и моя мать, они, очевидно, считали, что отец заболел оттого, что вел себя, не считаясь с возрастом, за что наказан, и впредь так делать не должен.

[belkafoto.livejournal.com]

Отправляясь днем спать, ребенок, проходя мимо постели больного, спросил: «Почему мосье лег бай-бай?»

Мать то и дело поднималась наверх, успевая между тем обслужить и покупателей. Когда раздавался звонок у дверей, я кричала ей снизу, как когда-то: «Тут пришли!» — чтобы она спустилась в лавку. Отец пил только воду, но его положение не ухудшилось. Вечером доктор больше о больнице не упоминал.

На другой день, когда мать или я спрашивали отца, как он себя чувствует, он с раздражением вздыхал или жаловался, что не ест уже двое суток. Доктор ни разу не пошутил, не сказал, как обычно: «Поперхнулся не с того конца, только и всего». Мне кажется, что, глядя, как он спускается вниз, я все время ждала, что он произнесет эту или какую-нибудь другую шутку. Вечером мать, опустив глаза, тихо проговорила: «Не знаю, что же теперь будет». Она пока не упоминала о возможной смерти отца. Еще накануне мы стали с ней вместе есть, вместе заниматься ребенком, не упоминая ни словом о болезни. Я ответила ей: «Там видно будет». Когда мне было лет восемнадцать, я иногда слышала от матери: «Если с тобой приключится несчастье... ты знаешь, что тебе придется делать». Не было необходимости уточнять, какое несчастье она имела в виду, мы обе знали, о чем идет речь, хотя никогда не произносили слова «забеременеть».

[belkafoto.livejournal.com]

В ночь с пятницы на субботу дыхание отца стало тяжелым и прерывистым. Потом мы услышали очень сильное длительное урчанье, не похожее на дыхание. Оно было ужасно — мы не понимали, идет ли оно из легких или из кишечника, казалось, все внутри сообщается между собой. Доктор ввел ему транквилизатор. Отец успокоился. После обеда я укладывала в шкаф выглаженное белье. Из любопытства я вынула оттуда кусок розового тика, развернув его на краю постели. Отец приподнялся взглянуть, что я делаю, и сказал незнакомым голосом: «Это чтобы обтянуть твой матрац, наш мать уже переделала». Он потянул за одеяло, чтобы показать мне свой матрац. Впервые после приступа болезни он проявил интерес к чему-то вокруг него. Я вспоминаю этот момент: я думаю, что еще не все потеряно, его слова доказывают, что болезнь не так страшна, на самом же деле попытка отца установить связь с внешним миром означает, что он от него отдалялся.

После этого он со мной больше не говорил. Он находился в полном сознании, поворачивался, когда медсестра приходила делать укол, отвечал «да» или «нет» на вопросы матери: больно ли ему и не хочет ли он есть. Время от времени он заявлял (точно ключ к выздоровлению заключался именно в этом, а ему кто-то упорно отказывал): «Если бы я по крайней мере мог есть». Он уже не считал, сколько дней он не ест. Мать повторяла: «Немного посидеть на диете не вредно». Ребенок играл в саду. Я наблюдала за ним, пытаясь читать «Мандарины» Симоны де Бувуар. Я не далеко продвинулась — на одной из страниц этой толстой книги моего отца не станет. Посетители кафе по-прежнему спрашивали, как дела. Им хотелось знать, что произошло с отцом — инфаркт или солнечный удар; уклончивые ответы моей матери вызывали у них недоверие, им казалось, что от них что-то скрывают. Для нас название болезни не имело больше значения.

В воскресенье утром меня разбудило певучее бормотанье, прерываемое молчанием. Отца соборовали. Трудно придумать что-то более непристойное — я уткнулась лицом в подушку. Мать, вероятно, встала рано, чтобы привести к отцу священника по окончании первой мессы.

[belkafoto.livejournal.com]

Позднее я поднялась к нему, когда мать обслуживала посетителей. Я застала отца сидящим на краю постели со склоненной головой, с полным отчаяния взглядом, устремленным на стул возле кровати. В протянутой руке он держал пустой стакан. Его рука сильно дрожала. Я не сразу поняла, что он хочет поставить стакан на стул. На протяжении нескольких нескончаемых секунд я глядела на эту руку. На его отчаянный вид. Наконец, взяла у него стакан и положила его самого, подняв на кровать ноги. «Я в состоянии это сделать», или: «Я вполне большая и могу сделать это» — мелькнуло в голове. Я не отваживалась взглянуть на него внимательнее. Его лицо лишь отдаленно напоминало то, которое я привыкла видеть. Над искусственной челюстью — он отказался вынуть ее — поднялась вверх губа, обнажив десны. Он превратился в одного из тех стариков из больницы для хроников, у постели которых директриса католической школы заставляла нас распевать рождественские гимны. Но мне все же казалось, что даже и в таком состоянии он сможет еще жить долго.

В половине первого я укладывала ребенка спать. Он не хотел ложиться и прыгал изо всех сил на своем пружинном матрасике. Отец дышал с трудом, широко раскрыв глаза. В час дня, как всегда по воскресеньям, мать закрыла кафе и лавку. Она поднялась к отцу. Пока я мыла посуду, приехали тетя и дядя. Посетив отца, они уселись в кухне. Я подала им кофе. Я слышала, как мать медленно ходит наверху, как спускается по лестнице. Несмотря на ее необычно медленные шаги, я подумала, что она идет выпить кофе. На повороте лестницы она тихо произнесла: «Все кончено».

Кафе и лавки больше не существует. Это частный дом с прозрачными занавесями на бывших витринах. Заведение закрылось после отъезда моей матери, которая живет в однокомнатной квартире неподалеку от центра. Она поставила на могилу красивый памятник из мрамора. А... Д... 1899 — 1967. Он строг и не требует особого ухода.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот и все наследство, которое я должна была положить на пороге просвещенного буржуазного мира, когда в него вступила.

Мне было двенадцать лет, когда однажды в воскресенье после мессы мы с отцом поднялись по высокой лестнице, ведущей в мэрию. Искали дверь в муниципальную библиотеку. Мы никогда там не бывали. Для меня это был настоящий праздник. За дверью не слышалось ни звука. Отец все же открыл ее. Там царило молчание, еще более глубокое, чем в церкви, скрипел паркет и, главное, стоял странный запах, запах старины. На нас глядели два человека, сидящие за высокой стойкой, преграждающей путь к полкам. Отец подтолкнул меня вперед: «Мы хотели бы взять почитать книги». Один из мужчин меня тут же спросил: «А что бы вы хотели прочесть?» Мы не подумали дома о том, что надо заранее знать, что спросить и суметь назвать заголовки книг так же просто, как названия пачек печенья. Нам выбрали — за нас — «Коломбу» для меня и легкий роман Мопассана для отца. В библиотеку мы больше не ходили. Книги сдала мать, вероятно, с опозданием.

Он возил меня в школу на своем велосипеде. Перевозил с одного берега на другой под дождем или солнцем.

Вероятно, больше всего он гордился — а может, даже оправдывал свое существование — тем, что я принадлежу к миру, который относился к нему свысока.

Он напевал песенку: «Это весло, что крутит нас, так весело[13]».

Мне вспоминается заглавие книги «Познание пределов[14]». Я была разочарована, когда стала ее читать: в ней шла речь о метафизике и литературе.

[belkafoto.livejournal.com]

Все то время, пока я писала эту книгу, я также правила домашние задания, готовила планы школьных сочинений — ведь мне за это платят. А мысли о прошлом оставляют у меня такое же ощущение, как роскошь, — чувство нереальности, желание плакать.

В октябре прошлого года, когда я стояла в очереди со своей тележкой в универсаме, я узнала сидящую за кассой свою бывшую ученицу. То есть я вспомнила, что она была моей ученицей пять или шесть лет тому назад. Я уже не помнила ни ее имени, ни в каком классе она была. Когда подошла моя очередь, чтобы что-то сказать, я спросила: «Как поживаете? Вам здесь нравится работать?» Она ответила: «Да, да». А потом, выбив чеки на банки с консервами и напитки, со смущением добавила: «С Центром технического обучения ничего не вышло». Она, видимо, думала, что я еще помню, чем она занималась. Я же забыла, почему ее направили в ЦТО и на какое отделение. Я распрощалась с ней. Она уже вынимала левой рукой следующие покупки и, не глядя, нажимала правой рукой на клавиши.

Ноябрь 1982 — июнь 1983 года.

[belkafoto.livejournal.com]

После Г. ей постоянно нужно ощущать мужское тело, руки, твердый член. Утешительную эрекцию.

Она горда быть объектом похоти, и чем больше парней ее хотят, тем выше она оценивает собственную обольстительность. Гордость коллекционера. (Что подтверждает воспоминание: однажды на лугу, после поцелуя со студентом-химиком, приехавшим в С. на каникулы, я принимаюсь хвастаться, сколько интрижек у меня было в лагере.) Заигрывания – пустая трата времени: ее влечение к их влечению не терпит отсрочек. Парни сразу переходят к делу, считая, что ее репутация дает им на это право. Уже во время поцелуя они лезут ей под юбку или расстегивают молнию на джинсах. Всегда одно и то же: три минуты, между бедер. Она говорит, что не хочет, что она девственница. Никакого оргазма, ни разу.

Она переходит от одного к другому, ни к кому не привязываясь, даже к Пьеру Д., с которым провела несколько ночей в каморке дежурного с окошком, откуда видно общую спальню для мальчиков, и который сказал ей – она впервые услышала эти слова – «Я люблю тебя».

– Нет, это просто влечение, – ответила она.

– Говорю тебе, Анни, это правда!

– Нет.

http://flibusta.site/b/743341/read

[belkafoto.livejournal.com]

Их имена и фамилии – восемь, включая Г. и Жака Р., – перечислены в столбик на последних страницах моей записной книжки из 1963-го, на которую я опиралась, когда писала «Событие»[26]. Сегодня я не могу сказать, зачем составила этот список спустя четыре года после лагеря.

Возможно, он был в записной книжке 1958-го, которую моя мать сожгла в конце шестидесятых вместе с моим личным дневником, искренне считая, что помогает мне искупить грехи перед обществом, уничтожая следы дурной жизни, которую вела ее дочь до того, как стала преподавателем литературы, «удачно» вышла замуж и родила двоих детей. Ее дочь, ее гордость, ее гнев, ее творение. Но правда уцелела в огне.

[belkafoto.livejournal.com]

Образ первый: эта девушка оживленно кружит вместе с другими вокруг котелка с расплавленным на электроплитке сыром. Мне кажется, в ней всё перетянуто безумной надеждой; возможно, она даже молится о том, чтобы пришел ее час. Когда в комнате гаснет свет и танцующие меняют партнеров, она оказывается в объятиях Г., который тут же задирает ей платье и грубо запускает руку в трусы, и в этот миг ее переполняет безумное счастье. Невообразимый восторг: она ждала этого с их первой ночи, вот уже три недели. Она не испытывает ни тени унижения. И вообще ничего, кроме примитивного, простого желания – в чистом виде, без примесей, – такого же неистового, как желание насильника, – чтобы Г. лишил ее девственности, взял ее всю. Он говорит ей – просьба или приказ? – идти в его комнату. Всё складывается, как она и хотела; даже календарь менструации, который она наверняка рассчитала, ей благоволит. Всё происходит добровольно и осознанно. Ночь, которую она выбрала, против ночи, которую она вынесла три недели назад.

Образ второй: она лежит голая на кровати с раздвинутыми ногами и едва сдерживается, чтобы не кричать от его попыток войти. Быть может, в голове у нее мелькает что-то про тринадцатый подвиг Геракла. Прелюдий – неведомое понятие – не было, у него ничего не получается. Возможно, он снова говорит: «У меня слишком большой» после минета, который она делает ему по своей воле.

[belkafoto.livejournal.com]

Она не хочет ложиться. Она не должна спать, когда он придет на рассвете. Она одна, ее соседка дежурит в детской спальне. Она обнаруживает на трусах следы крови. Невыразимое счастье. Она решает, что ее девственная плева порвана: он лишил ее невинности, хотя и не вошел полностью. Драгоценная кровь, доказательство, стигма, которую надо схоронить в шкафу под одеждой. Начинается постлюдия этой короткой ночи, сладостная ночь воображения. Теперь Г. действительно ее любовник. Ее любовник во веки веков. Радость, умиротворение; самоотдача совершилась. Исчезнут небо и земля, но эта ночь не прейдет. Ее паскалевская ночь[31] (а кто ее не переживал?). Выразить то, что чувствует девушка из С., способны лишь слова мистического порядка. Только в романах, которых больше никто не читает, в женских журналах пятидесятых, а не у Колетт или Франсуазы Саган можно прикоснуться к необъятному масштабу, к неизмеримому значению потери девственности. К необратимости этого события.

На рассвете, так и не дождавшись Г., она идет к его комнате и стучит в дверь. Тишина. Она решает, что он еще спит. Уходит и возвращается еще несколько раз. (Я забыла сколько.) Наконец, постучав, она попыталась открыть дверь. Та была заперта. Она заглянула в замочную скважину. Ей было видно его спину в пижаме, он потягивался. Он ей не открыл.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня не было крови с октября.

Хотя в целом девушка из 58-го знает о репродуктивной системе довольно мало, этого хватает, чтобы понимать: она точно не беременна – у нее были месячные после отъезда Г., – но другой причины она представить не может.

Суббота, конец октября. Она лежит на родительской кровати рядом с неработающим камином. Над ним – большое изображение святой Терезы из Лизьё. Их семейный врач, доктор Б., щупает и слушает ее живот, с которого не сводит глаз ее мать, сидящая на краю кровати. Все действующие лица немы и сосредоточены. Мертвая тишина, ожидание вердикта. Эта сцена десятилетиями разыгрывалась в спальнях и медицинских кабинетах. Она обладает силой бессмертного полотна, такого как «Анжелюс» Милле, и удивительно похожа на эту картину – возможно, из-за склоненных голов доктора Б. и моей матери. О чем думает девушка, я не знаю. Может быть, она молится святой над камином. Доктор Б. поднимает голову и внезапно становится крайне разговорчивым, словно всеми силами пытается убедить мать в невинности дочери. «Это, дорогая мадам, называется аменореей, – объясняет он. – Довольно частый недуг: у некоторых женщин, чьи мужья попадали в плен, месячные пропадали на всю войну!» Всеобщее облегчение, чуть ли не ликование. Всё, что возникало в мыслях, но так и не было произнесено, исчезает. Трагедии не случилось. В субботу, когда она вернется с занятий, придет сестра из ордена Богоматери Сострадания и сделает ей укол.

За два последующих года ни одно средство не сможет остановить мое истощение яичников: ни таблетки «Экванил», прописанные неврологом, ни капли йода от гинеколога. Моя мать на взводе, таскает меня по врачам: «Ты же не собираешься вечно так жить!» Выдает свои истинные подозрения чудовищным шантажом: «Если месячные не начнутся, ни на какой бал в сельскохозяйственный коллеж не пойдешь!»

Не думаю, что она верила в мою безгрешность. Так или иначе, в отсутствии менструации она видела доказательство неведомой вины, как-то связанной с лагерем: ее дочь наказана за то, что согрешила. Ни она, ни я никому об этом не рассказывали, словно это было каким-то постыдным изъяном.

Я была вычеркнута из сообщества девушек, где прекращение ежемесячных кровопотерь мыслимо всего в двух случаях – «беды» или далекой менопаузы, предвестницы смерти. Лишенная этого не слишком желанного визита раз в месяц, о котором подружки оповещали друг друга выражениями «ко мне тетя Роза приехала» или «англичане высадились», я оказалась вне времени – вне возраста.

[belkafoto.livejournal.com]

20 июля 1958-го писательница Виолетт Ледюк встречает Рене Галле, тридцатипятилетнего опалубщика. «В пятьдесят лет я испытала первый оргазм и, следуя его неодолимой силе, вступила в ряды мужчин и женщин, которые доводят друг друга до экстаза», – пишет она в автобиографическом романе «Охота за любовью». В сентябре она везет Рене в Онфлёр и в Этрета. 21 октября пишет Симоне де Бовуар: «Рене Галле не написал и не пришел. То, что было мне даровано, тут же отобрали. Я хочу умереть». Она всё глубже погружается в страдания. В декабре, тоже Симоне де Бовуар: «Я хочу его. И хочу невозможного» и «Я брошу писательство». Отношения постепенно рушатся, пока весной 59-го не разваливаются окончательно.

Когда я читаю это, у меня внутри всё переворачивается.

[belkafoto.livejournal.com]

Годы спустя я узнаю, что такое «хороший вкус», и, оглядываясь назад, пойму, что лакированные, позолоченные интерьеры Портнеров без старинной мебели, библиотеки и вообще книг (не считая подборок от журнала «Ридерз Дайджест») – это типичный стиль нуворишей. Но девушка из 60-го, должно быть, считала, что попала в мир роскоши. Гостиная с тяжелыми портьерами, двумя мягкими диванами друг напротив друга, огромным телевизором, журнальными столиками и барным шкафом. Кухня, оборудованная приборами, которые она раньше видела только на витринах: электроплита, холодильник, посудомоечная машина, тостер, миксер, – пришел ли ей на ум фильм Жака Тати «Мой дядюшка»[42], который она смотрела год тому назад и ни разу не засмеялась? – сияющая ванная, розовый унитаз, телефон цвета слоновой кости на резной тумбе у входа. Она впервые в жизни лежит в ванной, и к ней возвращается утраченная способность получать удовольствие от настоящего. Она двигается, дышит, ест и спит в этой обстановке, привыкает пользоваться новыми предметами, и это позволяет ей безропотно выполнять работу, которая ей категорически не нравится. Работа эта весьма далека от простой «помощи по хозяйству», как было заявлено в «Международных отношениях» – организации, через которую она нашла это место, – и состоит в следующем:

– ежедневно: вымыть посуду и полы в кухне и малой гостиной, начистить ванные и туалеты «Аяксом», пропылесосить все помещения (кроме лестницы – там подмести);

– раз в неделю: отполировать порог у входной двери, натереть до блеска медные изделия, погладить белье.

Тут память тоже беспощадна.

В общем, погружение в более обеспеченную среду заставило меня примириться со своим положением, которое мой отец, когда я вернулась во Францию, описал так: «По сути ты в Англии служанкой была!» Эта фраза, пусть и произнесенная в шутку, глубоко заденет меня как унизительная правда. Даже притом что я прибегала ко всем уловкам, которые словно сами напрашиваются, когда находишься в положении прислуги: простыни и покрывала не гладить, а сложить в стопку и лишь слегка пройтись сверху утюгом, стеклянный столик чистить, плюнув на него, – что угодно, лишь бы освободиться к полудню.

Моя решимость «овладеть английским в совершенстве», которую я выражаю в первом письме – где сообщаю, что читаю «Дейли Экспресс», начала роман «Шоколад на завтрак» американской писательницы Памелы Мур, «новой Саган», и сходила на фильм «Лига джентльменов», – быстро улетучивается. Последней каплей становится даже не то, что занятия в пригороде сложно посещать – всего один вечер в неделю, – а то, что в библиотеке в Финчли можно брать современные французские романы. В письмах она говорит об «угрызениях совести оттого, что я утопаю во французской прозе» и приводит список прочитанных книг – все они относительно свежие:

[belkafoto.livejournal.com]

Однозначно: то же самое желание, но никаких воспоминаний об обстоятельствах – точном месте, дне, объекте искушения, – когда мы впервые повторили содеянное в Нормальной школе. Наверное, это произошло в магазине самообслуживания: во Франции о таких мало кто и слышал, и мы были от них в восторге. Теперь всё надо было проделать прямо в торговом зале, рискуя быть замеченными, и это, вероятно, вызывало у нас какое-то новое, до тех пор неведомое удовольствие, которое еще усиливалось – уже после, как водится, – когда, сидя в баре или в парке, мы с наслаждением вспоминали свой подвиг, рассматривали добычу и помирали со смеху.

Поначалу в поле нашей деятельности входили только сладости, за которые в основном расплачивалась пожилая чета Рэббитов, державшая табачную лавочку: их прилавок с шоколадками и драже «Смартис» находился на одной высоте с моей сине-белой сумкой – той самой, из лагеря, – куда я их сгребала. Но очень скоро мы расширили зону охоты до мелочевки с полок супермаркета «Вулвортс»: губных помад, маникюрных и швейных наборов. Хотя на жалованье помощницы по хозяйству – полтора фунта в неделю – особо не разгуляешься (впрочем, за тот период я всё же куплю себе два платья, небольшие гостинцы родителям и подносик из шикарного магазина «Веджвуд» в качестве прощального подарка Портнерам), движет нами не нужда и не жажда обладания, а игра. Авантюра.

Всё начинается при входе в магазин, с осмотра местности и выбора зоны действия. Потом нужно изображать непринужденность и при этом быть начеку. Всё внимание, воображение и умение наблюдать за другими направлены на одну цель: подойти как можно ближе к желаемой вещи, взять ее, вернуть на место, отойти, вернуться – эта хореография придумывается прямо на ходу. Воровство в магазине – это работа тела, которое превращается в радар, светочувствительную пластину, реагирующую на всё вокруг. Миг, когда ты переходишь к действию и одним движением руки заставляешь вещицу исчезнуть в кармане или сумке, миг предельного осознания самого себя – опасности быть собой в эту минуту – длится, пока ты с притворным безучастием идешь к выходу, а украденный предмет так и жжется через ткань. Уже на улице, на безопасном расстоянии метров в пятьдесят, испытываешь ни с чем не сравнимый восторг оттого, что в очередной раз бросила вызов страху, совершила свой личный подвиг, и тому есть доказательство – трофей в сумке или прямо на тебе (как было с самым ценным нашим уловом, бикини из магазина «Селфридж», которые мы натянули прямо поверх трусов и лифчиков, и этот наряд ужасно забавлял нас в метро на обратном пути).

Готовность к этому действу мы называем «быть в ударе»: это состояние вызывает в нас гордость, а то и соперничество.

[belkafoto.livejournal.com]

Незадолго до этого, на выходе из большого универмага на Оксфорд-стрит, чья-то рука легла на плечо. Не мое. Невысокая темноволосая женщина в синем костюме, поразительно уродливая – нос торчит посреди лица как кол, – велела Р. следовать за ней обратно в магазин, а мне строго запретила ее сопровождать. Детектив. В отделе аксессуаров на первом этаже, где мы договорились промышлять на этот раз, мне не удалось ничего стащить. Было как-то не по себе, будто что-то мешало. Я раздражалась, что не могу воровать так же беззаботно, как Р., и несколько раз сказала ей: «Не пойму, что со мной, но я явно не в ударе».

Я вижу, как девушка в коричневой замшевой куртке сидит одна за столиком в чайной на Тоттенхэме – вероятно, я сказала Р., что буду ждать ее там, – и смотрит на дверь (где в конце концов появится хозяйка Р., которой позвонили из полиции). Интересно, испытывает ли она что-либо, кроме изумления – так это была не игра? – и облегчения оттого, что судьба каким-то непостижимым образом, почти чудом, ее пощадила? Сегодня мне кажется, что всё дело в моей особой чувствительности к присутствию и взглядам других людей, особой проницаемости. Та девушка несомненно подавлена, она убеждена, что ее жизнь – это полный провал. Только я не знаю, считает ли она, – как позже буду думать я, – что путь к этому провалу берет начало в лагере.

Р. держалась стойко и с апломбом всё отрицала, хотя в карманах у нее нашли пару перчаток и другие мелочи. Ее английская семья внесла залог в двадцать фунтов и спасла ее от ночи в тюрьме. На следующей неделе она предстала перед судом, а я, поклявшись на Библии, дала показания о ее невиновности – видимо, я всё же неплохо подтянула английский – с такой же решимостью, как если бы сдавала экзамен. Портнеры сказали, что я была marvellous[47]. Адвокат Р. в качестве последнего аргумента призвал суд взглянуть на обвиняемую – «ну не сама ли невинность?» – и указал на ее круглое личико, обрамленное короткими волосами а-ля Джин Сиберг (Р. стала носить такую стрижку после того, как мы посмотрели фильм «Здравствуй, грусть»), тем самым намекая, что отталкивающее, неприятное лицо детектива доказывает ложность ее обвинений.

Р. признали невиновной. Наша авантюра, которая в итоге закончилась благополучно, продолжалась два с половиной месяца.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 62-го – это было первое лето после окончания Алжирской войны – мы с М., моей институтской подругой, купившей себе на учительскую зарплату маленький «ситроен», поехали отдыхать вместе. Мы собирались в Испанию.

[belkafoto.livejournal.com]

То, что мы проживаем, еще не имеет смысла в тот миг, когда мы это проживаем, вот почему вариантов письма так много.

Память о написанном здесь уже стирается. Я не знаю, что это за текст. Даже то, ради чего я писала эту книгу, растаяло. Среди своих бумаг я нашла что-то вроде пояснительной записки:

Исследовать пропасть между ошеломляющей реальностью происходящего в тот момент, когда оно происходит, и странной нереальностью, которая спустя годы окутывает произошедшее.