после завтрака

[arbeka]

http://flibusta.site/b/691777/read Анни Эрно Женщина

"Мама умерла в понедельник 7 апреля в доме престарелых при больнице города Понтуаз, куда я поселила ее два года тому назад. «Ваша мать скончалась сегодня утром, после завтрака», – сказал мне по телефону медбрат. Было около десяти.

Мой бывший муж поехал со мной в похоронное бюро. Там, за витриной с искусственными цветами, стояли кресла и журнальный столик с прессой. Сотрудник бюро провел нас в кабинет и стал задавать вопросы: дата смерти, место погребения, нужна ли заупокойная месса. Всю информацию он записывал в толстый журнал и время от времени щелкал на калькуляторе. Потом он проводил нас в темное помещение без окон и зажег там свет. У стены вертикально стояло с десяток гробов. «Все цены с учетом налогов», – сообщил сотрудник. Три гроба были открыты, демонстрируя цвета обивки на выбор. Я остановилась на гробе из дуба. Это было мамино любимое дерево, она всегда покупала в дом только дубовую мебель. Обивку мой бывший муж предложил розовато-лиловую. Он гордо, чуть ли не с удовольствием вспомнил, что мама часто носила блузки такого цвета. Я выписала сотруднику бюро чек. Они брали на себя всё, кроме доставки живых цветов. Я вернулась домой к полудню, и мы с бывшим мужем выпили портвейна. У меня разболелись голова и живот.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Анни Эрно — известная французская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (2022), и её личная жизнь во многом отражена в её собственных книгах, где эротическое и автобиографическое переплетены.
Вот что достоверно известно и публично описано самой Эрно или подтверждено биографами:

💍 Личная жизнь

Родилась в 1940 году, выросла в Нормандии в семье владельцев маленького кафе-магазина.

Была замужем за Филиппом Эрно, преподавателем, с которым развелась в конце 1970-х. От этого брака у неё двое сыновей.

После развода жила одна, продолжая преподавать и писать.

❤️ Любовные и сексуальные отношения (по её книгам)

Эрно открыто писала о сексуальности, страсти, социальной роли женщины и классовых различиях. Её книги — это и автобиографии, и социологические наблюдения.

В романе «Простая страсть» (Passion simple, 1992) она откровенно описывает связь с женатым мужчиной — восточноевропейским дипломатом. Эта книга вызвала во Франции бурную полемику, её обвиняли в «порнографии», а она сама говорила, что писала «истину женского опыта без прикрас».

В «Мемуарах девушки» (Mémoire de fille, 2016) она рассказывает о своём первом сексуальном опыте — болезненном и унизительном романе с инструктором в летнем лагере в 1958 году. Этот опыт стал одним из центральных событий её жизни, определивших её отношение к телу, стыду и женской идентичности.

В эссе «Событие» (L’Événement) она описывает незаконный аборт, пережитый в 1963 году, и физическое унижение, через которое прошла.

🔍 Сексуальные наклонности и самовосприятие

Эрно неоднократно подчёркивала в интервью, что её эротические переживания — это не "исповедь", а форма социального документа, попытка описать женское желание и зависимость без сентиментальности.

Она открыто говорит о женском вожделении, телесности и зависимости от страсти, но не приписывает себе никаких специфических сексуальных «наклонностей» — её ориентация всегда описывалась как гетеросексуальная.

При этом она подчёркивает, что желание — это сила, не подчиняющаяся морали, и что общество слишком долго заставляло женщин стыдиться своего тела и секса.

📚 Суммируя

Анни Эрно — одна из тех редких писательниц, кто сделал собственную сексуальную жизнь материалом для социологического и литературного анализа.
Она не скрывала ни своих любовных связей, ни аборта, ни болезненных переживаний, но при этом писала об этом не как о скандале, а как о способе понять человека и общество.

Если хочешь, я могу кратко перечислить, какие конкретно её книги связаны с темой женского желания, тела и памяти — и как она сама объясняла, зачем пишет о сексуальности. Хочешь?

[belkafoto.livejournal.com]

Брак для женщины был вопросом жизни и смерти: либо надежда на лучшую жизнь, либо окончательное погружение на дно. Поэтому надо было найти мужчину, способного «осчастливить женщину». Естественно, не фермерского сынка, пусть и из богатой семьи, с которым придется доить коров в деревне без электричества. Мой отец работал на канатной фабрике. Был высок, хорошо сложен и «умел блеснуть». Не пил, жалованье откладывал на хозяйство. Нрава был спокойного, веселого. И на семь лет старше мамы («Не сопляк какой-нибудь!»). «За мной многие ухаживали, – рассказывала она, улыбаясь и краснея. – Не раз предложение делали, но я выбрала твоего отца». И добавляла: «Он был не как все».

[belkafoto.livejournal.com]

Прямо на бетонном полу перед алтарем стояло что-то наподобие небольшого ложа, обитого красным бархатом. Мужчины из похоронного бюро поставили на него мамин гроб. Священник включил на магнитофоне кассету с органом. Кроме нас на службе никого не было: в этих местах маму никто не знал. Священник говорил о «вечной жизни», о «воскресении сестры нашей», пел молитвы. Мне хотелось, чтобы церемония длилась вечно, чтобы для мамы сделали что-то еще – еще пели, еще совершали обряды. Орган заиграл по второму кругу, и священник потушил свечи у гроба.
Ссылка
|
Ответить
|
Ветвь дискуссии
|
belkafoto (79.155.50.154)
18 окт, 2025 05:10 (местное)
Все вместе мы направились к могиле моего отца. Она была раскопана, рядом возвышался холм желтой земли. Поднесли мамин гроб. Когда его стали опускать в яму на ремнях, мне сказали подойти и посмотреть, как он скользит вниз. Неподалеку стоял могильщик с лопатой, в синем комбинезоне, берете и сапогах. У него было багровое лицо. Мне захотелось подойти и поговорить с ним, дать ему сотню франков. Я подумала, что он их пропьет, но это не имело значения. В конце концов, это последний человек, который позаботится о маме. Он будет закапывать ее могилу до вечера, так пусть делает это с удовольствием.

Родственники настояли, чтобы я осталась на обед. Мамина сестра заказала поминальный стол в ресторане. Я согласилась, потому что хотела сделать для мамы еще хоть что-то. Обслуживали там медленно. Мы обсуждали работу, детей. Иногда вспоминали маму. «Какой смысл жить в таком состоянии?» – говорили они мне. Все считали, что ее смерть была к лучшему. Мне не понять этих слов, этой убежденности. Я вернулась в Париж уже вечером. Теперь всё точно было кончено.

[belkafoto.livejournal.com]

Завтра будет три недели с похорон. Только позавчера я сумела преодолеть страх и написать на белом листе бумаги в самом верху: «Мама умерла» – как начало книги, не письма. И еще я смогла взглянуть на ее снимки. На одном она сидит на берегу Сены, поджав под себя ноги. Фото черно-белое, но я словно вижу ее рыжие волосы и как отражается в водной ряби ее черный костюм из шерсти альпаки.

Я продолжу писать о маме. Она была единственной женщиной, которая действительно что-то значила для меня. Последние два года она страдала деменцией. Возможно, стоило бы подождать, пока ее болезнь и смерть не станут частью моего прошлого, как другие события – смерть отца и расставание с мужем, – чтобы с этой дистанции было легче анализировать воспоминания. Но сейчас я просто не в состоянии делать ничего другого.
Ссылка
|
Ответить
|
Ветвь дискуссии
|
belkafoto (79.155.50.154)
18 окт, 2025 05:13 (местное)
Это непростая задача. В моих глазах у мамы нет истории. Она просто всегда была. Когда я говорю о ней, мне сразу хочется дать ей какую-то характеристику вне времени – «у нее был взрывной характер», «она зажигала всё вокруг» – и вспомнить пару случаев из ее жизни. Но так я воссоздаю лишь женщину из собственного воображения, ту самую, которую уже несколько дней вижу во снах, где она снова живая, у нее нет возраста, и атмосфера вокруг напряженная, как в триллере. А мне бы хотелось уловить и реальную женщину, которая существовала независимо от меня, родилась в крошечном нормандском городке, почти в деревне, и умерла в гериатрическом отделении больницы в пригороде Парижа. Самое достоверное, что я хочу описать, находится, вероятно, на стыке семьи и общества, мифа и истории. Мой замысел имеет литературный характер, поскольку его цель – выяснить правду о моей матери, а добраться до нее можно только через слова. (Ни фотографии, ни мои собственные воспоминания, ни рассказы родственников не способны дать мне этой правды.) Но в определенном смысле я хочу остаться на ступень ниже литературы

[belkafoto.livejournal.com]

Ивто – холодный город на ветреном плато между Руаном и Гавром. В начале века здесь сосредоточилась вся торговая и деловая жизнь этого сельскохозяйственного региона, где заправляли крупные землевладельцы. Мои дед и бабушка переехали туда через несколько лет после свадьбы. Он работал возчиком на ферме, она ткала на дому. Оба были родом из деревеньки в трех километрах от Ивто. Они сняли низенький домик с участком на окраине города, в той неопределенной его части между последними привокзальными кафе и первыми рапсовыми полями, которая больше напоминает село. Там и родилась в 1906 году моя мать, четвертая из шестерых детей. (Помню, как она с гордостью говорила: «Я не в деревне родилась».)

[belkafoto.livejournal.com]

Четверо из детей никогда не покидали Ивто, мама провела там три четверти жизни. Они так всегда и жили на окраине, хотя однажды переехали чуть ближе к центру. Они «ходили в город», чтобы побывать на службе, купить мяса или отправить деньги по почте. Сейчас моя кузина живет в центре, прямо у Национальной автострады 15, где днем и ночью носятся грузовики. Она дает своему коту снотворное, чтобы тот не выбежал на дорогу и не попал под машину. Район, где выросла мама, сейчас весьма востребован среди людей с высоким достатком: там тихо и много старых домов.

[belkafoto.livejournal.com]

Моя бабушка была главной в доме и «муштровала» детей побоями и криками. Она работала за троих, имела крутой нрав и одну радость в жизни – читать романы, которые печатались в газетах частями. Она умела изложить мысли на бумаге, была первой ученицей во всем кантоне и могла бы стать учительницей. Но родители не отпустили ее из деревни. Уехать из семьи считалось верной дорогой к несчастью. (По-нормандски «амбиция» означает «боль от расставания»; к примеру, собака может умереть от амбиции.) Чтобы понять этот эпизод (бабушке тогда было одиннадцать), надо вспомнить фразы, начинающиеся со слов «а вот в наше время»: а вот в наше время в школу не ходили, а вот в наше время слушали родителей и прочее.

Она была хорошей хозяйкой: умудрялась кормить и одевать семью на крошечные средства. В церковь ее дети приходили чистыми и опрятными, всегда выглядели достойно и не чувствовали себя бедняками. Заношенные воротнички и манжеты на рубашках она выворачивала на другую сторону, чтобы дольше служили. Всему находила применение: из пенок от молока и черствого хлеба пекла пироги, золой от дров стирала белье, на теплой погасшей печи сушила сливы или полотенца, а водой, оставшейся после утреннего умывания, они мыли руки в течение дня. Она знала все хитрости, помогающие хоть немного ослабить тиски бедности. Эти знания матери веками передавали дочерям, но на мне эта цепь прерывается. Я – только архивистка.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой дед, сильный и добрый мужчина, умер в пятьдесят лет от грудной жабы. Маме тогда было тринадцать, и она его обожала. Овдовев, бабушка совсем ожесточилась и стала ко всему относиться с недоверием. (Два главных страха: мальчики в тюрьме, девочки приносят в подоле.) Когда спрос на ручное ткачество исчез, бабушка стала подрабатывать прачкой и убираться в конторах.

Под конец жизни она переехала к младшей дочери и ее мужу. Они жили у железной дороги, в хибаре без электричества, где раньше была заводская столовая. Мама возила меня туда по воскресеньям навещать бабушку. Эта невысокая полная женщина двигалась на удивление проворно, хотя одна нога у нее была с рождения короче другой. Она читала романы, говорила мало и резко, любила крепкий алкоголь, который смешивала в чашке с кофейной гущей. В 1952 году она умерла.

[belkafoto.livejournal.com]

Детство моей матери выглядело примерно так:

– постоянный голод. По дороге из булочной она жадно съедала довесок хлеба. «До двадцати пяти лет я могла бы море проглотить, со всеми рыбами!»;

– одна спальня на шестерых детей, одна кровать с сестрой, приступы лунатизма: ее находили во дворе, где она спала стоя, с открытыми глазами;

– платья и ботинки переходят от старших к младшим, тряпичная кукла на Рождество, яблочный сидр, от которого портятся зубы;

– а еще прогулки верхом на ломовой лошади, катание на коньках (зимой 1916-го замерз местный пруд), скакалка, а также обзывательства в адрес «барышень» из частного пансиона и ритуальный жест презрения: развернуться и бойко хлопнуть себя по заднице;

– все прелести дворовой жизни сельской девчонки, которая умеет всё, что и мальчишки, – пилить деревья, трясти яблони, убивать куриц ударом ножниц в горло. С одним отличием: не позволять трогать себя «там».

[belkafoto.livejournal.com]

Она ходила в местную школу и пропускала занятия, когда нужно было помогать в поле или ухаживать за больными братьями и сестрами. Из воспоминаний только то, что учительницы заставляли быть вежливой и опрятной: показать ногти, воротничок, снять ботинок (и никогда не знаешь, какую ногу мыть). Моя мать училась в школе без малейшего интереса. Тогда никто не «заставлял» детей, они знали сами, что нужно «через это пройти». Школа была неизбежным этапом перед самостоятельной жизнью и не более того. Пропустив урок-другой, ты ничего не терял. Но только не мессу. Там, даже стоя у дальней стены, ты соприкасался с красотой, роскошью и духовностью (золотые чаши, расшитые ризы, песнопения) и уже не чувствовал себя «отребьем». С самого детства мама живо интересовалась религией. Из всех школьных предметов ее занимал только катехизис – все ответы она знала наизусть. (Даже во взрослом возрасте она восторженно и с придыханием подхватывала молитвы на службе, словно желая продемонстрировать свои знания.)

[belkafoto.livejournal.com]

Никто не пришел ему на помощь
Она не была ни рада, ни расстроена, когда в двенадцать с половиной перестала ходить в школу (обычное дело по тем временам)[1]. Она устроилась на маргариновую фабрику, где мучилась от холода и сырости: ее вечно мокрые руки были обморожены всю зиму. С тех пор она не выносила даже вида маргарина. В общем, «мечтательной юности» она была лишена. Вместо этого – ожидание вечера субботы, зарплата, которую приносишь матери, оставляя себе лишь немного на модный журнал и пудру, порой смех, обиды. Однажды у начальника цеха шарф попал в конвейерную ленту. Никто не пришел ему на помощь, он был вынужден спасаться сам. Мама стояла рядом. Понять ее можно, только испытав такую же степень отчужденности.

[belkafoto.livejournal.com]

от заветной мечты: стать продавщицей
В двадцатых годах на волне индустриализации в регионе открылась крупная канатная фабрика, и молодежь ринулась туда. Мама, ее сестры и двое братьев получили там места, и бабушка для удобства переехала в маленький домик в ста метрах от фабрики. По вечерам она сама работала там уборщицей вместе с дочерьми. Маме нравились чистые сухие цеха, где не запрещалось разговаривать и смеяться во время работы. Она гордилась своим местом. Чувствовала себя цивилизованной по сравнению с дикарками (деревенскими пастушками, что ходят за коровами) и свободной в глазах рабынь (горничных, вынужденных «целовать задницы богачам»). Но при этом – смутное ощущение, что всё это отдаляет ее от заветной мечты: стать продавщицей.

[belkafoto.livejournal.com]

Как и многие большие семьи, семья моей матери была племенем; иными словами, бабушкины дети походили на нее и манерами, и образом жизни сельских работяг. С одного взгляда было ясно: это семья Д. Все они, и мужчины, и женщины, кричали по любому поводу. Неумеренно веселые, но при этом обидчивые, они легко выходили из себя и «не стеснялись в выражениях». Особенно они гордились своей рабочей силой. С трудом верили, что кто-то может быть выносливее них. Границам, обступавшим их со всех сторон, упорно противопоставляли уверенность, что они «не пустое место». Возможно, потому они и бросались так яростно на работу, на еду, хохотали до слез, а через час заявляли, что «готовы утопиться».

[belkafoto.livejournal.com]

Моя мать больше всех отличалась тщеславием и буйным нравом. Она ясно осознавала, что принадлежит к низшему классу, и негодовала, если ее судили только по социальному статусу. «Мы ничем не хуже», – говорила она о богачах. Она была красивой крепкой девушкой («Кровь с молоком!») со светлыми волосами и серыми глазами. Ей нравилось читать всё, что попадалось под руку, петь популярные песенки, краситься, ходить с друзьями в кино и в театр на «Роже-позор» и «Хозяина кузницы». Она всегда была не прочь «немного развлечься».

[belkafoto.livejournal.com]

Но в то время в маленьком городке, где общественная жизнь состояла главным образом в том, чтобы узнать как можно больше о соседях, и где женщины находились под пристальным вниманием блюстителей морали, молодая девушка неизбежно разрывалась между желанием «наслаждаться юностью» и опасением за свою репутацию. Мама старалась соответствовать самому благоприятному мнению о девушках ее профессии: «работает на фабрике, но порядочная». Она посещала мессу и причащалась, вышивала приданое в приюте для девочек и никогда не ходила в лес наедине с парнем. Откуда ей было знать, что ее короткие юбки, стрижка под мальчика, «дерзкий» взгляд и особенно тот факт, что она работает с мужчинами, сами по себе означали, что ее никогда не будут считать той, кем ей так хотелось быть – «благопристойной девушкой».

Молодость моей матери – это отчасти попытки избежать наиболее вероятной участи: нищеты (неминуемой) и алкоголизма (вполне возможного). То есть всего, что случается с женщиной из рабочего класса, когда она «распускается» – курит, гуляет ночами, носит одежду с пятнами, – и что не придется по вкусу ни одному «приличному молодому человеку».

[belkafoto.livejournal.com]

Ее братьям и сестрам ничего этого избежать не удалось. За последние двадцать пять лет четверо из них умерли. Долгое время они заливали бездонную ярость алкоголем: мужчины выпивали в кабаках, женщины – дома. (Жива только мамина младшая сестра, которая не пила спиртного.) Радоваться и разговаривать они были способны только после определенного количества выпитого. Всё остальное время они молча делали свое дело – «хорошие работники» и горничные, к которым «не подкопаешься». С годами они привыкли к тому, что их оценивают исключительно по степени опьянения – «навеселе», «лыка не вяжет». Однажды, накануне Духова дня, по дороге из школы я встретила свою тетю М. У нее был выходной, и она, как всегда, шла в город с сумкой пустых бутылок. Она поцеловала меня, нетвердо стоя на ногах, не в состоянии произнести ни слова. Думаю, я никогда не смогу писать так, словно не встречала ее в тот день.

[belkafoto.livejournal.com]

Коротко — по годам, с оценками (в литрах чистого этанола на душу взрослого 15+). Это приблизительные значения на основе исторических рядов (учёт — только записанное потребление; не учитывает домашний самогон/туристов; методики менялись).

1900 — ≈ 20–24 л. В начале XX века потребление в винных странах было очень высоким по современным меркам: массовая культура потребления вина и местное производство.
Our World in Data
+1

1913 — ≈ 22–25 л. Перед Первой мировой потребление в Франции было близко к пиковым докоммуникационным значениям (часто оценивают начало XX века и 1920-е как период ~20+ л).
Our World in Data
+1

1939 — ≈ 20–24 л. Между войнами и в предвоенный период уровни оставались высокими, хотя регуляции, кризисы и дефициты локально снижали доступность.
Our World in Data

1952 — ≈ 24–27 л. Послевоенный период — ещё очень высокая стадия потребления; пик потребления в ряде источников приходится на 1950–1960-е. (Например, 1961 часто цитируется около 26 л.)
Reddit
+1

1970 — ≈ 18–22 л. Начиная с 1960-х/70-х идёт долгосрочное снижение — меньше ежедневного употребления вина, изменение образа жизни и политики здравоохранения.
stats.oecd.org
+1

2000 — ≈ 11–14 л. К началу века общий уровень значительно снизился по сравнению с серединой XX века; меняются вкусы (меньше вина у молодёжи), растут меры профилактики.
cdn.who.int
+1

2025 (оценка на основе последних сводок, показатель «взрослый 15+» в недавнем отчёте OECD/WHO) — ≈ 11–13 л (в последних годах в официальной статистике Франции и в обзорах OECD фигурирует ~12,2–12,5 л чистого алкоголя на взрослого в год). При этом сохраняются высокие показатели эпизодического (binge) пьянства у части населения.
OECD
+1

Короткие пояснения и caveats

Это — записанное (recorded) потребление на 15+; не включает неучтённый самогон и туризм. Исторические ряды объединяют разные источники и иногда имеют «скачки» из-за смены методики.
Organización Mundial de la Salud
+1

На протяжении XX века профиль потребления менялся: доминировало вино (высокое потребление «по привычке»), затем падение объёмов, но появление рискованных паттернов (эпизодическое сильное пьянство у молодёжи).
cdn.who.int
+1

Последние годы: общий объём снизился заметно по сравнению с 1950–60-ми, но вредные формы употребления и смертность, связанная с алкоголем, остаются значимой проблемой общественного здоровья во Франции.
OECD
+1

[belkafoto.livejournal.com]

История моего папы мало отличается от маминой: многодетная семья, отец-возчик, мать-ткачиха, в двенадцать лет он ушел из школы, чтобы помогать на ферме. Но его старший брат получил хорошую должность на железной дороге, а две сестры вышли замуж за продавцов. Раньше обе работали горничными и умели тихо говорить, аккуратно ходить и не привлекать к себе внимания. Новые манеры, но вместе с тем – привычка смотреть свысока на девушек с фабрики, вроде моей матери. Ее внешний вид и поведение напоминали им о мире, от которого они изо всех сил отдалялись. На их взгляд, отец «мог найти и получше».

Мои родители поженились в 1928 году.

[belkafoto.livejournal.com]

Я почти уверена, что молодая невеста была счастлива и горда. Но что касается влечения – тут мне ничего не известно. Первые несколько ночей (как потом признается сестре) она ложилась в постель в трусиках под ночной рубашкой. Это ничего не значило, в то время любовью занимались только под покровом стыда. Но если считаете себя «нормальными», извольте исполнять супружеский долг и делать это на совесть.

[belkafoto.livejournal.com]

Сначала – удовольствие от роли замужней женщины: хвастаться сервизами, ручной вышивкой на скатерти, гулять под руку с «мужем». Смех, ссоры (она не умела готовить) и примирения (она быстро остывала). Казалось, это новая жизнь. Но денег больше не становилось, а надо было оплачивать аренду, мебель. Приходилось считать каждую копейку, просить овощи у родителей – своего огорода не было. И жизнь, по сути, всё та же. Каждый воспринимал это по-своему. У обоих – желание чего-то добиться, но у него – страх перед испытаниями, искушение сдаться и принять свою участь, а у нее – убежденность, что терять им нечего и нужно пробивать себе дорогу «любой ценой». Место заводской работницы было завидным, но не настолько, чтобы оставаться там навсегда. Мечта о единственной доступной ей авантюре: открыть собственный магазин. В их паре верховодила она, и он согласился.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1931-м они купили в кредит продуктовую лавку в Лилльбонне, пролетарском городке с населением семь тысяч человек, в двадцати пяти километрах от Ивто. Это кафе-гастроном находилось в Валле – районе прядильных фабрик, которые с девятнадцатого века предопределяли судьбу и быт местных жителей от рождения до смерти. Даже сейчас скажи «довоенный Валле» – и сразу всё ясно: небывалая концентрация алкоголиков и матерей-одиночек, сырые стены и младенцы, умирающие от жестокого поноса за два часа. Моей матери было двадцать пять. Должно быть, именно там она стала такой, какой я ее знала, приобрела то выражение лица, те вкусы и тот образ жизни, которые, как я долгое время думала, были свойственны ей всегда.

наживаться на тех, кто сам едва выживает.

[belkafoto.livejournal.com]

Денег не хватало, и мой отец устроился на стройку, а затем на нефтеперерабатывающий завод, где дослужился до начальника цеха. Мама управляла делом в одиночку.

Она сразу отдалась работе со всей страстью («всегда с улыбкой», «для каждого словечко найдется») и бесконечным терпением («Я что угодно могла продать!»). Заранее знать, что такое бедность фабричных рабочих – она, хоть и не столь суровая, была ей знакома, – и, полностью осознавая их положение, наживаться на тех, кто сам едва выживает.

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, ни минутки на себя в суете между магазином, кафе и собственной кухней, где начинает подрастать маленькая девочка, рожденная после переезда в Валле. Работа с шести утра (заходят за молоком работницы фабрики) до одиннадцати вечера (засиживаются игроки в карты и бильярд), в любой момент «отвлекают» покупатели, которые приходят по нескольку раз в день. Досада, что зарабатываешь едва ли больше, чем на фабрике, и страх: а вдруг так и не «сведешь концы с концами». Но при этом – своеобразная власть (ведь отпуская продукты в долг, она помогала выжить целым семьям) и удовольствие от общения с покупателями – сколько историй было рассказано в магазинчике! И в конечном счете – счастье полной жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

А еще она «развивалась». Поскольку теперь ей приходилось бывать в разных местах (налоговая инспекция, мэрия), встречаться с поставщиками и представителями, она научилась следить за речью и носить шляпку. Покупая новое платье, прикидывала, достаточно ли оно «шикарное». Надежда, а потом и уверенность: больше не надо «с боем брать свое». Помимо популярных романов Делли и трудов Петра Пустынника, она стала читать Бернаноса, Мориака и «скабрезные истории» Колетт. Моему отцу «развитие» давалось хуже: он по-прежнему был застенчив и грубоват, днем работал на фабрике, а вечером в роли владельца кафе чувствовал себя не в своей тарелке.

[belkafoto.livejournal.com]

Были мрачные годы экономического кризиса, забастовки, Леон Блюм («первый, кто встал на сторону рабочих»), социальные реформы, ночные вечеринки в кафе; приезжали ее родственники (матрасы клали во всех комнатах) и уезжали с полными сумками продуктов (мама легко отдавала, и к тому же ей одной удалось выбраться из нищеты); склоки с «его родней». И горе. Их маленькая дочка росла веселой, нервического склада. На одном снимке она выглядит высокой для своих лет, ножки худые, коленки выпирают. Она заслоняется рукой от солнца и смеется. На другой фотографии, в день конфирмации ее кузины, она с серьезным видом вытягивает вперед руку и играет пальчиками. В 1938 году, за три дня до Пасхи, она умерла от дифтерии. Мои родители хотели только одного ребенка: думали, так он будет счастливее.

Боль, которая постепенно притупляется. Давящая тишина депрессии. Молитвы и вера в «маленького ангела на небесах». А в начале 1940-го – новая жизнь: мама опять ждет ребенка. Я рожусь в сентябре.

[belkafoto.livejournal.com]

Думаю, я пишу о маме, потому что настал мой черед произвести ее на свет.

[belkafoto.livejournal.com]

Затем – исход: она добралась с соседями до самого Ньора, спала в сараях, пила местное вино. А потом вернулась – одна, на велосипеде, через немецкие блокпосты, – чтобы через месяц родить дома. Бесстрашная и такая грязная, что отец не сразу ее узнал.

[belkafoto.livejournal.com]

Во время оккупации жизнь в Валле сосредоточилась вокруг их магазинчика: люди надеялись раздобыть там провизию. Мама старалась накормить всех, особенно большие семьи – желание творить добро, гордость приносить пользу. Во время бомбежек она не пряталась в общих убежищах, выкопанных в склоне холма: предпочитала «умереть у себя дома». После обеда, между воздушными тревогами, она сажала меня в коляску и везла на прогулку, чтобы закалить. В то время люди легко заводили дружбу. Мой отец оставался за главного в пустом магазине, а мама знакомилась в сквере со скромными молодыми женщинами, которые сидели у песочницы за вязанием. Англичане и американцы вошли в Лилльбонн. По Валле ездили танки и разбрасывали шоколад и пакеты с апельсиновым порошком. Местные жители подбирали всё это с пыльных дорог. Каждый вечер в кафе – толпы солдат, порой драки, но – вечный праздник, и каждый умеет сказать «shit for you». Позже мама рассказывала о войне так, словно это был роман, великое приключение ее жизни. (Как же она любила «Унесенные ветром»!) Быть может, война стала для нее передышкой в постоянной борьбе за успех. В свете всеобщего несчастья борьба эта потеряла всякий смысл.

когда застегивала корсет

[belkafoto.livejournal.com]

Женщина тех лет – крашеная рыжеволосая красавица с сильным голосом. Она часто оглушительно кричала и смеялась низким горловым смехом, показывая зубы и десны. Во время глажки напевала «Время вишен» и «Рикита, прекрасный цветок Явы». Носила тюрбаны, летнее платье в широкую синюю полоску и еще одно, бежевое, из мягкого жатого ситца. Пудрилась пуховкой перед зеркалом в ванной, красила губы, начиная с маленького сердечка по центру, и душилась за ухом. Поворачивалась к стене, когда застегивала корсет. Ее кожа проглядывала между перекрещенными шнурками, завязанными внизу бантиком. Я знала ее тело до мелочей. Я думала, что, когда вырасту, стану ею.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1945-м они уехали из Валле, где из-за туманной погоды я постоянно кашляла и плохо росла, и вернулись в Ивто. После войны жить стало только труднее. Еду по-прежнему выдавали пайками, постепенно поднимали голову те, кто разбогател на черном рынке. Мама ждала, когда можно будет снова открыть свое дело, и гуляла со мной по улицам разрушенного города, заваленного обломками. Мы ходили молиться в часовню, устроенную в концертном зале вместо сгоревшей церкви. Отец работал на заделке пробоин от снарядов. Мы жили в двух комнатах без электричества, с разобранной и прислоненной к стенам мебелью.

и делал сидр

[belkafoto.livejournal.com]

Через три месяца она стала хозяйкой полусельского кафе-гастронома в районе, который война обошла стороной. Всего-то – крошечная кухонька, а на втором этаже – спальня и две чердачные комнатенки, чтобы есть и спать вдали от чужих глаз. Зато – просторный двор с сидровым прессом и сараями для дров, сена и соломы. А главное – клиенты здесь платили наличными. Помимо работы в кафе, мой отец ухаживал за садом, разводил кур и кроликов и делал сидр, который потом отпускали клиентам. Двадцать лет он был рабочим и вот снова вернулся к полукрестьянскому образу жизни. Мама занималась магазином, заказами, счетами и распоряжалась деньгами. Постепенно они стали жить лучше, чем их соседи-рабочие, и даже выкупили здание магазина и смежный домик.

[belkafoto.livejournal.com]

В первые годы на летних каникулах бывшие клиенты из Лилльбонна приезжали к ним на автобусах целыми семьями. Они обнимались и плакали. Столики в кафе сдвигались в длинный ряд, все обедали, пели и вспоминали оккупацию. С началом пятидесятых приезжать перестали. «Это прошлое, надо двигаться дальше», – говорила мама.

[belkafoto.livejournal.com]

Воспоминания о ней в возрасте между сорока и сорока шестью годами:

– однажды зимним утром ей хватает смелости зайти в мой класс и попросить учительницу найти шерстяной шарф, который я потеряла в туалете и который обошелся ей в круглую сумму (я еще долго помнила цену);

– как-то летом она ловит мидий на берегу моря в Вель-ле-Роз вместе с невесткой, которая ее моложе. Подол ее сиреневого в черную полоску платья завязан спереди узлом. Несколько раз в день они ходят в кафе на берегу, заказывают аперитивы и пирожные и постоянно смеются;

– в церкви она громко пела гимн Богородице: «Однажды я встречусь с Ней на небесах, на небесах». В эти минуты мне хотелось плакать, и я ее ненавидела;

– у нее были яркие платья и черный костюм из тонкого сукна, она читала женские журналы «Конфиданс» и «Мод дю жур». Использованные прокладки она складывала в углу чердака до дня стирки (это был вторник);

– ее раздражало, когда я долго смотрела на нее: «Ты что, купить меня собираешься?»;

– в воскресенье после обеда она ложилась вздремнуть в комбинации и чулках. Меня она пускала к себе. Она быстро засыпала, а я читала, прижавшись к ее спине;

– однажды на званом обеде по случаю чьей-то конфирмации она напилась, и ее вырвало прямо рядом со мной. С тех пор на каждом празднике я смотрела на ее руку, лежащую на столе, на бокал в ее пальцах и всеми силами желала, чтобы она не подносила его к губам.

Она сильно располнела и весила восемьдесят девять килограммов. Много ела и всегда держала кусочки сахара в кармане фартука. Тайком от отца она покупала таблетки для похудения в руанской аптеке. Она отказалась от хлеба и масла, но сбросила всего десять килограммов.

Она хлопала дверьми, с грохотом переворачивала стулья на столы, когда подметала. Всё, что она делала, производило шум. Казалось, она не кладет вещи, а бросает их.

[belkafoto.livejournal.com]

По ее лицу сразу было понятно, когда она расстроена. В кругу семьи она говорила то, что думала, не стесняясь в выражениях. Меня она называла верблюдицей, замарашкой, маленькой дрянью или «гадкой девчонкой». Она легко могла меня ударить – в основном это были пощечины, иногда удары по плечам («Прибила бы ее!»). А через пять минут прижимала меня к себе, и я становилась ее «куколкой».

[belkafoto.livejournal.com]

Она дарила мне игрушки и книги по малейшему поводу, будь то праздник, болезнь или поездка в город. Она водила меня к стоматологу и пульмонологу, следила, чтобы у меня была хорошая обувь, теплая одежда и всё необходимое для школы (я училась в частной школе, а не в обычной местной). Если я рассказывала, что у моей одноклассницы есть небьющаяся грифельная доска, она тут же спрашивала, хочу ли я такую же: «Не хватало еще, чтобы люди думали, будто ты хуже других». Больше всего она хотела дать мне то, чего не было у нее самой. Но это требовало огромных усилий, финансовых вложений и заботы о счастье ребенка (во времена ее детства о таком и не слыхали), и порой у нее вырывалось: «Ты нам дорого обходишься» или «У тебя столько всего, а ты еще и недовольна!»

[belkafoto.livejournal.com]

Она дарила мне игрушки и книги по малейшему поводу, будь то праздник, болезнь или поездка в город. Она водила меня к стоматологу и пульмонологу, следила, чтобы у меня была хорошая обувь, теплая одежда и всё необходимое для школы (я училась в частной школе, а не в обычной местной). Если я рассказывала, что у моей одноклассницы есть небьющаяся грифельная доска, она тут же спрашивала, хочу ли я такую же: «Не хватало еще, чтобы люди думали, будто ты хуже других». Больше всего она хотела дать мне то, чего не было у нее самой. Но это требовало огромных усилий, финансовых вложений и заботы о счастье ребенка (во времена ее детства о таком и не слыхали), и порой у нее вырывалось: «Ты нам дорого обходишься» или «У тебя столько всего, а ты еще и недовольна!»

Я стараюсь не воспринимать насилие, приступы нежности и упреки моей матери исключительно как ее личные черты, а рассматривать их в контексте ее жизни и социального положения. Кажется, когда я пишу так, у меня лучше получается приблизиться к правде: я выхожу из мрака и неопределенности личных воспоминаний в поисках более объективного подхода. И всё же что-то во мне сопротивляется, желая сохранить маму в одних лишь эмоциях – любви, слезах – и не искать им никакого рационального объяснения.

Мама была владелицей магазина, а значит, в первую очередь принадлежала клиентам, которые нас «кормили». Отвлекать ее, пока она обслуживает покупателей, было запрещено (долгие томления за дверью между магазином и кухней в ожидании ниток для вышивания, разрешения пойти поиграть и так далее). Если я слишком шумела, она врывалась ко мне, давала пощечину и без единого слова возвращалась к работе. С малых лет она учила меня правилам поведения с покупателями – приветливо здороваться, не есть и не спорить при них, никого не критиковать, – а также бдительности: не верить тому, что они говорят, и украдкой следить за ними, когда они в магазине одни. У нее было два выражения лица: одно для клиентов, другое для семьи. Звонил дверной колокольчик, и она входила в роль: улыбка, бесконечное терпение, ритуальные вопросы о здоровье, детях, саде. Стоило ей вернуться на кухню, как улыбка исчезала с ее лица, и какое-то время она не говорила ни слова: эта роль отбирала много сил. Ей и радостно, и горестно было так выкладываться ради людей, которые, как она считала, бросят ее, едва «найдут где подешевле».

Она была матерью, которую знали все. Своего рода публичным человеком. Когда в школе меня вызывали к доске, задачки начинались так: «Если твоя мама продаст десять пачек кофе за столько-то» и так далее. (Конечно, никто не говорил: «Если твоя мама подаст три аперитива за столько-то», хотя это было не менее правдоподобно.)

[belkafoto.livejournal.com]

Ей не хватало времени ни готовить, ни следить за домом «как положено». Пуговица пришивалась прямо на мне уже перед выходом в школу, блузка гладилась на углу стола и тут же надевалась. В пять утра она мыла полы и распаковывала ящики с товарами, летом до открытия магазина полола розовые кусты. Она работала много и энергично, с особой гордостью бралась за самые трудные дела, на которые сама же и бранилась, – стирать постельное белье, скрести жесткой щеткой полы в спальне. Она не могла присесть или почитать книжку без какого-нибудь оправдания вроде: «Ну теперь-то я заслужила передохнуть». (И даже тогда, стоило прийти покупателю, как она прятала газету с отрывком романа под стопкой одежды на штопку.) Они с отцом спорили только на одну тему: кто больше работает. «Я здесь одна всё делаю», – жаловалась она.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой отец читал только местную газету. Он не ходил туда, где чувствовал себя «не к месту», о многих вещах говорил, что это не для него. Любил работать в саду, играть в домино и в карты, чинить что-нибудь в доме. Он не заботился о том, чтобы «говорить правильно», и по-прежнему вворачивал словечки из деревенского диалекта. Мама, наоборот, всячески старалась говорить без ошибок, называла его не «мужем», а «супругом». Иногда в разговоре она вдруг наудачу вставляла какое-нибудь новое выражение, которое либо где-то вычитала, либо услышала от «образованных людей». Смущение, даже румянец от страха ошибиться, смешки отца, который подтрунивал над ее «заумными словечками». Но потом, убедившись, что всё верно, она с удовольствием повторяла их по нескольку раз. Если она чувствовала в них что-то книжное («у него душа нараспашку», «мы лишь птицы перелетные»), то произносила их с улыбкой, как бы смягчая напыщенность. Ей нравилось всё «красивое», «нарядное», магазин «Прентан» (более «шикарный», чем «Нувель Галери»). Как и отец, она, естественно, бывала под впечатлением от ковров и картин в кабинете окулиста, но всегда старалась скрыть смущение. Одно из ее любимых выражений: «Мне хватило наглости» (сделать то или иное). Если папа высказывался по поводу ее нового наряда или ворчал, что она долго прихорашивается перед выходом, она задорно отвечала: «Своему положению надо соответствовать!»

Ей хотелось знать: правила хорошего тона (вечный страх что-то упустить или сделать не так), что происходит в мире, новости, имена великих писателей, новые фильмы (хотя ходить в кино ей было некогда), названия садовых цветов. Она внимательно слушала, когда при ней говорили о том, что было ей незнакомо, – из любопытства, а еще из желания показать, что она готова учиться. Развиваться для нее в первую очередь означало узнавать новое («Свой ум надо наполнять», – говорила она), и ничего прекраснее знаний для нее не существовало. Книги – единственное, с чем она обращалась бережно; она прикасалась к ним только чистыми руками.

У нее уже два месяца нет менструации.

[belkafoto.livejournal.com]

На пятом десятке в ней больше напряженности. По-прежнему энергичная, сильная и великодушная, красит волосы в светлый или рыжий, но, когда не надо улыбаться клиентам, лицо часто недовольное. Малейшее происшествие или незначительное замечание – и тут же гневная тирада о нашем положении (маленькому бизнесу угрожали новые магазины в центре города) или ссора с родственниками. После смерти бабушки она долго носила траур, стала ходить в будни рано утром на мессу. Что-то «романное» угасло в ней навсегда.

1952-й. Лето, ей сорок шесть. Мы едем на автобусе в Этрета, на целый день. В голубом креповом платье с крупными цветами, она взбирается по траве на прибрежные скалы. Из дома она уехала в трауре, чтобы не вызывать вопросов у соседей, и переоделась уже тут, за скалами. Она поднимается на вершину после меня, дыхание сбилось, лицо блестит от пота сквозь пудру. У нее уже два месяца нет менструации.

[belkafoto.livejournal.com]

В подростковом возрасте я отдалилась от нее. Теперь между нами шла постоянная борьба.

В том мире, в котором она выросла, сама идея сексуальной свободы девушек даже не обсуждалась: это было равносильно нравственному падению. Говорить о сексе значило либо нести похабщину «не для юных ушей», либо судить о чьем-то моральном облике, подобающем или неподобающем поведении. Мне мама ничего об этой стороне жизни не рассказывала, а спросить я не смела: в то время любопытство считалось началом порока. Помню волнение, когда пришлось признаться ей, что у меня начались месячные, впервые произнести при ней это слово, и ее смущение, когда она дала мне прокладку, даже не объяснив, как ею пользоваться.

[belkafoto.livejournal.com]

Ей не нравилось, что я расту. Когда она видела меня без одежды, казалось, мое тело вызывает у нее отвращение. Мои грудь и бедра, очевидно, означали угрозу, что я начну бегать за мальчиками и заброшу учебу. Ей хотелось, чтобы я оставалась ребенком. Она говорила, что мне тринадцать, вплоть до самого четырнадцатилетия, заставляла носить юбки в складочку, носочки и ботинки на плоском ходу. До моих восемнадцати почти все наши споры вращались вокруг двух тем: она не пускала меня гулять и была недовольна моим внешним видом. (Например, она хотела, чтобы я носила корсет: «Так одежда будет лучше сидеть».) Если ей не нравилось мое платье или прическа, она впадала в неоправданную ярость («Ты же не собираешься ТАК идти на улицу»), и я думала, что это нормально. Мы видели друг друга насквозь: она понимала, что я хочу нравиться мальчикам, а я знала, как она боится, что я «попаду в беду» – то есть начну спать со всеми подряд и забеременею.

Порой мне казалось, что если она умрет, мне будет всё равно.

[belkafoto.livejournal.com]

По мере того как я пишу, мне вспоминается то «хорошая» мать, то «плохая». Чтобы не уходить в эти крайности родом из раннего детства, я стараюсь рассказывать о ее жизни так, словно это чья-то чужая мама и какая-то другая дочь, не я. Я пытаюсь писать как можно нейтральнее, но некоторые выражения (например, «А вдруг ты попадешь в беду!») не могут оставить меня равнодушной, в отличие от других, абстрактных («отрицание тела и сексуальности»). От этих слов мне и сейчас становится так же не по себе, как и в шестнадцать лет. И на мгновение вместо самой значимой женщины в моей жизни мне мерещится африканская мать, которая держит руки своей маленькой дочки у нее за спиной, пока знахарка отрезает ей клитор.

[belkafoto.livejournal.com]

Я больше не хотела быть на нее похожей. Теперь меня привлекал образ женщины среднего класса из дамского журнала: стройная, воспитанная, хорошо готовит и обращается к дочери «моя дорогая». Такими были матери моих одноклассниц. Поведение моей собственной мамы казалось мне вызывающим. Когда она откупоривала бутылку, зажав ее между коленей, я отводила глаза. Мне было стыдно за ее грубую речь и манеры, а самое ужасное – я чувствовала, насколько мы похожи. Я вращалась совсем в других кругах и винила ее за то, что она такая, какой я сама больше быть не хотела. Я обнаружила, что между желанием быть образованной и собственно образованностью лежит пропасть. Моя мать смотрела в энциклопедии, кто такой Ван Гог, о великих писателях только слышала. Мой учебный процесс был для нее загадкой. Я слишком восхищалась ею когда-то и теперь не могла ей простить (больше, чем отцу), что она бросила меня одну, оказалась неспособна войти вместе со мной в мир школы и подруг с домашними библиотеками, а могла предложить мне лишь тревоги и подозрения: «С кем ты была? А уроки сделала?»

Теперь мы общались исключительно в сварливом тоне. Ее попытки восстановить прежнюю близость («Маме ты можешь рассказать всё») упирались в мое молчание: я понимала, что близость эта утрачена навсегда. Если я проявляла интерес к вещам, не связанным с учебой, – путешествия, спорт, вечеринки – или заводила разговор о политике (шла алжирская война), она сначала слушала с удовольствием, польщенная моим доверием, а потом вдруг жестко меня обрывала: «Хватит голову забивать всякой ерундой, учеба прежде всего».

[belkafoto.livejournal.com]

Я стала презирать социальные условности, религиозные обряды, деньги. Я переписывала стихи Рембо и Превера, наклеивала фото Джеймса Дина на обложки тетрадей, слушала «Плохую репутацию» Брассенса, скучала. Мой подростковый бунт был романтическим, как если бы я росла в буржуазной семье. Я отождествляла себя с непонятыми художниками. Тогда как для моей матери бунт имел одну цель – вырваться из бедности – и один способ реализации – найти работу, зарабатывать деньги и пробиться в люди. Отсюда и горькие упреки, которых я не понимала, как и она – моего поведения: «Вот отдали бы тебя на завод в двенадцать лет, ты бы иначе запела. Счастья своего не понимаешь». Порой она со злостью говорила: «Гляньте-ка, ходит в частную школу, а сама-то ничем не лучше других».

Иногда она видела в собственной дочери классового врага.

[belkafoto.livejournal.com]

Я мечтала об одном: уехать из дома. Она согласилась отпустить меня в руанский лицей, потом в Лондон. Она была готова на любые жертвы, лишь бы я жила лучше, чем она. И самой большой из этих жертв стала разлука со мной. Вырвавшись из-под ее надзора, я с головой погрузилась во всё, что она запрещала. Я обжиралась едой, а потом не ела неделями, до помутнения в глазах. Пока не поняла, что свободна. Я забыла о наших ссорах. В институтские годы мамин образ стал для меня чистым и светлым, без криков, без жесткости. Я была уверена в ее любви и осознавала вопиющую несправедливость: она с утра до вечера продавала молоко и картошку, чтобы я могла сидеть в аудитории и слушать про Платона.