L'événement

[arbeka]

«Событие» (фр. L'événement) — художественный фильм французского режиссёра Одри Диван, удостоенный «Золотого льва» на

........................
"Действие фильма происходит во Франции в 1963 году. Главная героиня — студентка Ана, которая внезапно узнаёт о своей беременности. Над её блестящим будущим нависает угроза, но девушка не знает, что делать: аборты в её стране запрещены. В течение всего фильма Ана ищет врача, который бы помог ей решить проблему, и сталкивается с негативным отношением: многие считают, что виной всему её сексуальная раскрепощённость. В конце концов аборт всё же делают, причём эта операция показана в фильме.
........................
https://rezka.ag/films/drama/47394-sobytie-2021.html

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Фильм «Событие» (L’événement, 2021) Одри Диван действительно вызвал много разговоров именно из-за сексуальных сцен — но не столько из-за их эротизма, сколько из-за их жёсткой реалистичности и психологического контекста.

Вот как это объясняют критики и зрители.

🔶 Как оценили сексуальные сцены и обнажёнку

Критики назвали фильм “смелым и телесным, но не сексуализированным”.
Камера показывает тело героини без гламура, без романтизации, почти документально — как поле борьбы между свободой и принуждением.

Обнажёнка есть, но она снята аскетично и не для возбуждения зрителя.
Режиссёр использует близкие планы, нейтральный свет, отсутствие музыки — всё, чтобы подчеркнуть не страсть, а физическую уязвимость.

В Каннах (где фильм получил «Золотого льва») критики писали, что в нём “нет эротизма, есть только страх и плоть”.
Обнажённые сцены воспринимались как часть женского опыта, а не как элемент шоу.

🔶 Почему героиня продолжает спать с мужчинами, уже зная, что беременна

Это один из важнейших и самых тонких моментов фильма — он не о «неразумии» героини, а о механизме отрицания и сопротивления.
Кинокритики и психологи объясняют это так:

Отрицание беременности как попытка сохранить контроль.
Для героини (Ана, студентка-филолог) беременность — символ потери свободы, конца будущего.
Продолжая сексуальные контакты, она как бы доказывает себе, что жизнь не изменилась, что она остаётся собой, свободной девушкой, а не “беременной”.

Сексуальность как акт протеста.
В атмосфере 1960-х, где женщина не могла легально сделать аборт, секс становится формой вызова обществу.
Она отказывается от страха, не даёт своему телу стать объектом стыда или контроля.

Эротизм у Диван — не удовольствие, а язык отчаяния.
Героиня ищет не наслаждения, а утверждения своей субъектности.
Это отчаянная, болезненная попытка сказать: “моё тело принадлежит мне”, даже если всё рушится.

🔶 В целом

Фильм не эротичен — он физиологически честен.
Обнажённые сцены воспринимаются зрителями как исповедь и документ боли, а не как соблазн.
Режиссёр сознательно отказывается от эстетизации, чтобы показать, как тесно переплетены сексуальность, стыд и власть над телом женщины.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня два желания: чтобы событие стало текстом. И чтобы текст был событием.

Мишель Лейрис

http://flibusta.site/b/691776/read

[belkafoto.livejournal.com]

Я закончила проверять работы. Перед глазами у меня, как в тумане, снова и снова вставала одна и та же сцена: июль, выходные, сплетение двух тел, эякуляция. Именно из-за этого эпизода, забытого на несколько месяцев, я и сидела сейчас здесь. Объятия и содрогания обнаженных тел казались мне теперь танцем смерти. Мне чудилось, что мужчина, с которым я нехотя согласилась встретиться, приехал из Италии только для того, чтобы заразить меня СПИДом. И всё же я никак не могла установить связь между этими движениями, теплом кожи, спермой и тем фактом, что я теперь сижу здесь. Я подумала, что секс вообще нельзя связать ни с чем другим.

[belkafoto.livejournal.com]

Доктор назвала мой номер. Не успела я зайти в кабинет, как она широко мне улыбнулась. Я решила, что это добрый знак. Врач закрыла дверь и сразу сказала: «Результат отрицательный». Я рассмеялась. Всё остальное, что она говорила, меня не интересовало. Казалось, она радуется за меня, как сообщница.

Я слетела вниз по лестнице и миновала стеклянный коридор, не глядя по сторонам. Я думала о том, что снова спасена. Мне хотелось знать, спасена ли светловолосая девушка. На станции «Барбес» на платформах толпились люди, повсюду мелькали розовые пакеты из «Тати».

Я осознала, что прожила этот эпизод так же, как в 1963-м, когда ждала вердикта от доктора Н., с тем же ужасом и недоверием. Выходит, вся моя жизнь – где-то между менструальным календарем и презервативом из автомата за один франк. Это хороший метод измерения жизни. Куда вернее других.

В октябре 1963-го, в Руане, у меня случилась задержка больше недели. Октябрь выдался теплым и солнечным. Я слишком рано достала пальто, в нем было тяжело и жарко. Особенно в больших магазинах, где я слонялась, покупала чулки и ждала, когда возобновятся занятия. Возвращаясь в свою комнату в женском общежитии на улице д’Эрбувиль, я всякий раз надеялась увидеть пятно на белье. В дневнике я теперь каждый вечер писала большими буквами и подчеркивала: НИЧЕГО. Я просыпалась по ночам и тут же понимала: «ничего». Годом ранее в это же время я начала писать роман. Теперь мне казалось, что это было очень давно и больше никогда со мной не случится.

[belkafoto.livejournal.com]

В один из тех дней я пошла в кино на итальянский черно-белый фильм «Вакантное место». Это была долгая и грустная история о жизни молодого человека и его первой работе в конторе. Зал был почти пуст. Глядя на хилую фигурку мелкого клерка в плаще, на его унижения, ощущая безнадежное отчаяние фильма, я понимала, что месячные не вернутся.

Однажды вечером я согласилась поехать в театр с девушками из общежития, у них оказался лишний билет. Давали «За закрытыми дверями», а я никогда еще не видела современных пьес. Был аншлаг. Я смотрела на ярко освещенную сцену вдалеке и думала только о своей задержке. Помню лишь Эстель – блондинку в голубом платье – и Гарсена, одетого лакеем, с красными глазами без век. В дневнике я записала: «Замечательно. Только бы не эта РЕАЛЬНОСТЬ у меня в животе».

В конце октября я уже не верила, что месячные могут вернуться. Я записалась к гинекологу, доктору Н., на 8 ноября.

На выходных в честь Дня всех святых я, как всегда, была у родителей. Я боялась, что мама спросит меня о задержке. Я была уверена, что она каждый месяц проверяет мои трусы, разбирая грязное белье, которое я привозила ей на стирку.

[belkafoto.livejournal.com]

О., девушка из общежития, предложила мне преподавать вместо нее французский в школе Сен-Доминик. Это была хорошая возможность немного заработать вдобавок к стипендии. Директор встретила меня с хрестоматией Лагарда и Мишара по XVI веку в руках. Я сказала ей, что никогда не преподавала и очень боюсь. Это нормально, она сама, когда начала вести философию, целых два года заходила в класс ссутулившись и не поднимая глаз. И, сидя на стуле напротив меня, она изобразила, как это выглядело. Мне было видно только ее затылок под платком. Выходя из кабинета с одолженными мне Лагардом и Мишаром, я представила, как стою под взглядами девочек из десятого класса, и меня чуть не вырвало. На следующий день я позвонила директрисе и отказалась от места. Она сухо велела мне вернуть учебник.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я слезала с кресла и мой толстый зеленый свитер расправлялся у меня на бедрах, гинеколог сказал, что я, возможно, беременна. То, что я приняла за боли в желудке, было токсикозом. Доктор всё же назначил мне уколы, чтобы возобновить месячные, но, казалось, сам не верил, что это поможет. Уже в дверях он ободряюще улыбнулся: «Дети любви всегда самые красивые». Это звучало ужасно.

Я вернулась в общежитие пешком. Запись в дневнике: «Я беременна. Это кошмар».

[belkafoto.livejournal.com]

В начале октября я несколько раз занималась любовью с П. Он изучал политологию, мы познакомились на каникулах, а потом я ездила к нему в Бордо. Я знала, что по менструальному календарю у меня опасный период, но не верила, что «это может закрепиться» у меня в животе. Мне казалось, что в любви и наслаждении мое тело существенно не отличается от мужского.

[belkafoto.livejournal.com]

Я написала П., что жду ребенка и хочу от него избавиться. Мы расстались на неопределенной ноте, и мне было приятно нарушить его беспечность, хоть я и не сомневалась, что мое решение сделать аборт принесет ему огромное облегчение.

Неделю спустя в Далласе был убит Кеннеди. Но меня это уже не интересовало.

[belkafoto.livejournal.com]

Я начала этот рассказ неделю назад, сама не зная, буду ли продолжать. Я лишь хотела проверить свое желание написать об этом. Желание, неизменно возникавшее всякий раз, когда я работала над другой книгой, которую пишу уже два года. Я сопротивлялась, но не могла перестать об этом думать. Поддаться искушению было очень страшно. Но я говорила себе, что иначе могу умереть, так ничего и не сделав с этим событием. Это и будет моей единственной ошибкой. Однажды мне приснилось, что я держу в руках книгу о своем аборте, которую сама написала, но ее не найти ни в одном магазине, ни в одном каталоге. Внизу на обложке большими буквами значится: «НЕТ В НАЛИЧИИ». Я не поняла, был ли это знак, что я должна написать эту книгу или что делать это бесполезно.

[belkafoto.livejournal.com]

Фраза «порвать родовой сертификат» во Франции 1963 года имеет символический и социально-культурный смысл, а не юридический.
Разберём по уровням — что это значило буквально, и что подразумевалось в контексте эпохи.

🔹 1. Что такое certificat de naissance («родовой сертификат»)

Во Франции это — официальная выписка из акта гражданского состояния (extrait d’acte de naissance), то есть документ, подтверждающий:

имя и фамилию,

дату и место рождения,

имена родителей,

а иногда (в 1960-е) и семейное положение.

Он нужен для поступления в вуз, получения паспорта, брака, трудоустройства и т. д.
Так что это документ, связывающий человека с его происхождением, семьёй, социальной идентичностью.

🔹 2. Что значит «порвать родовой сертификат» — в переносном смысле

В 1960-е (особенно во французской литературе и кинематографе) выражение «порвать родовой сертификат» стало метафорой разрыва с прошлым, семьёй, классом, или навязанной ролью.

Это звучит почти как:

«Отречься от происхождения. Начать заново. Стать собой, без семьи и традиции.»

Женщина, «порвавшая родовой сертификат», в контексте Франции 1963 года — это, скорее всего, та, кто отказалась от предписанной судьбы, от «дочери, невесты, матери», и выбрала индивидуальную свободу, пусть даже ценой общественного осуждения.

🔹 3. Культурный контекст 1963 года

Франция того времени — до 1968 года, но уже чувствуется приближение «революции нравов».
Молодые женщины начинают бороться:

за сексуальную свободу,

против зависимости от семьи и отцовского контроля,

за право на образование и самостоятельную жизнь.

Так что «порвать родовой сертификат» в художественном контексте — это акт символического самоосвобождения, почти как «выйти из рода», «отменить своё происхождение».

🔹 4. Возможные оттенки в женском контексте

Если героиня — женщина, особенно молодая, эта фраза ещё может нести подтекст:

отказ от “предопределённой женской судьбы” (брак, материнство, подчинение),

возможно, скрытая метафора отказа от материнства,
особенно если упомянута беременность или аборт (как в «Событии» Одри Диван).

Итого:

В 1963 году «порвать родовой сертификат» — значит символически разорвать связь с собственным происхождением, семьёй и навязанной судьбой, чтобы родиться заново — уже не как «чья-то дочь», а как самостоятельная личность.

[belkafoto.livejournal.com]

потому что термин certificat de naissance («свидетельство о рождении») и выражение certificat de maternité («родовой сертификат») во Франции действительно могут значить разное в зависимости от контекста.

Разберём это по сути — что реально существовало в 1963 году, когда речь идёт о французской социальной и медицинской системе.

🇫🇷 1. Что реально существовало в 1963 году

Во Франции не существовало отдельного документа под названием «родовой сертификат», который давал бы льготы или бесплатные роды.
То, что могло звучать как certificat de maternité или certificat prénatal, — это медицинские справки, а не социальные удостоверения.

Было два типа документов:

Certificat prénatal — «дородовой сертификат»,
который женщина должна была предъявить в кассе социального страхования (Sécurité sociale), чтобы получить пособие по беременности и родам (allocation de maternité).

Certificat de naissance — «свидетельство о рождении ребёнка»,
которое выдавалось после родов для регистрации младенца в état civil (гражданском реестре).

Но ни один из этих документов не назывался в разговорной речи родовым сертификатом в том смысле, как сегодня, например, в России.

💶 2. Что давало женщинам социальное страхование

В 1963 году уже действовала система Sécurité sociale (создана после войны, 1945 г.),
и беременные женщины, состоявшие в страховой системе, имели право на:

оплату медицинских осмотров,

бесплатные роды в больнице,

послеродовое пособие (prime de naissance).

Для получения этих выплат требовалось принести дородовой медицинский сертификат — справку от врача, подтверждающую беременность, до конца третьего месяца.
Если женщина этого не делала, она могла потерять часть выплат.

То есть — «сертификат» был бюрократическим условием для получения пособий, но не каким-то "родовым документом" как социальным знаком или пропуском.

🧾 3. Поэтому — если фраза звучит как

«В двадцать три года она порвала свой родовой сертификат»

— это не о медицинском документе и не о социальных выплатах.
Во Франции 1963 года никто бы буквально «не рвал» certificat de maternité — он был просто врачебной справкой.

Это — метафора.
Она означает:

«порвать связь с происхождением»,

«отречься от семьи, рода, статуса»,

«отказаться от своей биологической или социальной идентичности».

💬 Кратко
Возможное значение Реальность 1963 года
Документ для бесплатных родов Да, существовал certificat prénatal, но это медицинская справка, не символический документ.
Льготы или пособия Да, по линии Sécurité sociale, если женщина была застрахована.
«Порвать сертификат» буквально Нет, бессмысленно юридически; в контексте литературы — метафора освобождения.

[belkafoto.livejournal.com]

То, в каком виде я пережила этот опыт, – то есть подпольные аборты, – уже в прошлом, но я не думаю, что это повод забыть о случившемся. Хотя парадокс справедливого закона почти всегда состоит в том, что бывших жертв заставляют молчать, ведь «всё уже позади», и в результате молчание по-прежнему скрывает правду. Но именно теперь, когда аборт больше не под запретом, я могу (отметая в сторону общие слова и неизменно упрощенные формулы, навязанные борьбой шестидесятых, – «насилие над женщинами» и так далее) встретиться лицом к лицу с этим незабываемым событием в его истинном виде.

(Право): Караются тюремным заключением и штрафом 1) лицо, совершившее любые действия, относящиеся к аборту; 2) врачи, акушерки, фармацевты, предписавшие эти действия или способствовавшие им; 3) женщина, совершившая аборт самостоятельно или давшая согласие на него; 4) подстрекательство к аборту или пропаганда противозачаточных средств. Кроме того, виновные могут быть приговорены к высылке, а также к бессрочному или временному лишению прав на профессиональную деятельность (для лиц, указанных в пункте 2).

Nouveau Larousse Universel,

издание 1948 г.

[belkafoto.livejournal.com]

Размышляя о своем состоянии, я не называла его общепринятыми фразами – «я жду ребенка», «беременна», уж тем более «в положении» (так и хочется спросить, в каком). В них слышалось принятие будущего, которое не должно было наступить. Зачем называть то, от чего собираешься избавиться? В дневнике я писала «оно», «эта штука» и лишь однажды – «беременна».

Мое неверие в то, что это происходит со мной, перерастало в убежденность, что этого не могло со мной не случиться. Оно ждало меня с тех пор, как в четырнадцать лет я впервые испытала оргазм под одеялом, а затем – несмотря на молитвы Богородице и святым – не раз повторяла этот опыт, сопровождаемый навязчивой фантазией, что я шлюха. Более того, казалось чудом, что этого не случилось со мной раньше. До прошлого лета ценой больших усилий и унижений (меня называли стервой и динамщицей) мне удавалось не заниматься сексом вовсе. В результате меня спасла сама сила желания: зная, что одного флирта ему будет недостаточно, я стала бояться даже простого поцелуя.

Постепенно я начинала устанавливать связь между тем, что со мной произошло, и своим социальным происхождением. Я была первой из семьи рабочих и мелких торговцев, кто поступил в университет, избежав места на фабрике или за прилавком. Но ни университет, ни филологический факультет не смогли спасти меня от неизменной ловушки бедности, символом которой, наряду с алкоголиками, была беременная девушка. Я попала в капкан, и то, что теперь росло во мне, было в каком-то смысле социальным провалом.

[belkafoto.livejournal.com]

Сама идея аборта меня не пугала. Мне казалось, что это если и не легко, то по крайней мере вполне реально и не требует особенной решимости. Обычное испытание. Надо лишь пройти путь, который до меня проделали множество женщин. Еще подростком я впитывала рассказы об абортах: вычитывала в романах, слышала в шепоте соседских сплетен. Я получила смутное представление о том, какие для этого используются средства: вязальная спица, стебель петрушки, инъекции мыльной воды, верховая езда. Лучше всего найти «серого» врача или «фабрикантшу ангелов», то есть подпольную акушерку; это очень дорого, но я понятия не имела, насколько. Годом ранее одна молодая разведенная женщина рассказала мне, что какой-то доктор в Страсбурге избавил ее от ребенка. Она не вдавалась в подробности, лишь сказала: «Мне было так больно, что я вцепилась в раковину мертвой хваткой». Я была готова вцепиться в раковину мертвой хваткой. Я не думала о том, что могу умереть.

[belkafoto.livejournal.com]

Через три дня после того, как я порвала родовой сертификат, я встретила Жана Т. в университетском дворе. Это был женатый работающий студент. Для него я два года тому назад конспектировала курс по Виктору Гюго в двух экземплярах, потому что он не мог посещать занятия. Его пламенная речь и революционные идеи сейчас были кстати. Мы пошли выпить в «Метрополь» на площади де ля Гар. В какой-то момент я дала ему понять, что беременна – наверное, думала, что он может мне помочь. Я знала, что он состоит в полуподпольной организации «Планирование семьи» по борьбе за разрешение контрацепции, и надеялась получить поддержку с этой стороны.

На его лице тут же проступило любопытство и предвкушение, словно я раздвинула ноги и предложила ему себя. Возможно, отдельное удовольствие ему доставило неожиданное превращение вчерашней примерной студентки в девушку в отчаянном положении. Он хотел узнать, от кого я забеременела и когда. Он был первым, кому я рассказала о своей ситуации. И хотя в тот момент он не мог предложить никакого решения, его любопытство стало моей защитой. Он пригласил меня на ужин к себе в гости, в пригород Руана. Мне совсем не хотелось возвращаться одной в свою комнату в общежитии.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы пришли, его жена кормила ребенка – тот сидел на высоком стульчике. Жан Т. коротко сказал ей, что у меня неприятности. У них в гостях был друг. Уложив ребенка спать, жена подала на стол кролика со шпинатом. От зеленого цвета под кусочками мяса меня затошнило. Я думала о том, что если не сделаю аборт, через год стану похожа на жену Жана. После ужина она вместе с другом пошла куда-то за школьными принадлежностями (она работала учительницей), а мы с Жаном принялись мыть посуду. Он обнял меня и сказал, что у нас есть время заняться любовью. Я высвободилась и продолжила мыть тарелки. В соседней комнате плакал ребенок, меня тошнило. Жан Т. вытирал посуду и прижимался ко мне сзади. Потом он вдруг заговорил обычным тоном и сделал вид, что хотел лишь испытать мою нравственность. Вернулась его жена, и они предложили мне остаться на ночь. Было поздно, вряд ли кто-то из них горел желанием везти меня обратно. Я переночевала на надувном матрасе в гостиной. На следующее утро я вернулась в свою комнату в общежитии, откуда накануне днем ушла на учебу. Кровать была заправлена, ничего не изменилось, а между тем прошли почти сутки. Именно по таким деталям можно определить, что твоя жизнь пошла под откос.

Я не считала, что Жан Т. меня презирает. Просто для него я перешла из категории девушек, про которых не знаешь, согласны ли они переспать, в категорию девушек, которые точно с кем-то переспали. В то время различие между этими категориями было чрезвычайно важным и определяло отношение парней к девушкам, а потому Жан показал себя в первую очередь с практичной стороны. Кроме того, он мог быть уверен, что я, будучи уже беременной, от него не залечу. Это был неприятный, но, учитывая мое положение, незначительный эпизод. Жан обещал найти адрес врача, а больше мне обратиться было не к кому.

[belkafoto.livejournal.com]

Два дня спустя мы встретились у него в офисе, и он отвел меня пообедать в кафе на набережной, недалеко от автовокзала. Этот район был разрушен во время войны и заново отстроен в бетоне; раньше я там не бывала. Я начинала выходить из той зоны и тех мест, где обычно проводила время с другими студентами. Жан Т. заказал сэндвичи. Его оживление не угасало. Он со смехом сказал, что они с друзьями могли бы вставить мне зонд. Я не была уверена, что он шутит. Потом он рассказал, что жена его знакомого, Б., сделала аборт два или три года тому назад. «Кстати, она тогда чуть не умерла». Адреса у него не было, но он мог связаться с Л.Б. через газету, где та работала внештатным корреспондентом. Я знала ее в лицо, потому что училась с ней на одном курсе по филологии. Это была невысокая брюнетка в больших очках и со строгим лицом. На одном семинаре ее очень хвалил преподаватель. Мне стало легче оттого, что такая девушка, как она, сделала аборт.

Жан Т. доел сэндвичи и развалился на стуле, улыбаясь во весь рот: «До чего же славно перекусить». Меня тошнило. Я почувствовала себя очень одиноко. Я начинала понимать, что он не хочет слишком ввязываться в эту историю. Девушки, собиравшиеся сделать аборт, не вписывались в рамки морали, установленные организацией «Планирование семьи», к которой он принадлежал. Чего он хотел, так это наблюдать за развитием событий с места в партере. Из чистого любопытства. Он предупредил меня, что как член ассоциации по борьбе за добровольное материнство не сможет «с моральной точки зрения» одолжить мне денег на подпольный аборт. (Запись в дневнике: «Обедала с Т. на набережной. Всё только сложнее.)

[belkafoto.livejournal.com]

Начались поиски. Мне нужно было найти Л.Б. Раньше я часто видела ее мужа в столовой, он раздавал там листовки, но теперь, кажется, перестал. Днем и вечером я обходила аудитории, дежурила в холле у выхода.

Два вечера подряд я ждала Л.Б перед издательством газеты «Пари-Норманди». Я не решалась войти и спросить, там ли она. Я боялась, что кто-то сочтет мое поведение подозрительным, и еще больше – что побеспокою Л.Б. на работе расспросами о том, что чуть ее не убило. На второй день шел дождь. Я стояла на улице одна, под зонтом, механически пробегала глазами листы газеты, прикрепленные к решетке на стене, смотрела то в один, то в другой конец улицы де л’Опиталь. Л.Б., единственная женщина, которая могла меня спасти, была где-то в Руане и не приходила. Вернувшись в общежитие, я записала в дневнике: «Опять ждала Л.Б., под дождем. Впустую. Я в отчаянии. Эта штука должна исчезнуть».

У меня не было ни одной зацепки, ни одной подсказки.

Во многих романах затрагивалась тема аборта, но нигде не сообщалось подробностей, как именно это происходит. Между моментом, когда девушка обнаруживала, что беременна, и моментом, когда беременной она больше не была, зияла пустота. Я пошла в библиотеку и нашла в картотеке слово «аборт». Там были только отсылки к медицинским журналам. Я взяла два, «Медико-хирургические архивы» и «Журнал по иммунологии». Я надеялась найти практические указания, но там только и говорилось, что о негативных последствиях «криминальных абортов», а это меня не интересовало.

(Эти названия и обозначения, «Per m 484, nos 5 et 6, Norm. Mm 1065», записаны на авантитуле моей книжки для адресов тех лет. Я смотрю на эти каракули, выведенные синей ручкой, со смесью недоумения и восхищения. Словно в этих вещественных доказательствах таится реальность, добраться до которой мне не помогут, в силу своей ненадежности, ни память, ни письмо.)

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды днем я вышла из общежития с твердым намерением найти врача, который сделает мне аборт. Где-то же они водились. Руан превратился в джунгли из серых камней. Я изучала золотые таблички и думала о тех, кто за ними скрывался. Я не решалась позвонить в дверь. Я ждала знака.

В надежде, что в бедном районе врачи проявят больше понимания, я направилась в сторону Мартенвиля.

Светило бледное ноябрьское солнце. Я шагала вперед, а в голове у меня крутился припев песенки, которая тогда звучала повсюду, «Доминик-ник-ник». Ее исполняла под гитару доминиканская монахиня, Сестра-Улыбка. Слова были поучительными и простодушными – Сестра-Улыбка не знала, что «ник» по-французски означает «поиметь», – но музыка поднимала настроение, хотелось приплясывать.

[klausnick.livejournal.com]

По-арабски «ник» имеет то же значение. Может, из арабского во французский сленг?

[belkafoto.livejournal.com]

(Лет десять назад я узнала из газеты «Ле Монд», что Сестра-Улыбка покончила с собой. Там говорилось, что после оглушительного успеха «Доминик» у нее возникли большие неприятности в монастыре, она ушла оттуда и стала жить с женщиной. Мало-помалу она перестала петь, и ее забыли. Она запила. Эта история глубоко меня потрясла. Мне почудилось, что эта женщина, отвергнутая обществом, расстрига, вроде как лесбиянка, алкоголичка, даже не подозревавшая, что однажды с ней такое случится, была рядом со мной, когда я, одинокая и потерянная, бродила по улицам Мартенвиля. Нас разделяло время, но связывало ощущение брошенности. В тот день решимость жить дальше мне придавала песня женщины, которая позже умрет, так и не найдя выход. И теперь я отчаянно надеялась, что она всё же была хоть немного счастлива и что пьяными вечерами она (уже зная значение того слова) думала, что всё же как следует поимела праведных сестер.

Сестра-Улыбка входит в число женщин, мертвых и живых, реальных и вымышленных, которых я не знаю лично, но с которыми, несмотря на все различия, чувствую что-то общее. Они образуют внутри меня невидимую цепь из художниц, писательниц, героинь романов и женщин из моего детства. Будто в них – моя история.)

[belkafoto.livejournal.com]

Девушки вроде меня портили день врачам. У нас не было ни денег, ни связей – иначе мы бы не приходили к ним наудачу, вслепую. Мы напоминали им о законе, который мог отправить их за решетку и навсегда лишить прав на профессиональную деятельность. Они боялись сказать нам правду – что не собираются рисковать всем ради красивых глаз какой-нибудь девчушки, которая по глупости залетела. Разве что кто-то из них и правда скорее умер бы, чем нарушил закон, от которого умирали женщины. Но все они наверняка думали, что даже если не сделают девушке аборт, она всё равно найдет способ избавиться от ребенка. В сравнении с разрушенной карьерой вязальная спица во влагалище значила не так уж много.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне стоит больших усилий отвлечься от зимнего солнца на площади Сен-Марк в Руане, от песенки Сестры-Улыбки, даже от тихого кабинета врача с бульвара де л’Изер, чье имя я забыла. Вырваться из лабиринта образов и осознать то невидимое, абстрактное, ускользающее из воспоминаний, что толкало меня на поиски несуществующего врача. Это был закон.

Он был повсюду. В эвфемизмах и литотах моего дневника, в выпученных глазах Жана Т., в так называемых принудительных браках, в «Шербурских зонтиках», в стыде тех, кто делал аборт, и в осуждении окружающих. В абсолютной невозможности представить, что однажды женщины смогут свободно принимать решение об аборте. И, как водится, непонятно было, запрещены ли аборты, потому что это плохо, или это плохо, потому что запрещено. Все судили по закону, никто не судил закон.

[belkafoto.livejournal.com]

Я не верила, что уколы, назначенные врачом, помогут, но надо было попробовать всё. Я боялась, как бы университетская медсестра чего-нибудь не заподозрила, и попросила о помощи одну студентку медицинского факультета, которую часто видела в столовой. Вечером она прислала ко мне свою подругу, очень красивую непринужденную блондинку. Увидев ее, я поняла, что превращаюсь в девушку, вызывающую жалость. Она без лишних вопросов сделала мне укол. На следующий день обе были заняты, поэтому я села на кровать и, закрыв глаза, воткнула шприц себе в бедро. (Запись в дневнике: «Два укола, безрезультатно».) Позже я узна́ю, что врач с бульвара де л’Изер прописал мне средство для предотвращения выкидышей.

[belkafoto.livejournal.com]

Я продолжала ходить на занятия и в библиотеку. Еще летом я с воодушевлением решила писать дипломную работу об образе женщины в сюрреализме. Теперь эта тема занимала меня не больше, чем синтаксис в старофранцузском или метафоры в творчестве Шатобриана. Я равнодушно читала тексты Элюара, Бретона и Арагона, где воспевались абстрактные женщины, посредницы между мужчиной и космосом. Я то и дело выписывала какие-то тезисы, но не понимала, что делать с этими записями, и всё никак не могла показать преподавателю план работы и первую главу, как он просил. Собрать информацию воедино и составить из нее цельную конструкцию было выше моих сил.

Еще со школьных времен я неплохо обращалась с концепциями. Я понимала, что сочинения и другие университетские работы носят искусственный характер, но испытывала своеобразную гордость, демонстрируя, что умею их писать, и думала, что такова плата за то, чтобы «попасть в книги», как говорили мои родители, и посвятить этим самым книгам свое будущее.

Теперь «мир идей» стал мне недоступен, меня тянуло вниз, мое тело погрязало в токсикозе. Иногда я надеялась, что когда меня избавят от моей беды, я снова смогу размышлять, а порой думала, что мои накопленные знания были лишь муляжом, который теперь полностью распался. В каком-то смысле моя неспособность написать диплом была страшнее необходимости делать аборт. Она неопровержимо свидетельствовала о моем незримом падении. (Запись в дневнике: «Я больше не пишу, не работаю. Как найти выход?») Я перестала быть «интеллектуалкой». Не знаю, насколько это распространенное чувство. Оно причиняет невыразимые страдания.