arbeka | За скромное место под солнцем

За скромное место под солнцем

За скромное место под солнцем, спасибо родная страна

Цели войны

"Среди подъема и возбуждения первых недель войны вопрос, за что, собственно, сражается Германия, так и не получил надлежащего ответа.

Бетман-Гольвег и кайзер искусно выставили конфликт как оборонительную войну. Когда нация якобы подвергалась атаке со всех сторон, немцам всех политических убеждений оказалось легко принять логику конфликта. В конце концов, если народ не возьмется за ружья, в страну с востока хлынут русские, а с запада – французы и британцы. Но если Первая мировая война ведется, чтобы защитить границы Германии, где должно быть ее завершение? Нужно ли полностью разгромить Францию, Британию и Россию или врага достаточно просто усмирить? По этим вопросам у немецких евреев точно так же не было согласия, как и у большинства населения.

«SPD», по крайней мере, на публике, подняла знамя умеренного мира. Когда партия согласилась поддержать оборонительную военную кампанию, она сделала это на том основании, что это будет ограниченный конфликт, избегающий любых неуместных «актов агрессии или завоеваний». Гуго Гаазе, немецкий еврей, сопредседатель партии, с определенностью высказал этот аргумент в своей речи в Рейхстаге, склонившей «SPD» к войне. Как только враги Германии будут отброшены, подчеркивал Гаазе, война должна «завершиться мирным договором, делающим возможной дружбу с нашими соседями»84. Множество других немецких евреев сочувствовало этим весьма мирным целям. Теодор Вольф избегал формулирования явного плана, но его статьи и заметки ясно давали понять, что он резко настроен против аннексий в любой форме85. Ойген Фукс, выдающийся представитель CV, придерживался схожей позиции. «Мы не сражались за власть над миром, – подчеркивал он. – Мы лишь хотели скромного места под солнцем»86.

Flat | Top-Level Comments Only

IV. Аннексии

В дружеском письме Альберту Баллину Макс Варбург, ведущая фигура гамбургского банковского дела, сделал предложение, которое на первый взгляд казалось примечательным. Он намекнул, что Германии следует создать новую систему колоний на прибалтийских территориях Латвии и Курляндии. Для строительства Германской империи на востоке Варбург предусматривал сложную схему перемещения населения. Латышей, проживающих в настоящий момент в регионе, «легко будет вывезти», заявил он. Вместо них местность будет населена «народами германского происхождения»1. Как бы возмутительно ни звучали сейчас комментарии Варбурга, они лишь отражали общие имперские амбиции. В то время как Германия теряла опору в Азии и Африке, территориальное расширение на европейский континент казалось куда более выполнимым. Немецкие евреи вроде Варбурга часто активно поддерживали эти колониальные фантазии – их мотивировала не только мысль об усилении немецкой власти, но и возможность спасти евреев от российского ига2.

В начале 1915 года разговоры о колонизации Балтики легко было отмести как пустые мечтания и ничего более. Положение на всех фронтах военных действий давало Центральным державам мало поводов для оптимизма. На Западном фронте не было признаков выхода из тупика окопной войны. После того, как применение газа – нового чудо-оружия – не смогло сдвинуть патовую ситуацию, немцы, казалось, были довольны и тем, что держали позиции и отбрасывали одну волну нападений британцев и французов за другой. На востоке положение вначале было немногим лучше. Вальтер Вольф, еврейский делец из Гамбурга, устроившийся в Молодечно к северо-западу от Минска, вспоминал тяготы кампаний против русских. Вначале немного продвинувшись, он и его товарищи прочно застряли на месте, когда лютый зимний холод уступил место «ужасной русской грязи»3. Даже война на море не принесла немцам облегчения: вероятно, из страха еще больше обозлить американское общественное мнение, немецкое правительство решило свернуть подводные кампании в течение 1915 года.

Отрезвляющая реальность

Едва осела пыль от «великого продвижения» немецкой армии, под ее контролем оказались такие крупные города, как Варшава, Белосток, Вильна и Брест-Литовск. В каждом из них было многочисленное еврейское население. Вильну даже прозвали «восточным Иерусалимом» из-за процветающей еврейской культуры. По всем параметрам время KfdO настало. Теперь, когда еврейское население востока было в руках Германии, комитет мог перейти от теории к практике. Однако, как KfdO вскоре был вынужден признать, говорить о колониальных планах было намного проще, чем воплотить их в жизнь. В первые месяцы оккупации немецкая армия и ее еврейские сторонники понемногу начали осознавать сложность масштабов своей задачи. Они обнаружили регион с разительно отличающимися народами, языками и культурами, жестоко разоренными войной и бедностью. Восточноевропейские евреи оказались совсем не теми первопроходцами немецкой культуры, какими описывал их KfdO, а такими же экзотами, как все остальные этнические группы, населяющие регион.

Еврейская миграция в довоенные годы уже впустила в умы немцев идею о культурном отличии восточноевропейских евреев. Стоило евреям и остальным немцам вступить на восток, как их худшие опасения лишь подтвердились. Один немецко-еврейский солдат в весьма резких выражениях уподоблял пересечение российской границы переходу «из хорошей гостиной в лачугу». С одной стороны границы вдоль улиц выстроились ухоженные «двухэтажные каменные дома», в то время как на другой мало что говорило об «упорядоченной жизни»38. Впрочем, военное командование было озабочено чем угодно, только не этим. Их главным приоритетом было продвижение немецких войск на восток, чтобы загнать русских в тупик; этому плану несколько мешало прискорбное состояние имеющейся инфраструктуры. Помощник Гинденбурга и Людендорфа Макс Гофман назвал «дороги, грязь и паразитов» в Польше «невообразимыми»39. Леопольд Розенак, в то время служивший армейским раввином в немецкой Южной армии, вероятно, согласился бы с ним, благо он встретился с еще худшими условиями в Карпатах. На некоторых маршрутах грязь была так глубока, что войсковые лошади увязали и попросту тонули. Неудивительно, что в таких обстоятельствах Розенак с большим трудом пытался добраться до еврейских солдат, которые сами были разбросаны по широкому участку фронта40.

Транспортные проблемы были лишь одним из свидетельств ужасающей нищеты в регионе. Западные границы России хвалились отдельными очагами процветания, в основном в крупных городских центрах, но по большей части были бедны. Отступление российской армии в 1915 году еще ухудшило и без того тяжелое положение, так как при продвижении на восток войска разрушали многое на своем пути. Целые деревни исчезали с лица земли, уничтожались дороги, рельсы и мосты41. Несмотря на обратные заявления, наступающая немецкая армия тоже не всегда спасала положение. Ойген Кент, розовощекий солдат из берлинской еврейской семьи, с некоторой неловкостью вспоминал, что в России «реквизиция стала девизом». Проходя мимо русских домов, он сам и его товарищи врывались внутрь и грабили все, до чего только могли добраться42. Последствия для местных жителей, вынужденных жить между двух воюющих армий, были катастрофическими. «Нищета так беспредельна, – жаловался рав Эмануэль Карлебах, посещая еврейский сиротский приют, – так отчаянна, так ужасна»43.

Но бедность была не единственным потрясением, с которым столкнулись немецкие захватчики. Как они вскоре обнаружили, крайняя нужда часто шла рука об руку с болезнью. Главной угрозой для немецких солдат, привыкших к западноевропейским стандартам гигиены и здравоохранения, был тиф. Плохие санитарные условия и теснота создавали подходящую обстановку, чтобы зараженные вши переносили заболевание от человека к человеку. К марту 1915 года сообщалось о 27 500 случаях тифа среди русских военнопленных44. Не только русские или восточноевропейские крестьяне пострадали от тифа – немецкие солдаты и даже доктора, лечившие больных, сами слегли с тем же заболеванием. По мере того, как росло количество случаев тифа, росли и страхи немцев перед инфекцией. У Альфреда Фридемана был только один совет для его друга и соратника по KfdO Макса Боденхеймера: перед поездкой в Польшу он призывал «сделать… прививку от тифа, по возможности дважды»45.

Пробираясь через грязь, болезни и нищету востока, немецкие солдаты и их гражданское окружение обнаружили смесь разнообразных народов, от литовцев и латышей до поляков и прибалтийских немцев. Однако заметнее всего были восточноевропейские евреи. Отчасти это объясняется численностью еврейского населения Восточной Европы, но еще это было следствием их специфической деятельности. Многие восточноевропейские евреи зарабатывали себе на жизнь на скотных рынках, как торговцы или уличные разносчики. Последнее, в частности, напрямую свело их с немецкими войсками – часто было видно, как солдаты пытаются торговаться с евреями-разносчиками. Действительно, если верить газете 10-й немецкой армии, восточноевропейские евреи поджидали на каждом углу, готовые обманывать немецких оккупантов: «Каждый раз, как мы идем по городу, на нас кидается еврейский торговец, расхваливая свои товары каркающим голосом». Однако, предупреждала статья, не стоило делать такие покупки. Эти еврейские уличные разносчики выискивали себе «жертв», «впаривали» им товары плохого качества и исчезали46.

Если же немецкому солдату удавалось не попасться в сети уличным разносчикам, он подвергался риску еврейских проституток. Задолго до того как разразилась война, евреев публично обвиняли в сексуальном промискуитете и извращениях, в первую очередь из-за их предполагаемой причастности к перевозке молодых женщин из Восточной Европы в бордели Северной и Южной Америки, что довольно грубо прозвали «торговлей белыми рабами». В самом деле, Берта Паппенгейм, грозный председатель JFB, посвятила много сил борьбе с этой постыдной торговлей. Во время Первой мировой войны торговля белыми рабами пошла на убыль. Больше незачем было отправлять женщин за границу, когда прибыль – в лице немецких солдат – сама пришла на восток. Еврейское население этих областей, несомненно, сыграло значительную роль в проституции во время войны. Так, в Лодзи, по разным оценкам, 60 % проституток были еврейками. Была ли эта статистика точной или нет, проституция и – как обнаружили многие солдаты – венерические болезни напрямую ассоциировались с восточноевропейскими евреями.47

Затем немецкие солдаты обнаруживали – иногда в самых ближайших кварталах – крайне бедное еврейское население, живущее за бортом неблагополучного общества. Мало что могло навести на мысль, что эти обнищавшие люди – немецкие первопроходцы, готовые и ждущие сигнала колонизировать восток, как обещал KfdO. Напротив, немецкие солдаты вовсю таращились на восточноевропейских евреев или даже фотографировали их, словно они были какой-то экзотической диковинкой. Армейские газеты, издававшиеся для войск на передовой, часто упоминали восточноевропейских евреев в своих репортажах – не всегда в негативном ключе, но обязательно в контексте культурного отличия. «Все они немыты и нечесаны, – объясняла одна статья, – и исходящий от них запах создает атмосферу всего города»48.

Впрочем, военное командование Германии не слишком заботилось о культурных различиях. Они уже решили, что восточные евреи в ответе за распространение грязи и болезней, которые угрожали подорвать боевую мощь немецкой армии. Доклад немецкой администрации в Варшаве сообщал, что евреи составляют более 90 % зараженных тифом. В докладе объяснялось, что это в значительной степени связано с низкими стандартами гигиены среди еврейского населения: «Неописуемая грязь в тесных и темных домах, повсеместная жизнь рядом с ворами и мошенниками, всевозможные паразиты и отвратительная личная нечистоплотность создают шокирующую картину распространения заразы среди беднейших еврейских слоев общества»49.

Мнение немецко-еврейских солдат о восточных евреях не слишком отличалось от мнения остальной армии. Большинство из них было в настоящем ужасе перед основными условиями жизни, которые с западной точки зрения были подобны «возвращению на несколько столетий назад»50. Роберт Эрман, еврейский солдат, служивший на востоке, запечатлел на фотографии, где две женщины и мужчина роются в отбросах в поисках соли, отвратительные условия, царившие там. Вокруг изображенных – унылый пейзаж из мусора и разрушенных домов. Как бы то ни было, вспоминая эту сцену, он – как и многие немецко-еврейские солдаты – стремился дистанцироваться от восточных евреев. Это были, как он писал под фотографией, «бедные евреи», а не образованные западные евреи, полностью интегрированные в современное общество, вроде него самого. Никто ярче не выразил это желание дистанцироваться, чем Виктор Клемперер, который заключил, что ни под каким видом не «принадлежал к этому народу». «Я принадлежал Европе, Германии, – продолжал он. – Я благодарил моего создателя, что я немец»51.

Модернизация востока

В 1915 году венский журналист Натан Бирнбаум, прославившийся изобретением термина «сионизм», опубликовал собственное возражение на колониальные планы KfdO. Он отвергал любые намеки, что восточноевропейские евреи хоть в какой-то степени являются в культурном плане немцами. «Восточные евреи – не немцы, точно так же, как они не русские или не поляки, – настаивал Бирнбаум. – Они отдельный народ, подобный другим народам и соизмеримый с ними»56. Другие писатели постепенно пришли к тому же заключению, что и Бирнбаум.

Как в Польше, так и в «Ober Ost» немецкие оккупанты столкнулись с масштабной задачей восстановления и ремонта, причем понемногу приводить в нормальное состояние нужно было не только физическую инфраструктуру – местное население также нуждалось в срочной помощи. Потрясения войны в сочетании с суровой зимой особенно тяжело сказались на восточноевропейском еврейском населении. В городке Кобрин члены местного сообщества при синагоге так изголодались, что дрались за любую еду, какую могли найти, даже в какой-то момент за заплесневелый хлеб: «Они выхватывали его у нас из рук; они собирали с земли крошки», – рассказывал русско-еврейский писатель С. Ан-ский60.

Помощь этим гражданским жертвам войны в значительной степени легла на плечи еврейских благотворительных организаций. Из Америки средства и прямую помощь евреям – жертвам войны поставлял «Американский еврейский объединенный распределительный комитет» (также «Джойнт»), учрежденный в ноябре 1914 года. Демонстрируя всеобщую озабоченность страданиями евреев, «Джойнт» также предоставил Союзу помощи немецких евреев финансирование, так что группа могла помогать евреям на местах. В то же время Союз помощи начал собственную кампанию по сбору средств в Германии, призывая немецких евреев проявить «сострадательную человеческую любовь»61. Значительная часть денег, полученных с помощью таких кампаний, пошла на срочную продовольственную помощь для примерно 700 000 недоедающих и голодающих. В оккупированных регионах было размещено девяносто суповых кухонь и двадцать пять чайных. Еврейская суповая кухня в Ковно даже носила имя генерала Людендорфа, по иронии судьбы, как символ его «прочной симпатии к евреям»62.

Одним из самых примечательных аспектов немецкой оккупации, как в Польше, так и в районе «Ober Ost», было число немецких евреев, занимавших административные посты. В оккупированной немцами Польше либеральный политик Рейхстага Людвиг Хаас был назначен первым советником по делам евреев. Хаас уже доказал свои военные таланты на Западном фронте, где получил за храбрость Железный Крест первой степени. В новой роли Хаасу было поручено следить за соблюдением религиозных и культурных потребностей польских евреев. Однако его назначение устраивало не всех. Один из чиновников Министерства внутренних дел, чьи антисемитские взгляды были ясно видны, жаловался, что принятие на службу еврея может «повредить репутации администрации»65. С совершенно иной точки зрения теолог Герман Штрак критиковал Хааса как «религиозно либерального и не имеющего никакого представления о восточных евреях»66. Штрак, определенно, был в чем-то прав. Хаас, элегантно одетый юрист и политик из Бадена, любивший коллекционировать изысканное мыло, выглядел весьма неуместной фигурой среди евреев Восточной Европы67.

Позиция Хааса и само его назначение грозили более масштабным конфликтом между ценностями Западной и Восточной Европы, в значительной степени определившим период немецкой оккупации. Но конкретная динамика этого культурного разлома, похоже, не слишком волновала власти Германии. Еско фон Путткамер приводил убедительные доводы в пользу немецко-еврейских посредников на востоке. «Очевидно, что они не могут быть местными уроженцами», – подчеркивал он: они должны быть скорее «имперскими немецкими евреями с благонадежными воззрениями»68. На основании этой логики множество немецких евреев начало получать должности в администрации «Ober Ost». Виктор Клемперер, Арнольд Цвейг, Герман Штрук и Самми Гронеман нашли работу в отделе прессы, где отвечали за переводы, цензуру и пропаганду. Это не обязательно означало, что они обладали соответствующей квалификацией. Гронеман работал переводчиком текстов на идиш, но даже читал на этом языке с огромным трудом, что отчасти подрывало попытки евреев назвать идиш германским языком69. Как бы то ни было, теперь, когда столько ведущих немецко-еврейских интеллектуалов собралось в «Ober Ost», временами почти могло показаться, что ритм жизни Берлина нашел воплощение на 900 километров восточнее.

Многие из тех, кто переехал в администрацию «Ober Ost», уже были знакомы с фронтовой службой. Так, и Клемперер и Цвейг пережили встречи лицом к лицу со смертью на Западном фронте перед тем как их перевели в личные владения Людендорфа. После фландрской грязи было несомненным облегчением получить нормальные кровати для сна, регулярное питание и свободное время. Так что художник Магнус Зеллер был недалек от истины, когда назвал жизнь в «Ober Ost» «спасательным плотом для останков медленно истекающей кровью интеллигенции»70. Вполне понятно, что с распространением вестей об уюте на востоке и другие немецкие евреи стали пытаться влезть в спасательную шлюпку, пока она не заполнилась. Друзья Бертрама Штерна, сиониста, недавно призванного в армию, по всем каналам пытались добиться для своего друга направления на восток. Штерн, по их словам, «исключительно немощен и потому… очень страдает на действительной службе»71. Стереотипное описание мужчины-еврея как слабого и женоподобного долгое время было уделом антисемитов, стремившихся устранить евреев из государственной службы. В случае Штерна те же самые представления можно было использовать, чтобы получить назначение в тылу.

Гронеман вспоминал разговор двух немецких евреев в еврейском ресторане Вильны. Один из обедавших сказал своему гостю, что ему, возможно, следовало бы отложить сигарету – был шаббат, и он не хотел оскорблять чувства местных. Пожав плечами, второй ответил: «С чего мне учитывать их чувства, мы здесь победители»72.

На первый взгляд, опасения немецких евреев в отношении еврейской миграции из Восточной Европы казались исключительно эгоистическими: они стремились защитить свое положение в Германии, доставшееся ценой больших усилий. Но если приглядеться, становится ясно, что многие немецкие евреи действительно разделяли предрассудки, высказанные Фрицем и другими консерваторами. Значительная часть немецко-еврейского сообщества воспринимала восточных евреев как совершенно негерманскую группу: в их представлении они были нищими, нецивилизованными, лишенными даже основных представлений о западноевропейских культурных нормах. Вилли Кон, учитель и историк из Бреслау, без обиняков заявил, что «средний еврей с востока не обладает культурным уровнем еврея с запада». Стоит восточноевропейскому еврею обзавестись деньгами, добавлял Кон, как «он стремится к большим городам Германии и Запада», хотя ему еще предстоит развиться до «полностью цивилизованного человека»86. Это представление о недостатке культуры подхватил Курт Александер, выдающийся активист CV. Глядя на вещи через призму тех же западноевропейских представлений, что и Кон, Александер объяснял, что людей этого низшего «уровня цивилизации» нельзя просто так интегрировать в немецкое общество. Они должны испытать на себе «столетие немецкой культурной работы», чтобы стать полноправными немцами, добавлял он87.

Несмотря на усиливающиеся призывы запретить въезд евреям, полякам или тем и другим, восточные границы Германии остались открытыми – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Однако реальность на местах разительно отличалась. Немецкие дельцы, желавшие использовать рабочую силу на востоке, часто с большим трудом могли привезти в страну своих новых работников. Как оказалось, одно дело – нанять восточноевропейских евреев, и совсем другое – отправить их работать. История одной маленькой группы еврейских рабочих шла по крайне типичному сценарию. Маннесман, использовавший агентов для найма восточноевропейских рабочих, как и многие немецкие фирмы, набрал евреев и поляков для работы на его сталелитейных заводах в Гельзенкирхене. Однако транспорт, перевозивший их на запад, так и не прошел дальше немецкой границы. Чиновники разрешили полякам продолжать путь, но запретили въезд еврейским рабочим, оставив их в обносках и без гроша по ту сторону границы97. Опасения, что на штурм восточных границ Германии вот-вот пойдут не русские, а восточноевропейские евреи, и в самом деле встали между еврейскими рабочими и предприятиями Германии.

Труднее всего немецким евреям было смириться с осознанием, что отношение к еврейским рабочим из Восточной Европы было совсем иным, чем ко всем остальным. Однако сочувствие к судьбе тех оборванцев по ту сторону границы было менее заметно. Даже Берта Паппенгейм, чья Лига еврейских женщин была предназначена для борьбы с антисемитизмом, не могла отделаться от ощущения чуждости восточных евреев. В частной переписке она жаловалась на приток русских евреев в немецкое общество. «Никакой разницы, едешь ли ты в Восточную Европу или Восточная Европа – увы – приходит в Германию»98. Слово «увы» выдавало мнение Паппенгейм о восточноевропейских евреях, основанное на понимании непреодолимой пропасти между культурой Германии и Восточной Европы. Многие немецкие евреи, как и Паппенгейм, мечтали об имперских владениях и даже приветствовали продвижение к колониализму на востоке. Однако их не столь воодушевляла ситуация, когда их колониальные подданные угрожали двинуться на запад и привнести свои нравы и обычаи в самое сердце Германии.

V. Радость разрушения

Третьего июня 1916 года атмосфера в промышленном городе Бохум была тревожной. Люди толпились на улицах, на государственных учреждениях развевались национальные флаги, по всему городу звонили колокола. Вечером того же дня рав Мориц Давид, долгое время служивший в Бохуме, обратился к толпе, собравшейся на центральной площади Вильгельмсплатц. Отойдя от привычного сдержанного стиля своих проповедей, Давид заговорил в возвышенных патриотичных выражениях. Он радовался, что Германия нанесла «колоссальный удар молота по английскому дракону, правившему морями», и восхвалял кайзера и адмирала фон Тирпица за военное руководство. «Когда-то была песня “Правь, Британия, морями”», – пошутил Давид, – но отныне и впредь единственный припев – “Германия превыше всего“». Это был именно тот импульс, которого ждала толпа, – в конце речи Давида на улицах грянули националистические песни1.

Эти эпизоды спровоцировало первое и единственное значительное столкновение на море за всю войну – Ютландское сражение (для немцев – битва при Скагерраке). Для официальных источников это было чистой победой Германии: на дно Северного моря отправилось шесть британских линейных кораблей (и лишь два немецких) – вот почему ликовали в Бохуме и в других городах. Однако, поскольку немецкому Флоту открытого моря предстояло провести остаток войны вновь запертым в порту, сложно говорить о сокрушительной победе. Сама битва была намного страшнее, чем можно было вначале подумать, глядя на праздничные толпы в Бохуме. За менее чем два дня сражения погибло 8 645 человек. Давид не мог этого знать, но среди погибших были и еврейские моряки, служившие как в Британском флоте, так и в Императорских военно-морских силах Германии2. В их числе был Карл Вайскопф, судовой врач крейсера «Висбаден». В апреле Вайскопф восторженно писал родным о жизни на море, которая явно была гораздо радостнее, чем необходимость ловить «трамвай в ожидании грошовой работы»; через месяц он и почти весь экипаж судна были мертвы3.

Реакция Давида была симптоматичной для того типа войны, которую сейчас вела Германия. В 1916 году конфликт превратился в жестокую борьбу за выживание, столкнувшую друг с другом не только солдат и современное оружие, а целые общества. В таком контексте гибель более чем 8 500 человек за какие-то часы уже не становилась большим потрясением. Немцы в тылу и на поле боя утратили чувствительность к ужасающим масштабам смерти и разрушения. Дома газетные некрологи, одетые в черное плакальщики и военные похороны стали скорее нормой, чем исключением. Для тех, кто сражался на фронте, смерть также стала полнейшей рутиной. Вспоминая груды тел, усеявшие фронт, еврейский юрист Макс Гиршберг, впоследствии прославившийся своими столкновениями в суде с Гитлером, просто заметил: «Люди привыкают ко всему»4.

Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии. Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Жестокость войны

Принятие людьми жестокого конфликта как необходимого предельно затруднило для страны движение к миру. Даже непрестанно растущий счет смертей не сумел заставить власть предержащих отказаться от войны. Несмотря на падение уровня жизни, количество немцев, которые действительно выступали против войны, оставалось крайне небольшим. Социалист Карл Либкнехт продолжал осуждать войну и правительство, вступив на путь, который окончился лишь с его убийством во время революционных стычек 1919 года. Но пока его антивоенная позиция привела лишь к тюремному заключению по обвинению в измене после того как он выступил на первомайской демонстрации в Берлине. В то время как отношение Либкнехта к конфликту основывалось на принципах марксизма, молодой Гершом Шолем опирался на веру в еврейский национализм. Язвительно нападая на Мартина Бубера, продолжавшего поддерживать конфликт, Шолем раскритиковал склонность старших сионистов использовать мистические образы для оправдания военных действий. По мнению Шолема, война была чисто немецким вопросом, в который у евреев не было причин впутываться8.

Битва в описании Вахснера была безжалостным делом: или ты убиваешь врагов, или ты и твои товарищи оказываются убиты сами.

Для большинства еврейских солдат Верден не стал первым опытом убийства. Те, кто сражался с начала войны, уже столкнулись с потрясением от убийства врага пулей, снарядом или штыком. Когда солдатам приходилось убивать впервые, почти всегда это был тяжелейший опыт. В конце концов, в большинстве своем это были гражданские лица, покинувшие домашний уют всего несколько недель назад. В прошлом месяце их жизнь вращалась вокруг работы, друзей и семьи, а в следующем они оказались в чужой стране и убивали других людей. Немецко-еврейский офицер Юлиус Маркс впервые встретился со смертью во время кампаний на французской границе в августе 1914 года. Лежа на обочине, он обнаружил тело молодого французского солдата, чья спина была переломлена пополам снарядом: «восковая фигура, бледная и желтая»18. Первое мертвое тело, которое увидел Стефан Вестман, было телом человека, которого он убил сам. В атаке на вражеские окопы он вонзил свой штык в грудь французского капрала. Когда схлынул адреналин сражения, у Вестмана «закружилась голова», «дрожали колени», затем ему «стало по-настоящему дурно»19.

Но первое потрясение оттого, что отнята чья-то жизнь, длилось недолго. Очень скоро большинство немецких евреев привыкли к обыденности смерти, став за это время весьма умелыми убийцами. Через какое-то время Вестман, медик по образованию, стал даже находить удовольствие в опасностях битвы. Впоследствии он описывал во всех отталкивающих деталях, как забил насмерть одного француза в рукопашной схватке. Солдат собирался бросить гранату, когда Вестман схватил саперную лопату и с такой силой обрушил ее на шею бедняги, что «с трудом вытащил ее». После этого кровавого происшествия Вестман счел вид смерти и сам акт убийства вполне переносимыми. «Меня уже не волновало, что моя форма в крови, – вспоминал он. – Я ожесточился».

В мемуарных описаниях Вестмана забить врага насмерть было всего лишь необходимой частью военной жизни, действий «хорошего солдата»20. Другие еврейские солдаты по-иному воспринимали свой фронтовой опыт. Племянник Генриетты Фюрт, активистки борьбы за права женщин, весьма радикально объяснял свое нападение на врага с ружьями и штыками. Это был вопрос «он или я», замечал он21. Мартин Файст, находившийся теперь в регионе Пикардия в Северной Франции, вкладывал в свой опыт такую же дихотомию «свой/чужой». После того как он и его товарищи скосили своим пулеметом ряд наступающих французских солдат, он просто заметил: «Нашей задачей была и остается защита этой позиции»22. Для Файста и для других немецко-еврейских солдат точные подробности о враге не имели значения. Важнее всего в этой ситуации было просто отбросить тех, кто пытался их атаковать.

Может быть, оправдать убийство было просто, но сама эта задача оставалась жестокой, ее воплощение – кровавым. На Западном фронте гниющие трупы устилали поле боя; некоторые из них служили для заделки траншей или уплывали в периоды проливных дождей23. Ничего приятного в этом типе войны не было. Чуть менее отвратительная встреча со смертью на войне происходила в небесах. Евреи и другие немцы, служившие в недавно образованной немецкой авиации, получали гораздо больше удовольствия от происходящего истребления, чем те, кто был на земле. Вознесясь на несколько сотен метров над резней, летчики использовали новейшую технологию для выслеживания врага. Воздушный бой сталкивал одного пилота с другим в драматических схватках не на жизнь, а на смерть. Исход этих столкновений зависел от технологии и от индивидуального мастерства пилота, что было так не похоже на произвол смерти в окопах24.

Количество немецких евреев в авиации было относительно небольшим, но им все же нельзя пренебрегать. В начале 1920-х годов Феликс Тейлгабер, берлинский врач и убежденный сионист, выпустил книгу, увековечившую военные подвиги пилотов-евреев. На страницах небольшого тома он указал имена примерно сотни немецко-еврейских авиаторов, что дает разумное представление о числе служивших. Эти люди ратовали за технологические новшества, упивались накалом воздушного боя и в целом радовались сплоченному товариществу авиации. Бесспорно, самым известным немецко-еврейским пилотом был Вильгельм Франкль, который в 1916 году даже вошел в число самых успешных воздушных асов страны. Решение Франкля принять христианство в 1914 году подтверждает, что антисемитизм определял также шансы евреев в авиации, если этому тезису вообще нужны дополнительные подтверждения. До гибели в бою в апреле 1917 года Франкль заслужил Железный Крест 1 степени и чрезвычайно редкий орден «Pour le Mérite» («За заслуги»). С иронией, подобающей героической личности, Франкль излагал свои достижения как всего лишь мальчишеские приключения: «Не всегда все шло так гладко, – шутил он, – мой самолет с полусотней пулевых пробоин может рассказать пару историй – вот недавно с моей куртки даже отстрелили пуговицу»25.

Боевой опыт немецких евреев демонстрировал смехотворность того антисемитизма, с которым сталкивался Франкль и другие бойцы. Как снова и снова демонстрировали солдаты-евреи, они умели убивать точно так же, как любой другой немец. Евреи, сражавшиеся на фронте или в воздухе, шли в бой с той же стальной решимостью во взгляде, характерной для большинства самых ожесточенных убийц. К изумлению Юлиуса Маркса, один из самых беспощадных бойцов в его дивизии оказался евреем. Больше всего его потрясло «хладнокровие этого человека», который раз за разом рисковал собственной жизнью за своих людей и отчитывал любого, кто нарушал строй26. Впрочем, Марксу не следовало удивляться этому открытию. Будь они евреями или нет, люди быстро превращались из мирных жителей в безжалостных убийц. Как показали события 1916 года, не было лучшей школы для оттачивания искусства убивать, чем битва при Вердене.

Как показывают письма Зенфта и Люфта в Берлин, у немцев в тылу было разумное представление об ужасах сражений на передовой. Они получали новости от друзей и родных в армии, описывавших битвы, потери и собственные, часто ужасные, условия жизни.

Но одно упущение в большинстве этих писем бросалось в глаза: отсутствие упоминаний о собственном участии этих солдат в убийствах. И Зенфт, и Люфт открыто обсуждали гибель своих товарищей в битве на Сомме, но когда речь заходила об их причастности к смертям британских и французских солдат, они хранили молчание. Их реакция была вполне типична. Пожалуй, вполне понятно, что в разговорах с гражданскими солдаты очень редко углублялись в обсуждение роли, которую они сами сыграли в истреблении врага29. Так что именно в этой области существовал фундаментальный разрыв между тылом и фронтом. Многим из тех, кто был в армии, хотя, разумеется, не всем, приходилось убивать. Те, кто остался в тылу, изо всех сил игнорировали этот аспект войны. Одно дело – жить со знанием, что их братья или сыновья могут погибнуть на фронте, и совсем другое – представлять их опытными убийцами.

Чтобы обойти острый вопрос убийства, требовалось лишь искусно обрамлять военные истории. Вместо того чтобы обсуждать жестокость фронтовой жизни, немцы в тылу акцентировали внимание на вполне «очевидных» ценностях: солдаты на фронте – отважные и героические патриоты, а вовсе не кровожадные убийцы. Молитвы, которые возносил рав Нехемия Антон Нобель в синагоге на Бернеплатц во Франкфурте, были в этом смысле вполне типичны. Нобель говорил о «храбрости» немецких солдат на фронте, которые лишь сражались за «свободу и справедливость»30. Абрахам Глассберг, должностное лицо общины в берлинском еврейском сообществе, пошел еще дальше в своем собрании молитв военного времени, хотя ему все же удавалось избегать любых прямых упоминаний убийства. «Покарай наших безнравственных врагов и осуди их за дерзость», – взывал он к Богу31. Еврейские студенты в «Kartell-Convent» опирались на похожий набор безобидных идиом. Выполненный в классическом стиле рисунок, который организация поместила на первую страницу своей газеты военного времени, изображал трех мужчин, идущих на битву. И хотя персонажи были вооружены, избранное ими оружие – кинжалы, а не пулеметы – восходило к прошлым, более невинным временам. Обнаженные тела и перекатывающиеся мускулы показывали, что это героические воины, а не озверевшие убийцы32.

Милитаристические ценности, которыми упивался «Kartell-Convent», выглядели так же и для других немецких евреев. Нахум Голдман, впоследствии поднявшийся до звания председателя Всемирного еврейского конгресса, объявил немецкий милитаризм ценностью, достойной чествования. В длинном эссе, которое правительство распространило большим тиражом, Голдман настаивал, что некий «Дух Милитаризма» помог создать современную Германию. Военные ценности, такие как долг и послушание, обеспечили систему координат, вокруг которой смогла сплотиться нация. Милитаристическая культура Германии была противопоставлена слабым ценностям индивидуализма и самобытности, преобладавшим во Франции. По мнению Голдмана, у этого столкновения мог быть лишь один исход: «милитаризм возьмет верх в борьбе и одержит победу», – заключил он33. Эссе Голдмана так впечатлило чиновников Министерства иностранных дел, что они поручили ему заниматься пропагандистской деятельностью – примечательный результат для польского еврея, которому еще предстояло получить полноценное немецкое гражданство34.

Культ павших

Общий счет смертей в битвах при Вердене и Сомме потрясал. Одни только немецкие потери составляли около 833 000. Герберту Хиршу вначале удалось избежать смерти. Но, увы, катастрофа разразилась как раз тогда, когда его семья в Мангейме, вероятно, произносила тост за удачу. Хирш был убит в бою при Сомме через несколько недель после своего двадцатидвухлетия. Письмо от однополчанина сообщало матери Хирша подробности безвременной смерти ее сына. Судя по всему, Хирш погиб мгновенно: он без звука рухнул на землю. Вскоре, рассказывалось в письме, рав Мартин Саломонский возглавил продуманную церемонию фронтовых похорон, и Хирш был предан земле в подобающем гробу, а его могила – усыпана свежими цветами42. В этом письме содержались все основные черты настоящего культа павших, овладевшего Германией и остальными странами во время Первой мировой войны43. Павшие герои, как рассказывалось родственникам, были похоронены с почестями, изведав лишь легкую, безболезненную смерть. Увы, реальность чаще была совсем иной.

Смерть на фронте принимала множество форм. Снаряды впивались в плоть, разрывая солдат на куски. Где минуту назад стоял человек, там в следующее мгновение оставалась грязная воронка. Другие заканчивали свои дни, скошенные пулеметным огнем или убитые пулей снайпера. Порой с неба пикировали аэропланы, пулями и бомбами превращая человеческие тела в кровавые ошметки44. Один несчастный – еврейский солдат из Рейнланда – был среди многих покончивших самоубийством. Видя, что его ноги оторвало снарядом, солдат вытащил револьвер и застрелился45. Поэтому заявление, что Хирш «без звука рухнул» на землю, кажется эвфемизмом. Он действительно умер, когда его тело пронзил осколок разорвавшейся мины – и, должно быть, мучительной смертью. Разумеется, это было совсем не похоже на ту мирную кончину, которая была описана в письме к его матери.

Похороны могли быть быстрыми, безличными и бесстрастными. Одна немецко-еврейская медсестра в ужасе наблюдала, как трое немецких солдат упокоились на военном кладбище. Священник появился, «благословил погибших парой слов… и исчез». После этого гробы были просто закопаны в землю «без лишней суеты». На кладбище больше не было никого, кто мог бы это засвидетельствовать, и никому, казалось, не было дела. «Вблизи смерть героя отнюдь не так красива», – размышляла она впоследствии46.

Похороны, которые наблюдала эта фронтовая медсестра, по крайней мере, проходили в присутствии армейского капеллана. Так было не всегда. Раввины были так малочисленны, что им оказывалось невозможно добраться до каждого убитого военнослужащего-еврея. Вместо этого им часто приходилось полагаться на помощь христианских коллег. Так, когда рав Эмиль Кронхейм понимал, что не сможет вовремя попасть на похороны, обычно ему удавалось найти протестантского или католического капеллана, чтобы тот провел службу от его имени. В ответ он время от времени принимал участие в похоронной церемонии солдат-христиан47.

Для евреев, погибших на войне, удачей были не только похороны с почестями, проведенные раввином, но и подобающий надгробный знак. Учитывая внезапность смерти на фронте, похоронные команды разбирались с погибшими как можно быстрее, чаще всего ставя христианский крест над могильным холмиком, прежде чем двигаться дальше48. Излишне говорить, что другие формы надгробных знаков вообще отсутствовали. Иногда, если позволяли время и место, над могилами погибших евреев появлялась звезда Давида. После яростной битвы на Эне в начале войны, в 1914 году, двое из погибших немецких евреев были похоронены под маленькими надгробными камнями с традиционной еврейской погребальной надписью: «Да будет душа его завязана в узле жизни». Вокруг них тянулось вдаль море христианских крестов над другими погибшими немцами49.

Выбор надгробного камня стал значимым вопросом для немецких евреев. Они были серьезно встревожены – и это неудивительно, – что самопожертвование еврейских солдат забывается после смерти. «Плотнику, делающему крест, – заметил один солдат, – ничуть не труднее вырезать простую табличку или звезду Давида». Он просил армейских раввинов принять меры, чтобы распространить эту практику на все фронты50. На самом деле раввины уже начали решать эту проблему. В сентябре 1916 года раввины Западного фронта согласились, что «крест на могиле бойца-еврея неприемлем», хотя Железный Крест был сочтен «приемлемым»51.

Не все немецкие евреи одобряли эту политику. В частности, солдаты, сражающиеся на передовой, часто не видели никаких проблем с использованием креста на могилах евреев. Для них крест означал воинскую гордость и единство, на поле боя он, по-видимому, лишился своей прежней христианской символики52. Одна семья даже добилась, чтобы тело их сына эксгумировали и перенесли с еврейского на христианское кладбище – так он мог лежать рядом с товарищами. Это было весьма бестактно по отношению к армейскому раввину, который проделал долгий путь, чтобы провести похороны по иудейскому обряду. Изрядно удрученный, раввин заявил, что отныне будет «спрашивать каждого больного, где именно он хочет быть похоронен!»53.

Это относительно небольшое разногласие между осиротевшей семьей и армейским раввином выходило далеко за пределы вопроса надгробных камней. Такие споры также отражали куда более глубокий раскол между тем, как понимали смерть на войне и в тылу. Смерть в бою всегда была грязным и беспорядочным делом. Но когда о ней сообщали в тыл, смерть принимала более чистые формы. Это несоответствие было частью процесса оплакивания. Например, мать Герберта Хирша ничего не выиграла бы, узнав, что якобы быстрая и безболезненная смерть ее сына на самом деле проходила в долгой агонии, среди стонов и крови. Чтобы примириться с массовыми смертями, нужна была удобная форма рассказа об отдельных потерях, маскирующего жестокие детали гибели в бою.

Дискурс, все больше набиравший силу среди немцев в тылу, фокусировался на героизме смерти на войне. Евреи приняли этот «культ павших» с не меньшей страстью, чем любые другие немцы. Газеты полнились некрологами в черных рамках, оплакивающими гибель отдельных еврейских солдат, принявших «героическую смерть за родину» или принесших «жертву ради отчизны»54. Столь же туманные эвфемизмы повторялись и на похоронах в тылу. Пасмурным ноябрьским утром в Гамбурге на главном еврейском кладбище собралась толпа, чтобы оплакать Давида Вольфа, военного врача, погибшего во Фландрии. После того как был внесен гроб Вольфа, скорбящим, сияя его Железным Крестом, каской и саблей, предложили утешиться знанием, что Вольф «изведал прекраснейшую смерть, смерть за родину»55. В пространстве этой короткой церемонии то, что определенно было поистине ужасной смертью, превратилось в нечто поэтичное. Пышность похорон Вольфа распространилась на пейзаж Ольсдорфского кладбища Гамбурга, где была выделена особая зона для евреев, которые были «героями» войны56.

Увлечение внешними атрибутами смерти на войне также дало еврейским общинам возможность публично подтвердить свою преданность войне. Пожалуй, не было более наглядного опровержения антисемитских выпадов, чем длинные ряды надгробных камней на могилах еврейских солдат в их родных городах, выстроившиеся один за другим, словно солдаты все еще шли строем. По этой причине еврейские общины всегда охотно рассылали множество приглашений на памятные мероприятия57. На похоронах Вольфа среди приглашенных были выдающиеся академики, которые ранее работали с ним, а также члены гамбургского парламента. Но стремление заверить местные власти в своей лояльности никогда не было главным стимулом для немецких евреев, чтобы с готовностью погрузиться в «культ павших» времен войны. Напротив, их согласие с популярными настроениями имело наднациональный характер. Если нужно подняться над ужасами смерти на войне, значит, жертва каждого погибшего за нацию заслуживает публичного почитания.

Раны войны

Иметь дело с мертвыми оказалось намного легче, чем с живыми. Мертвых можно было быстро похоронить, а их близких – утешить сказками о героической отваге. Напротив, другие потери в войне не так просто было обойти молчанием. Пропавшие без вести и раненые постоянно сопровождали военные кампании, бросая тень на их действия. Но «живые военные мемориалы», как мудро назвал их Йозеф Рот, нельзя было просто проигнорировать58. В Первой мировой войне жертвы намного преобладали над погибшими. При посещении одного из множества военных госпиталей рав Георг Зальцбергер увидел немецких евреев, страдавших от самых различных ран и болезней. Некоторые раны были нанесены немецкой, а не вражеской рукой. Один солдат слишком долго держал ручную гранату, другого лягнула испуганная лошадь, а еще один случайно выстрелил в себя59. Значительную часть физической работы взяли на себя еврейские общинные организации Германии. Лечение раненых и поиск попавших в плен превратились в главные занятия военного времени.

После сражения санитары как могли подбирали пострадавших. Легкораненых можно было «подлатать» прямо на месте во фронтовых перевязочных и полевых госпиталях. К сожалению, эти структуры не всегда могли дать раненым достаточную защиту от опасностей войны. Роза Бендит, медсестра-еврейка, служившая и на востоке, и на западе, отмечала опасности, грозящие фронтовым медикам. Из своего госпиталя она видела войска, идущие на битву через разрушенный ландшафт, а ее слух привык к звукам «ужасной стрельбы»60. Записи в дневнике Бендит подчеркивают, как близко к боям были женщины. Представление о непреодолимой границе, разделяющей мужской фронт и женский тыл, определенно перестало соответствовать истине61.

Многие раненые, доверенные заботам Бендит и ей подобных, оставались в полевых госпиталях лишь на короткое время. Санитарные поезда с командой врачей и медсестер, снабженные медицинскими принадлежностями, сновали между Германией и фронтом, перевозя получивших самые тяжелые раны домой на более интенсивное лечение. Отделение «Бней-Брит» собрало около 150 000 марок, чтобы оплатить и оборудовать один из таких поездов, гордо несший на себе имя организации62. Один еврейский солдат, возвращавшийся в Германию после операции на толстой кишке, в хвалебных интонациях описывал новое приобретение отделения. «Лучше, чем купе первого класса в экспрессе, – гордо писал он. – Поезд ехал так плавно, даже останавливался и трогался почти в полной тишине»63. Из-за структуры железнодорожной системы санитарные поезда обычно прибывали в центр города, откуда пациентов распределяли в специализированные госпитали в зависимости от тяжести ранений.

Среди этих направлений были еврейские госпитали в Гамбурге, Мюнхене и Фюрте, а также новое медицинское учреждение берлинской еврейской общины в Гезундбруннене. В начале 1916 года 41 из 225 пациентов этого госпиталя были военными64. Те, кто был ранен менее серьезно, могли вскоре вернуться к армейской службе или к какой-либо деятельности в тылу. Но для остальных пребывание в госпитале было только началом куда более долгого пути выздоровления. Ампутанты, число которых измерялось тысячами, получали грубые искусственные конечности в специальных консультационных центрах; некоторые из ослепших на фронте в конце концов оказались в новой берлинской школе для слепых, учрежденной в ноябре 1914 года. Ее директора – офтальмолог Пауль Силекс и немецко-еврейская певица Бетти Хирш, которая сама была слепой, – боролись изо всех сил, чтобы помочь этим людям вернуться к полноценной жизни. Работа Силекса и Хирш в равной мере заключалась в том, чтобы помочь солдатам освоиться с новым статусом, и в том, чтобы обучить их. Те, кто выходил из-под их опеки, становились рабочими на заводах, формовщиками сигар, слесарями или даже массажистами65.

Изображение ужасов человеческого разрушения взяла на себя маленькая группа художников-экспрессионистов. Несомненно, под влиянием собственного фронтового опыта эти художники мрачно демонстрировали в художественном ключе людские потери войны. Несомненно, из всех деятелей искусства Германии военного времени наиболее известны Макс Бекман, Георг Гросс и Отто Дикс с их шокирующими изображениями раненных на войне (особенно изображениями созданными позже, в период Веймарской республики).

Но первым, кто попытался запечатлеть на бумаге глубокие, неизлечимые раны войны, был не столь выдающийся немецко-еврейский художник Людвиг Мейднер. Он был низкорослым, приземистым, с пристальным взглядом. Растрепанные клочья волос вокруг лысеющей макушки придавали ему зрелый вид, но на самом деле в начале войны ему исполнилось всего тридцать. В отличие от многих своих современников на экспрессионистской сцене Берлина, Мейднер с самого начала решительно выступал против конфликта. Его пацифистские идеалы нашли ужасающее подтверждение, когда его ближайший друг, поэт Эрнст Вильгельм Лотц, погиб на фронте в сентябре 1914 года. Антивоенные темы всегда проходили красной нитью в работах Мейднера, появляясь даже в довоенные, мирные годы. Например, его рисунок 1911 года «Ужасы войны» («Schrecken des Krieges») изображал трех обнаженных воинов, лишенных не только одежды, но и некоторых конечностей. Торчащие культи демонстрировали звериный ужас конфликта67.

Когда разразилась Первая мировая война, апокалиптическое мировоззрение Мейднера достигло предела. В первые месяцы войны он создал серию картин и рисунков, изображавших разрушительный потенциал современной военной техники. В «Битве» («Schlacht») 1914 года разорвавшийся снаряд разбрасывает конечности, кости и тела по спирали от центра полотна, усеивая даже края рамы. Столкновение артиллерии и человеческой плоти было темой многих рисунков Мейднера в начале войны, включая «Пушку (III)» («Kanone (III)») и «Взрыв на мосту» («Explosion auf der Brücke»), где также изображены изуродованные тела и горящие здания. Взгляд художника стал еще более апокалиптическим в «Судном дне» («Der jüngste Tag»), где Мейднер изобразил запятнанный кровью ландшафт, в котором немногие выжившие, смятенные и изувеченные жались к краям полотна.

Столь апокалиптические видения Мейднера к тому моменту еще не стали реальностью. Но, как бы то ни было, немецкое общество все чаще натыкалось на физические и финансовые провалы по мере того как число пропавших без вести, убитых или тяжело раненных продолжало расти.

Двое из братьев Кете Герцберг, молодой еврейки из Вестфалии, погибли друг за другом в 1915 году: во Франции был убит снарядом Пауль, впоследствии в Польше – Герман. В ушах Кете еще не стихли рыдания матери, а она уже наблюдала, как рушатся и другие опоры ее жизни. Ее отец, патриарх семьи и местной синагоги, умер через несколько месяцев после гибели сыновей. Ее сестра с тремя маленькими детьми ничем не могла помочь, и внезапно вся тяжесть роли главы семьи – или того, что от этой роли осталось – легла на плечи Кете. Дед умолял ее бросить работу в промышленной компании «Miele»: «Твоя мать не справится одна», – говорил он. Хотя Кете «любила свою работу», а еще больше – доход от нее, но, увы, горы стирки, глажки, а также мать «mit den Nerven herunter» («с вконец расшатанными нервами») убедили ее уйти. Стало быть, война принесла не большую, а меньшую женскую эмансипацию68.

Лишившись мужчины-кормильца – или, в случае с Мендельсами, кормильцев, – многие семьи были вынуждены довольствоваться значительно снизившимся доходом. Как объясняла одна еврейская общественная активистка, маленькие военные пенсии не могли покрыть нужды ее детей, как и заработок матери и бабушек с дедушками. И что, спрашивала она, остается делать «старому человеку, возможно, согбенному болезнями, слабостью и страданием»69? Главным страхом немцев был страх душевного и общественного упадка. Сидди Вронски, еще одна еврейская активистка, объясняла, что внезапная утрата денег для «высших слоев рабочего класса и предпринимателей» могла означать «откат к пролетариату»70. Для некоторых женщин этот сценарий оказался более чем реален. Объявления в газетах от вдов военнослужащих, ищущих заработок, стали обыденностью. «Вдова военного ищет работу в солидной еврейской семье», – гласило одно такое объявление в Кельне71.

В тюрьме с врагом

Как и в случае с тяжелоранеными, будущее тысяч солдат, попавших в плен, было неясным. Когда стоял выбор между смертью или тяжелым увечьем и неволей, попасть в плен, конечно, было намного более предпочтительным вариантом – и все же отнюдь не легким исходом. Взвинченные солдаты с обеих сторон были замечены в убийстве тех, кто пытался сдаться, иногда даже после того, как они были взяты в плен74. Первое, что увидел Теодор Розенталь после сдачи в плен, – влетевшая в траншею граната, за ней последовали двое «томми», направившие на него револьверы. Британские солдаты отобрали у него серебряные часы – подарок на бар-мицву, – а затем отправили его за линию фронта к другим пленным75. Как немедленно обнаружил Розенталь, деградация, насилие и страх были неотъемлемой частью жизни заключенного76. Может быть, плен и исключал ежедневную угрозу гибели на фронте, но вместо нее возникали новые опасности. Интернированным ничего не оставалось, кроме как наблюдать за конфликтом, находясь во враждебных условиях.

Прежде чем получить официальный статус военнопленных, многие солдаты находились где-то в преддверии ада. Перемещение в один из многочисленных лагерей для военнопленных могло занять от нескольких дней до нескольких недель77. Для оставшихся дома родных, до сих пор не знающих, живы или мертвы их близкие, это было ужасное время. Жена Теодора Розенталя ждала новостей так долго, что друзья даже советовали ей забыть о нем. «Она еще молода, она еще найдет себе другого», – советовали они78. Это чувство неуверенности и неизвестности испытал и Макс Пинкус. Немецко-еврейский директор крупного текстильного концерна в Верхней Силезии получил на своем рабочем месте новости, что его сын Ганс бесследно исчез, патрулируя франко-бельгийскую границу. Не зная, как быть, Макс разослал ряд отчаянных писем военному командованию и офицерам – сослуживцам Ганса, и в итоге узнал, что в ту ночь, когда исчез его сын, семеро из двадцати человек в патруле были убиты на месте, а оставшиеся, видимо, были взяты в плен79. Прошла еще неделя неизвестности, прежде чем пришло подтверждение: Ганс действительно был захвачен как военнопленный и теперь находился во французском лагере80.

Эти недели безвестности оставили неизгладимый след в душе Макса. Долгое время после того, как Ганс был обнаружен, Макс продолжал помогать другим семьям, чьи сыновья пропали без вести. Он писал датскому Красному Кресту, прося помочь с поиском одного из сыновей его давнего работника; еще в нескольких письмах призывал немецкий флот расследовать судьбу моряка, пропавшего в Циндао81. Поиск пропавших и помощь военнопленным требовали усилий на международном уровне. Международный комитет Красного Креста возглавил движение в этом направлении, создав сложную картотеку для учета миллионов пленных, разбросанных по Европе82. Организация к тому же раздавала пленным еду и гуманитарную помощь, а также поддерживала систему инспекции крупнейших лагерей.

Работа Международного комитета Красного Креста и его региональных отделений была слабым проблеском света в мире, лишенном иных проявлений человеколюбия.

Долгий путь Теодора Розенталя в неволю наконец завершился в Колстердейле в Северном Йоркшире. Поскольку это был особый лагерь для офицеров, условия в Колстердейле в целом были лучше, чем во многих других, более крупных лагерях, рассеянных по Британии. И все же жизнь в Колстердейле очень быстро взяла свое. Скука, теснота и скудное питание – китайский бекон и иногда перепадающие куски «мяса дохлых лошадей» – не давали ни комфорта, ни калорий. Если добавить к этому ограниченные возможности для физических упражнений и развлечений, легко понять, почему так много военнопленных страдало от «болезни колючей проволоки» («Stacheldraht-Krankheit») – этот термин ввел один швейцарский врач, чтобы описать психологическое воздействие заключения83.

Уменьшить число случаев «болезни колючей проволоки» среди ортодоксальных евреев определенно помог бы доступ к кошерной пище, молитвенникам и тфилинам. На острове Мэн, где находились крупнейшие британские лагеря, еврейским военнопленным обеспечивали необходимое. Но в лагерях меньшего размера, таких как Колстердейл или Хэндфорф, к югу от Манчестера, дела обстояли иначе. Еврейские заключенные в Хэндфорфе даже не могли обратиться за помощью к еврейской общине Манчестера: ее интерес к лагерю иссяк, как только в конце 1915 года его покинул последний интернированный гражданский еврей84. В 1916 году в Берлине была учреждена Национальная федерация помощи еврейским военнопленным (Reichsverband für jüdische Kriegsgefangenenfürsorge) с целью частично заполнить эти лакуны в духовной помощи заключенным. Вероятно, опасаясь предположений, что заключенные-евреи получают некое преимущество перед остальными интернированными немцами, организация старательно подчеркивала, что ее помощь представляет собой «не дополнение к обычной пище, а скорее замену»85.

Груз заботы о еврейских заключенных, вероятно, несколько облегчала мысль о самочувствии тех, кто томился в плену. В восточнопрусском городке Гейльсберг группа из примерно 140 русско-еврейских заключенных завязала очень прочные отношения с местной еврейской общиной, дававшей им еду и сигареты. Кроме того, городская синагога стала своего рода местом встречи, где рав Феликс Перлес проводил богослужения одновременно для местного еврейского населения и евреев-военнопленных90. Рав Макс Зимонзон из Бреслау еще более эмоционально относился к связи, зародившейся между немецкими евреями и еврейскими военнопленными. Он рассказывал, как его захлестнуло чувство «чистой радости», когда два военнопленных-еврея попросили о встрече с ним: «Радость от возможности сесть за еврейский стол после стольких долгих месяцев была написана у них на лицах, – вспоминал он. – Она почти лишила их дара речи»91.

Но при всех успехах в помощи военнопленным немецкие раввины столкнулись и с существенными трудностями. Они часто приступали к своим обязанностям с чувством национального превосходства, снисходительно глядя на побежденного врага. Многие франко-еврейские военнопленные были столь возмущены таким отношением, что предпочли полностью воздержаться от религиозных церемоний92. Так, усилия Магнуса Вайнберга по наведению мостов потерпели сокрушительное поражение, когда он объяснял одному несчастному военнопленному, что у французов не было шансов победить. «Тогда он [французский военнопленный] закрыл лицо и горько зарыдал», – заметил Вайнберг93. Русские заключенные выглядели приветливее – по крайней мере, внешне. Они хотя бы действительно проявили интерес к еврейским богослужениям. Но впоследствии, как жаловался один раввин из Ганновера, русских военнопленных не слишком интересовало само богослужение. Скорее их привлекло в объятия приходящих раввинов обещание наполнить их желудки сытной кошерной пищей94. Еще в одном немецком лагере, на сей раз около голландской границы, разразился конфликт внутри другой группы еврейских военнопленных. Польско-еврейские заключенные – видимо, считавшие себя «культурно превосходящими» русских евреев, – не желали иметь ничего общего с этими единоверцами, запертыми с ними в одном лагере95.

VI. «Чужие»

С самых первых дней войны понятия «друг» и «враг» постоянно менялись. Так, итальянцы вошли в число врагов в мае 1915 года, когда присоединились к Антанте, а мнение о болгарах сместилось, когда (позднее, в 1915 году) они заключили союз с Германией, Австро-Венгрией и Турцией. Постоянно колеблющиеся военные клятвы в верности добавляли неопределенности в вопросе, кто же настоящий враг. В таких обстоятельствах становилось проще обратиться внутрь страны, доверять знакомому и избегать всех и всего иностранного. «Шпионская лихорадка» 1914 года, популярные кампании против иностранных слов, а затем начало интернирования гражданских – все это были проявления таких опасений. Внутри немецко-еврейских сообществ такие же подозрения были направлены на восточноевропейских евреев, равно из-за их непохожести и из страха перед растущим антисемитизмом.

Как бы то ни было, точно определить врага Германии становилось тем сложнее, чем дольше шла война. Зимой 1915/16 года нужно было опознать не только внешнего противника, но и, вероятно, куда более опасного внутреннего врага1. Конца сражениям не было видно, и немцы – в том числе многие евреи – начали оглядываться в поисках объяснения, почему армия не способна закончить войну. Слухи и подозрения о саботаже или обмане распространялись с быстротой молнии. На тех, кто и без того занимал в обществе маргинальное положение, будь то евреи, эльзасцы, поляки или датчане, все чаще возлагалась вина за военные неудачи Германии. Широко распространялись армейские рапорты, где в отдельных провалах обвинялись именно польские солдаты или подразделения из Эльзаса-Лотарингии. Так, Фридрих фон Лебель, прусский министр внутренних дел, со знанием дела отмечал, что «значительное число» прусских солдат польского происхождения дезертировало, чтобы сражаться во вражеских армиях. Обратив свое внимание на войска из Эльзаса-Лотарингии, Людендорф потребовал, чтобы они перестали петь французские песни и воздержались от общения исключительно на французском2. Намек был ясен: поляки и другие национальные меньшинства были немецкими солдатами второго сорта, и их сомнительную лояльность следовало держать под присмотром.

Немецкие евреи тоже оказались вовлечены в эту ядовитую атмосферу подозрений и страха. Но процесс определения врага и выявления «чужих» всегда шел в обе стороны. И поэтому, пока еврейские общины сталкивались с враждебными расспросами о своей приверженности войне, в то же самое время другие немецкие евреи охотно участвовали в эксплуатации иностранцев. В немецких оккупационных зонах еврейские и другие немецкие промышленники вовсю извлекали прибыль из местного населения. Людей пересчитывали, классифицировали и записывали, прежде чем заставить работать, зачастую в ужасающих условиях, на немецких оккупантов. Военнопленных, интернированных в Германии, ждала та же участь. Некоторые заключенные даже становились предметом научных исследований, так как еврейские и другие немецкие антропологи искали различные способы категоризировать побежденного врага. Сведение человека к статусу категории сырья способствовало созданию атмосферы, в которой тех, кто за бортом, можно было вносить в списки и вешать на них ярлыки, и все это во имя оптимальной военной экономики3.

Подозрения по всем фронтам

Растущая склонность евреев и других немцев искать «чужих» основывалась на нескольких импульсах. Одним из критически важных факторов была хрупкость национального единства. В краткосрочной перспективе ситуация «гражданского мира» сумела прикрыть некоторые бросающиеся в глаза проблемы неравенства во властных структурах Германской империи, где старая элита главенствовала над слабой парламентской системой. Но даже соблазнительная политика национального единства, поддерживаемая кайзером, не могла скрыть реалии все более длительной и жестокой войны. И потому резня при Вердене и Сомме вывела на поверхность многие подспудно бурлившие проблемы. Сухопутные кампании 1916 года, которые Фалькенхайн продвигал как способ завершить конфликт, обернулись своей противоположностью; они привели не к капитуляции Франции с последующим миром, а к страшному кровопролитию с неощутимой выгодой. В августе 1916 года, когда Германия вступала в третий год войны, кайзер с трудом пытался найти слова утешения. Лучшее, что он мог предложить немецкому народу, – обещание «многих еще более тяжелых времен впереди»: такое послание вряд ли хотели услышать немцы4.

Раз даже кайзер не мог сказать ничего хорошего, неудивительно, что немецкий народ все больше разочаровывался в продолжающейся войне. Пожалуй, не было места, где утрата иллюзий была бы видна ярче, чем городской ландшафт Германии. На улицах, в переулках или на рынках по выходным женщины, вынужденные добывать пропитание и себе и семьям, ругали войну, критиковали растущие цены и жаловались на перебои с продовольствием. В 1916 году полки маленьких магазинов, когда-то полные хлеба, мяса и овощей, все чаще оказывались пустыми. Во Франкфурте острая нехватка муки даже привела к тому, что мацу пришлось выдавать по карточкам «в общих интересах родины и города»5. Куда бы ни прибывали новые поставки продовольствия, там собирались толпы. В Кельне достаточно было только слуха о новой поставке, как море людей уже толпилось у дверей магазинов, про которые в марте было сказано, что они будут продавать жиры и масло, а в июне – картофель6.

Все чаще единственным способом обеспечить адекватное питание становилось обращение к черному рынку. Таков был путь, который неохотно избрали Монки, еврейская семья из Мюнхена. Как и другие семьи, они отправлялись за город с товарами для обмена и возвращались с драгоценным грузом картофеля и мяса7. Однако Герде Люфт и ее семье в Кенигсберге повезло гораздо меньше. У них не было деревенских знакомых, что немедленно поставило их в невыгодное положение. Проблем добавлял тот факт, что больной отец Люфт был не в состоянии каждые выходные паковать рюкзак и отправляться на поиски пищи. Как раз тогда, когда они готовились к диете из «искусственного меда» и «яичного порошка», Люфт нашла собственный источник пищи. Она встретила молодого солдата, который пытался завоевать ее расположение мешками муки. Семья, благодарная за каждую крошку еды, смешивала муку с солью и водой, делая некое подобие хлеба. «Конечно, он был не слишком вкусен или питателен, но хотя бы унимал голодные боли», вспоминала она. В этом случае трудности военного времени вызвали быструю смену ролей поколений – теперь уже дочь заботилась о родителях8.

У государственных деятелей, кажется, были собственные подозрения, кто в ответе за постоянно сокращающееся меню немцев. Как и многие другие, еврейский политик Шарлотта Ландау-Мюзам возлагала ответственность на государство. Когда перебои с продовольствием стали вредить ее здоровью, она написала в совет своего родного города Любек, требуя более справедливого распределения пищи, основанного исключительно на размере семьи9. Тем временем немецко-еврейский социал-демократ Эмануэль Вурм в значительной степени возлагал вину на фермеров, якобы копивших мясо и зерно для себя. Единственное решение, которое он мог предложить, – распределение пищи должен возглавить «человек, который отнесется к городам справедливее, чем было до сих пор»10. Но один лишь взгляд в сторону сельской Баварии давал понять, что фермеры там отнюдь не живут в роскоши и изобилии, а сами страдают от перебоев с продовольствием. По мнению многих фермеров, виновата была в основном элита. «Пока кайзеру и другим большим шишкам хватает пищи, война не кончится», – гласила общая жалоба11.

Когда население уставало винить в лишении продовольствия блокаду Антанты, государство, жадных фермеров или кайзера, подозрение часто обращалось на немецких евреев. Еврейские общины стали легкой мишенью для все более разгневанного городского населения. Людям было очевидно, что поставки продовольствия не испарились полностью. И местная, и национальная пресса продолжали рекламировать широкий ассортимент восхитительных яств, доступных «в пределах наличия на складе». В универсальном магазине семьи Тиц было все – от лосося и сельди до лимонов и фиников по специальному предложению, – а его конкурент в розничной торговле A. Вертхайм рекламировал широкий ассортимент изысканных голландских сыров и свежую спаржу12. Тот факт, что магазинами «Tietz» и «Wertheim» владели еврейские семьи, казалось, только подтверждал подозрения, что немецкие евреи копят товары, наживаясь на несчастье других ради собственной выгоды. В Берлине некоторые политики обвиняли евреев, что те якобы продают худшие продукты, а лучшее, будь то яйца или птица, оставляют, чтобы впоследствии продать подороже13.

В идеале политическое руководство должно было быть выше мелких дрязг и эпидемии недоверия на улицах. Но в 1916 году политическая сцена оказалась ненамного лучше, чем общественность, поскольку и отдельные политики, и целые партии дотошно пытались выяснить, почему исход конфликта столь неясен. Хотя увязла в сражениях именно армия, большая часть критики в итоге оказалась направлена на канцлера. Неспособность Бетман-Гольвега возобновить неограниченную подводную войну, чтобы добиться дальнейших аннексий, разозлила правых, в то время как левые требовали от канцлера дополнительных шагов в сторону мирных переговоров. Пышно поименованный Германский национальный союз ради достойного мира (Deutscher Nationalausschuss für einen ehrenvollen Frieden), учрежденный в июне 1916 года, по общему мнению, занимал самую умеренную позицию по этим вопросам. Его руководители, среди которых был еврейский промышленник Эдуард Арнхольд, в целом поддерживали Бетман-Гольвега, следуя линии правительства. Кроме того, Национальный союз выступал против дальнейших подводных кампаний, по крайней мере официально, хотя в реальности отдельные его участники придерживались самых различных взглядов по этому и другим вопросам14.

После того, как Румыния объявила войну в августе 1916 года, судьба Фалькенхайна была предрешена. Вступление в войну этого «подлого стада», как один помощник армейского раввина назвал румын, превратило в насмешку прежние утверждения Фалькенхайна, что Румыния останется нейтральной, и он был отправлен в отставку22. Теперь, когда существующий глава генерального штаба покинул пост, дорога к браздам правления для Гинденбурга и Людендорфа была свободна. Гинденбург как старший стал начальником, а Людендорф, его давний помощник, получил должность генерал-квартирмейстера. Решение о возвышении популярного тандема было продиктовано как желанием отвести критику от гражданских лидеров Германии, так и военной стратегией. Альберт Баллин, как и многие немцы, был обрадован переменой. «Слава Богу», – просто сказал он одному доверенному лицу в кругах партии23. Тем временем войска, сражающиеся на фронте, казалось, были столь же рады новостям. Один еврейский солдат громко воскликнул, что с «двумя столь одаренными военачальниками на посту» наконец пришла «явная перспектива успеха»24. Но ликование было недолгим. Вместо того чтобы сильнее сплотить немецкое общество, возвышение Гинденбурга и Людендорфа лишь разверзло бездну между теми, кому было предназначено быть полноценными членами общества, и изгоями.

Программа Гинденбурга

В то время как Фалькенхайн в первую очередь занимался делами армии, Гинденбург и Людендорф понимали свои обязанности намного шире. Они вступили в должности с намерением радикально поменять структуры тыла, политическую жизнь и саму военную стратегию. Их привычка вмешиваться во все аспекты войны принесла тандему прозвище «бесшумная диктатура», хотя эта лексика авторитаризма скорее отсылает к последующим диктатурам Германии, чем к структурам власти времен Первой мировой войны25. Как бы то ни было, по меньшей мере в одной области термин оказался особенно точен. Под управлением тандема Германия двинулась к политике экономической и человеческой эксплуатации, особенно заметной по готовности ведущих промышленников страны, включая Вальтера Ратенау и Эдуарда Арнхольда, использовать принудительный труд. В этом отношении определение «чужие» означало эксплуатацию человеческих жизней и нарушение международного законодательства в погоне за победой.

Гинденбург и Людендорф с пылом взялись за работу. Решив повысить доступность оружия для войск на фронте, тандем немедленно набросал планы, как лучше использовать имеющиеся ресурсы Германии. Следовало удвоить производство боеприпасов и существенно повысить выпуск самолетов и полевой артиллерии. Концепция тандема, которая стала известна как «Программа Гинденбурга», также предусматривала закрытие промышленных предприятий, не являющихся необходимыми для военного производства, усиление государственного контроля над сырьем и большее ограничение свобод рабочих26. Сведенные воедино, эти изменения погружали мужчин и женщин в тылу в пучину реалий конфликта, а также подталкивали Германию намного ближе к всеобщей войне. Теодор Вольф был недалек от истины, когда воскликнул: «Кажется, будто война только начинается»27.

Поскольку Гинденбург и Людендорф были военными, одна из их первых директив касалась самой армии. В попытке усилить военную мощь Германии они снизили призывной возраст до восемнадцати лет и стали забирать в армию мужчин более старшего возраста, что дало в сумме еще 300 000 человек. И все же этот внезапный массовый набор мало чем сумел повлиять на баланс сил, в частности потому, что физически многие новые солдаты далеко не дотягивали до основных требований армии. Один еврейский солдат, сражавшийся на Восточном фронте, гордо рассказывал, что, в отличие от большинства новобранцев, может идти весь день и после этого попадать из винтовки в отдаленные цели. «Притащили людей, которые едва могут видеть, – жаловался он. – Людей, про которых вы бы сказали, что они страдают от какой-то серьезной болезни, такой, что с трудом держатся на ногах на марше. И, несмотря на все это, их не отсылают домой»28. Брюзжание этого солдата в основном было адресовано армии как таковой, но показывало и удовлетворение собственным высоким уровнем физической подготовки. Многие евреи давно ждали именно такой возможности, чтобы показать себя физически равными любым другим немцам, тем самым опровергнув мнения о хилом еврейском теле29.

Вне зависимости от боевых качеств, уход в армию всех мужчин без разбора произвел сокрушительный эффект в тылу. Предприятиям не хватало рабочих, школам – учителей, фермам – крестьян. Еврейские сообщества особенно пострадали. В некоторых областях, где членов общины было и так мало, само будущее некоторых еврейских общинных структур оказалось под вопросом. Так, два еврейских педагогических колледжа под Вюрцбургом оказались на грани закрытия, когда война лишила их персонала. В качестве предупредительного выстрела в сторону местных структур образования руководство учреждения сообщило, что утрата еще хоть кого-то из преподавателей повлечет за собой «полное закрытие одного из двух учреждений»30. Может быть, даже большей проблемой для некоторых еврейских общин была растущая нехватка людей в синагогах. В некоторых округах она достигла таких масштабов, что пришлось обращаться к учителям с просьбой заменить раввинов на богослужениях для военных31.

Если кто-то был не годен для службы в армии, новые военные лидеры Германии ожидали от него службы иного рода. Их основной принцип был прост: каждый немец должен помогать стремиться к победе. Чтобы поставить эти идеи на законодательную основу, в декабре 1916 года Рейхстаг принял «Закон о вспомогательной службе Отечеству». Этот весьма спорный документ обязал всех мужчин от семнадцати до шестидесяти лет работать на военную экономику. Если кто-то был занят вне сферы военного производства, их тоже могли направить в более приоритетные области. Наиболее сомнительный момент: рабочие больше не выбирали место работы, теперь местные сообщества назначали им работодателя. Может быть, ограничения свободного передвижения рабочей силы и имели экономический смысл, но они мало чем помогли и без того напряженным производственным отношениям. Эта же проблема ранее сработала как громоотвод для недовольства восточноевропейских еврейских рабочих, наем которых подчинялся контракту, но сейчас она угрожала вызвать возмущение и других частей немецкого рабочего класса32.

Рабочие, огорченные «Законом о вспомогательной службе Отечеству», не могли ожидать особой поддержки от политиков. В Рейхстаге единственное реальное возражение против закона поступило из крайнего левого крыла SPD, где немецко-еврейские политики Гуго Гаазе, Оскар Кон и Йозеф Герцфельд проголосовали против этих предложений. Гаазе, чей скепсис по отношению к войне рос с каждым месяцем, даже назвал закон армейским «зверством, невиданным в мировой истории»33. Однако – вот признак разнообразного отношения евреев к войне – немецкие евреи были столь же активны и в поддержке закона. Например, Георг Давидсон и Макс Коэн-Ройсс проголосовали за инициативу правительства и поддержали введение принудительного труда.

концу 1916 года Арнхольд мог сообщить: по примерным подсчетам, 30 % из 130 000 его рабочих в Верхней Силезии были поляками или военнопленными42. Франц Оппенгеймер, только что вернувшийся из своих кампаний по германизации востока, оказался еще одним искусным защитником идеи использовать труд военнопленных. Похоже, не очень смущаясь таким мелким вопросом, как их права, Оппенгеймер напомнил общественности, что сейчас Германия стала домом для «трех четвертей миллиона пленных, преимущественно фермеров и сельских работников, которым придется помочь нам» увеличить производство продовольствия43.

Вот почему использование труда военнопленных очень быстро стало допустимой частью немецкой военной экономики. Планы промышленников по найму бельгийских рабочих опирались на те же самые эксплуатационные практики, но затем подняли их на еще более жестокий уровень. В отличие от военнопленных, принужденных работать в Германии, бельгийцы были мирными жителями, а не солдатами. В большинстве своем они не принимали решения работать на немцев – их просто окружали на улицах и сгоняли в товарные вагоны, переправляющиеся через границу. По прибытии в Германию рабочих размещали в кошмарных лагерях, где их повседневная жизнь проходила в регулярных побоях, нехватке еды и отопления. Двое бельгийских рабочих, чье положение привлекло внимание SPD, в подробностях описали, как были «насильственно депортированы в Германию», оставив 74-летнего отца одного дома. В Германии лишь «голод и насилие заставляли их работать», объясняли они, в частности, потому, что «даже не подписывали никакого контракта»44.

Любой, кто был причастен к депортации бельгийских рабочих, будь то Военное министерство, правительство или даже сам Ратенау, вполне осознавал, что это незаконно. Но Ратенау, похоже, был не особенно обеспокоен этой неудобной правдой. В очередном приветливом письме к Людендорфу он предложил, по образцу того, что планировалось для Бельгии, «похожую операцию в Польше»45. В реальности это означало насильно отправить еще от 100 000 до 200 000 рабочих через восточную границу на немецкие промышленные концерны. Та же логика, которая привела к вывозу бельгийских рабочих, обосновывала и обращение к принудительному труду в Восточной Европе. Единственной заботой немецких промышленников вроде Ратенау было обеспечение роста производства, которое пойдет во благо их предприятиям и в целом военной промышленности. А хотят ли эти люди покидать свои дома и семьи на востоке, их особо не интересовало.

Но набор рабочих на востоке создал две дополнительные проблемы, которых не было в случае Бельгии. Прежде всего, разнообразие населения Восточной Европы означало, что немецким властям следует учитывать местные националистические пожелания. Так, решение поддерживать суверенитет Польши привело немецкую политику принудительного труда к преждевременной остановке в Варшавском генерал-губернаторстве – части Польши под контролем Германии. Как справедливо заметил Людвиг Хаас, советник Германии в Варшаве, еврей по происхождению, было крайне сложно на словах поддерживать польский национализм и в то же самое время заставлять поляков работать на военную экономику Германии46.

Другие пленные

Вальтер Ратенау, заявлявший, что «крайне рад» переменам Гинденбурга и Людендорфа, был не единственным немецким евреем, проявившим ожесточенное безразличие к обращению с иностранцами51. Эдуард Арнхольд и Франц Оппенгеймер стали убежденными сторонниками труда военнопленных, а Георг Сольмсен вцепился в возможность эксплуатировать бельгийскую промышленность. И хотя использование военнопленных и принудительного труда стало, возможно, самым показательным примером бессердечного презрения евреев и других немцев по отношению к поверженному врагу, это были не разовые случаи. Эксплуатация других групп населения в военное время происходила и более мягко. В ходе конфликта еврейские и другие немецкие антропологи снова начали интересоваться изучением этнического и расового происхождения пленных солдат, интернированных в Германии. Объединяло эти проекты то, что они были основаны на отчетливом чувстве национального превосходства. Немецкие антропологи относились к своим экземплярам, словно представители завоевателей, решивших исследовать все характеристики побежденного врага.

Мало где немецкое чувство национального и культурного превосходства ощущалось мощнее, чем в лагерях для военнопленных. В этих постоянно растущих загонах, большинство которых находилось в самой Германии, солдаты из армий союзников были принуждены провести остаток войны за колючей проволокой. Чем дольше тянулась война, тем обширнее и разнообразнее становилось население лагерей. В 1916 году немецкие власти содержали более 1,5 миллиона человек в системе лагерей по всей Германии. Когда показалось, что на этом можно сделать политический капитал, немецкие власти поделили лагеря по национальному и религиозному признаку. Украинские солдаты часто оказывались в лагерях под Вецларом, Раштаттом и Зальцведелем, а пленных мусульман содержали в Вюнсдорфе и Цоссене в Бранденбурге52.

Таким образом, особенности современной войны означали, что большой сегмент населения мира внезапно оказался на германской почве. Для немецких антропологов такое положение дел обеспечило настоящий прорыв в исследованиях. Теперь им больше не нужно было путешествовать в Африку или Азию, чтобы вести работу: достаточно было поездки на пригородном поезде. Лагеря Вюнсдорф и Цоссен, находившиеся менее чем в 40 километрах от центра Берлина, позволяли антропологам провести день, изучая целый спектр различных этнических и расовых групп, и в тот же день уехать домой в столицу. Как поспешил отметить один антрополог, ресурсы для исследований в лагерях были высочайшего качества. «Визит в лагеря, – сообщал он аудитории, – почти так же ценен для специалиста, как путешествие вокруг света»53.

Скульптуры военнопленных, которые изготавливал Маркузе, следовали тому же шаблону, что и рисунки Штрука, – он пытался определить «типы людей» («Völkertypen»). Каталог, сопровождавший его скульптуры, перечислял множество различных групп, интернированных в Германии, от марокканцев и арабов до сомалийцев и румын. Как и у Штрука, подход Маркузе к лепке каждого натурщика крайне познавателен. Его скульптуры европейских военнопленных, будь то шотландские, итальянские или французские солдаты, изображали все тело человека, часто в полной военной форме. В африканских или азиатских исследованиях Маркузе предпочитал другой подход, фокусируясь только на очертаниях головы и как будто пытаясь выявить специфические «расовые» различия. Лишившись тел и вместе с ними военной формы, «негр из Либерии» или «японец» Маркузе становились не более чем примерами «расовых» типов, а не живых людей59. Скульптуры Маркузе, наряду с фотографиями Гольдшмидта и рисунками Штрука, в полной мере воспользовались уникальной возможностью изучить «почти все народы и расы» в одном месте60.

Собранные вместе, их исследования демонстрируют преобладание расового мышления в немецком обществе. Но, что еще более значимо, они также демонстрируют, до какой степени немецкие евреи участвовали в категоризации и записи групп населения, вплоть до объявления евреев отдельной «расой». Так, рядом с набросками русских и татар Штрук рисовал «еврея из Любина» или свирепой внешности «еврея из Киева»61. В увлечении предполагаемыми «расовыми» характеристиками различных народов не было ничего принципиально нового. Европейцы давно применяли к своим колониальным подданным идеи «расового» различия. Однако война укрепила эти взгляды. Конфликт не только дал возможность изучить азиатов и африканцев вблизи, но и укрепил мнения о европейском – скорее именно немецком – превосходстве. Эти перемены были знаком снижения военной культуры Германии, но и решимости категоризировать народы, с которыми встречались немцы, и записывать соответствующие подсчеты.

Уклонисты

Интенсификация конфликта в 1916 году не только отграничила расово «чужих», но и усилила подозрения среди самих граждан Германии. Больше всего пострадали мужчины призывного возраста, находящиеся не на фронте: в лучшем случае они были симулянтами, в худшем – шпионами. В Мюнхене под радары полиции в 1916 году попал хорошо одетый молодой человек, называвшийся Карлом Вебером. Было замечено, что швейцар городского Конторхауса каждый день передает Веберу письма, что, поскольку речь шла о местном жителе, заслуживало «дальнейшего полицейского расследования»62. Однако полиция обнаружила не сложную шпионскую сеть, а просто женатого мужчину, пытающегося скрыть измену. Доставка почты через посредника гарантировала, что жена Вебера останется не в курсе его внебрачных интрижек63. Эта переписка в Мюнхене была лишь одним из примеров растущего недоверия жителей Германии к любому, чьи действия или внешность заставляли предполагать в нем изгоя.

Принимая всерьез обвинения вроде выдвинутого против Вебера, немецкие власти содействовали укреплению атмосферы доносов и подозрений. Старт «программы Гинденбурга» осенью лишь усилил недоверие у населения. Раз его целью было максимально увеличить людские и материальные ресурсы Германии, подразумевалось, что многим еще предстоит в полной мере посодействовать военному производству. И поэтому работа государства все больше напоминала деятельность одновременно сыщика и судьи. Ему приходилось выискивать людей и предприятия, которые могли дать больше, и уговаривать или заставлять их оказать содействие. Мощным инструментом в борьбе с предполагаемым уклонением и спекуляцией были Военные ведомства (Kriegswucherämter), учрежденные в нескольких государствах в последние месяцы 1916 года. Основной целью таких ведомств было пресечение деятельности черного рынка и наказание всех, кто был замечен в получении избыточной прибыли от конфликта64. Вне зависимости от глобальной задачи, от этих ведомств в очередной раз поступило послание, что некоторые люди принесли себя в жертву ради нации, в то время как другие в первую очередь интересуются набиванием собственных карманов.

По мере того как настроения спекуляции на войне набирали обороты, немцы еще с большей охотой принялись выслеживать тех, кто не делал свою часть работы. На юге Баварии мишенью стали работницы сельского хозяйства. По данным местных военных властей, ходили слухи, что многие женщины живут на финансовые пособия от государства, такие как пенсия по потере кормильца, а не работают в полях – явное неисполнение своих обязанностей65. В Дюссельдорфе под подозрение попали «цыганские» семьи после того, как военные обнаружили хитроумный метод избежать попадания в армию. Как только кто-то из них получал повестку, семья переезжала в ближайший город, где их никто не знал, и посылала в казармы больного или увечного родственника вместо настоящего новобранца. После того как происходило неизбежное и заменяющий списывался как негодный к службе, семья возвращалась обратно в свой город66.

Эти «цыганские» семьи, действительно стремившиеся избежать призыва, лишь шли по следам многих других немцев. История конфликта – это одновременно история воодушевленных бойцов и сопротивляющихся новобранцев. Все время, пока шла война, на границах Германии с нейтральными соседями – Данией, Нидерландами и Швейцарией – постоянно наблюдались небольшие группы людей, переходящих границу в надежде избежать военной службы67. Многие немецкие евреи также демонстрировали вполне понятное нежелание становиться пушечным мясом на фронте. Старший брат Виктора Клемперера Бертольд ужасно страдал, когда его призвали. Одних только тягот строевой подготовки хватило для госпитализации. Узнав об этом, Клемпереры объединились, задействовали свои связи и в конце концов сумели обеспечить Бертольду кабинетную работу в Военном министерстве68.

Flat | Top-Level Comments Only

За скромное место под солнцем

no subject

no subject

no subject

no subject

60 % проституток были еврейками

no subject

Я благодарил моего создателя, что я немец

no subject

no subject

no subject

стали пытаться влезть в спасательную шлюпку

no subject

no subject

no subject

no subject

стал поводом для празднества

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

в солидной еврейской семье

no subject

no subject

no subject

no subject

почему армия не способна закончить войну

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject

no subject