на могучем боевом коне

[arbeka]

Тим Грейди
Роковое наследие. Правда об истинных причинах Холокоста

https://flibusta.is/b/622910/read

Вступление

В августе 1914 года в популярном издании «Berliner Illustrierte Zeitung», запечатлевшем самые выразительные образы борьбы Германии в Первой мировой войне, была опубликована фотография кавалерийского батальона, который гордо выступал по главной магистрали Берлина – Унтер-ден-Линден. Взгляд останавливается на центральной фигуре в военной форме, сидящей верхом на могучем боевом коне. Склоняясь к двум штатским, бегущим рядом – оба немного неуместно одеты по-праздничному, – солдат в последний раз прощается с ними, прежде чем отправиться на фронт. Когда разразилась война, такие сцены происходили в больших и малых городах по всей Германии.

Газета не упомянула, что все трое изображенных на фотографии – немецкие евреи. Солдатом, рвущимся в бой, был юный студент из Берлина Вилли Лиманн, а двумя пешеходами – берлинский инженер Фриц Шлезингер и его молодая жена Эмма1.

Лиман и чета Шлезингеров занимают типичное место в истории Первой мировой войны: они заметны как немцы и невидимы как евреи. В ходе войны почти 100 000 немецких евреев несли военную службу в качестве солдат, матросов, пилотов и штабных. Но в основном всех этих людей поглотила война. Еврейских мужчин и женщин, работавших в госпиталях, на полевых кухнях или заводах, также трудно отыскать. То же относится и к немецким евреям – предпринимателям, военнопленным или интернированным гражданам, находящимся за границей. Сама типичность многих еврейских судеб помогла выявить их военную роль на фоне общего пейзажа Первой мировой.

По контрасту, найти примеры ярко выраженного еврейского военного опыта, когда евреи внезапно стали заметны, намного проще. Самое очевидное – история антисемитизма. В Первой мировой войне хватало антисемитских инцидентов, причем самыми распространенными были обвинения в наживе на войне дома или в уклонении от военных действий на фронте. Но именно печально известный еврейский ценз 1916 года, когда Военное министерство приняло решение подсчитать еврейских солдат в вооруженных силах, чаще всего определял историю немецких евреев в войне2. Нет ни малейшего сомнения, что антисемитские нападки привлекли к немецким евреям внимание общественности.

Но такие примеры могут легко увести по неверному пути. Большую часть времени опыт, который немецкие евреи переживали в связи с конфликтом, был не исключительным, а совершенно обыкновенным3. Основная задача этой книги, автор которой принимает за отправную точку идею еврейской «нормальности», – вписать евреев в контекст общей истории Германии в Первой мировой войне. А это означает, что имеет смысл рассматривать евреев как активных участников немецкой военной истории задолго до того, как они стали ее жертвами.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Где бы ни приходилось выживать – в затопленной траншее во Франции, в подводной лодке в Северном море или на фабрике в Руре, – судьбы людей были связаны друг с другом крайне тесно. И потому в большинстве своем немецкие евреи не «сражались на разных войнах», а, напротив, по шею увязли в том же самом кровавом конфликте, что и остальные немцы6. Они сражались в боях бок о бок с другими немцами, умирали вместе с ними на тех же грязных полях или вместе тонули в тех же ледяных морях. Дома члены еврейских общин страдали от экономических трудностей, умирали от голода при катастрофических перебоях с продовольствием и были вынуждены бороться за жизнь в нетопленых домах – но в ту пору так жили почти все остальные немцы. И потому не было никакого особого «еврейского пути» в годы Первой мировой, этот конфликт переживали различными способами и евреи, и немцы7.

[belkafoto.livejournal.com]

Тот факт, что евреи испытали опыт войны не как часть особой субкультуры, а как часть более широкого общества, не заслуживал бы дальнейших комментариев, будь это история массовой культуры или городской среды8. Но исторические ставки, пошедшие в ход в Первой мировой войне, были, конечно же, куда выше9. По сути, война была столкновением наций, империй и народов, это была попытка одной державы подчинить другую. Этой цели удавалось достигать с помощью индустриализованного ведения войны. Пулеметы, артиллерия, танки, подводные лодки и газ – все было пущено в ход, чтобы убивать врага. Целые экономические системы и целые культуры были направлены на обеспечение победы. И потому увечья, раздавленные тела и массовая гибель стали неотъемлемыми элементами Первой мировой войны. Она породила неописуемые потери, боль и страдания. После нее осталось около 10 миллионов погибших, 20 миллионов раненых, 9,5 миллионов насильственно перемещенных, и еще много больше жизней изменились навеки.

[belkafoto.livejournal.com]

И если мы справедливо признаем евреев активными участниками конфликта, это означает выход за пределы довольно упрощенного регистра еврейской лояльности, патриотизма и героизма. Статистика участия в военных действиях, Железные Кресты, героические рассказы о сражениях и безмолвные военные мемориалы охватывают лишь малую часть конфликта11. В самом деле, фокусироваться лишь на торжественной стороне дела значит замалчивать ужасы реальной войны. Евреи появились в ней не только как герои и жертвы, но и как подготовленные убийцы, культурные пропагандисты и горячие сторонники войны12.

приветствовалось насилие и разрушение вражеской куль

[belkafoto.livejournal.com]

Тем не менее семь аспектов военно-экономической деятельности Германии, которые подробно обсуждаются в основных главах книги, заслуживают особого внимания. Первый из них касается огромного воодушевления войной в первые месяцы, когда евреи и остальные жители Германии часто позволяли своим патриотическим чувствам сорваться с цепи. Второй – вопрос всеобщей войны. С самого раннего периода распорядок жизни всех оставшихся дома был направлен на военную экономику: школы закрывались, ценные продукты выдавались по карточкам, а экономика все сильнее подчинялась нуждам армии. Третий аспект – разрушение культуры. Почти во всех слоях общества приветствовалось насилие и разрушение вражеской культуры – они воспринимались как законные способы вести войну13. Четвертая тема касается целей Германии в войне, в частности, желания некоторых евреев и других немцев добиться аннексий и территориальной экспансии14.

Re: приветствовалось насилие и разрушение вражеской ку

[belkafoto.livejournal.com]

Немецкий подход к войне начал создавать в ходе конфликта опасные социальные проблемы. Это видно в последних трех определяющих характеристиках немецкой военной кампании. Пятый аспект касается очернения внутренних и внешних меньшинств в ходе войны, в результате чего не только евреи, но и другие меньшинства оказались под угрозой. Шестой – разногласия как в тылу, так и среди войск на передовой, в ходе войны они становились все заметнее. Седьмой и последний пункт – печально известный миф об «ударе в спину», намекающий, что немецкая армия потерпела поражение не в бою, а из-за махинаций в тылу.

Весьма соблазнительно было бы заявить, что эти семь характеристик военно-экономической деятельности Германии были связаны преимущественно с крайне правыми политическими силами. У такого заявления было бы еще одно преимущество – оно вывело бы еврейское население Германии, которое обычно считалось вполне либеральным, за рамки самых экстремистских концепций времен войны15. И все же в случае Первой мировой войны такие предположения вдвойне ложны. Во-первых, немецкие евреи воплощали весь политический спектр, они определенно никогда не принадлежали только к либеральному лагерю. Евреи, пусть немногочисленные, могли быть левыми радикалами, страстными консерваторами, а в некоторых случаях – даже агитаторами правого крыла16. Во-вторых, экстремистские идеи во время войны не ограничивались правыми силами. Немцы самого различного происхождения и политических взглядов поддерживали территориальную экспансию или, например, использование разрушительных видов оружия. А расхождения, если они и случались, – во всяком случае, до последних месяцев войны – редко затрагивали этическую сторону ведения войны, а скорее касались наилучших подходов к победе Германии17.

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, не было никакой прямой линии от конфликта и от метода, легшего в его основу, к формированию этого послевоенного наследия. Прочным барьером между военным и мирным периодом встал триумвират поражения, революции и Версальского договора. Общее смятение от этих трех событий, вызвавших страх перед большевизмом и упадок нации, определило переход семи характеристик немецкой военной кампании в послевоенную Германию21. В хаосе послевоенных лет некоторым элементам культуры военного времени удалось перейти из военного в мирное время. Так, например, наследие воодушевления войной в начале 1920-х годов пребывало скорее в спящем состоянии: предположительно потому, что после поражения мало кому хотелось, чтобы им напоминали о недавнем страстном желании конфликта. С другой стороны, миф об «ударе в спину», первоначально возникший в последний год войны, стал вызывать еще более яростные споры, как только война достигла своего прискорбного итога.

И все же самый радикальный сдвиг в немецкой военной культуре произошел с участием наших главных героев. После тяжелого завершения конфликта некоторые небольшие радикальные группы правого крыла, часто состоящие из людей слишком молодых, чтобы успеть побывать на фронте, начали заявлять права на наследие войны22. Там, где немецкие евреи когда-то помогли сформировать подход Германии к конфликту, после войны их стали постепенно отодвигать на второй план, поскольку правые политические силы смотрели на конфликт как на средство легализовать собственное существование. Впрочем, эти сдвиги происходили крайне медленно. В них, разумеется, не было ничего предопределенного или неизбежного. В первые годы после войны некоторые немецкие евреи сохраняли активный интерес к многообразному наследию войны, будь то вопрос о позиции Германии на востоке или быстрый рост политического насилия после революции. И только по мере того как в конце 1920-х годов стал укрепляться антисемитизм, позиция евреев в этих вопросах стала гораздо более шаткой.

[belkafoto.livejournal.com]

I. На пороге

В середине июля 1914 года, когда Европа уже очутилась на грани мировой войны, генерал фон Клейст, дряхлый ветеран войн за объединение Германии XIX века, нашел время написать статью для консервативной «Kreuz-Zeitung». Темой ее стала не военная стратегия или последние новинки оружия – судя по всему, важные проблемы в то время, – а вопрос, допустимо ли евреям быть офицерами в армии. Клейст твердо придерживался мнения, что евреям присваивать офицерские звания не следует, и приводил ряд причин для этого. «Армия расово чиста» – так звучала одна из них. «Германия – исключительно христианское государство» – такова была другая1. Во всех аргументах своей статьи Клейст ломился в открытую дверь. Консервативные слои Германии уже давно придерживались мнения, что евреям не подобает принимать командование над солдатами-христианами. Прусский офицерский корпус, члены которого, как правило, питали к евреям крайне мало уважения, также не видел особых причин изменять существующее положение.

[belkafoto.livejournal.com]

Ко времени написания статьи Клейста прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как последний еврей стал офицером запаса в прусской армии, хотя ситуацию в Баварии можно назвать чуть более благоприятной – там была горстка офицеров-евреев2. Но многие евреи с безупречной биографией, которые в других обстоятельствах получили бы офицерское звание, остались без повышения. Их назначению в армию помешала расовая подоплека отбора. Немецкое военное ведомство придерживалось стойкой идеи физических качеств, присущих хорошему бойцу. В ход шли понятия ярко выраженной храбрости, бесстрашия и агрессии. Как и в других обществах того времени, преобладало убеждение, что у некоторых «рас» эти черты присутствуют, а у других – нет. И в той мере, в какой дело касалось немецкой армии, евреи оказались во второй категории и потому были обречены на сомнительные бойцовые качества. Ярлык трусости, долгое время висевший на евреях, оказалось очень трудно сбросить. В результате военным врачам было нетрудно признать еврейское тело негодным как слабое, немощное и второсортное3.

Альберт фон Гольдшмидт-Ротшильд

[belkafoto.livejournal.com]

Это глубоко укоренившееся отвращение к офицерам-евреям не останавливало евреев, стремящихся получить офицерские звания. Альберт фон Гольдшмидт-Ротшильд, член богатой франкфуртской семьи банкиров, претендовал на звание офицера запаса в 1904 году. Бернгард фон Бюлов, бывший в то время канцлером, вмешался, чтобы поддержать юношу, но безуспешно. Как показала история с Гольдшмидтом-Ротшильдом, даже богатство и влиятельность не могли купить немецкому еврею пропуск в ряды офицерства4. Еврейские общины, разозленные таким обращением, долго добивались изменений в процессе продвижения по военной службе. Но это привело лишь к большому количеству дискуссий. С 1904 года вопрос о евреях в качестве офицеров обсуждался в Рейхстаге практически ежегодно, но каждый раз без каких-либо решений. С гораздо более примирительными интонациями, чем могли быть у Клейста, военное министерство раз за разом продвигало идею, что при раздаче офицерских званий оно свободно от любой дискриминации. Может быть, так оно и было, но вопрос о шокирующе малом числе офицеров-евреев оставался без ответа5.

объединяя евреев и остальных немцев

[belkafoto.livejournal.com]

И все же не прошло и двух недель после того, как Клейст выступил в защиту дискриминационных практик в армии и ситуация коренным образом изменилась. В августе 1914 года, вступив в войну на стороне своего центральноевропейского союзника, Австро-Венгрии, Германия быстро оказалась вовлеченной в глобальный конфликт. Когда армия сражалась на всех фронтах, Военное министерство больше не могло себе позволить быть привередливым, ему были нужны все люди, до которых оно могло дотянуться, в том числе те, кому случилось родиться евреями. К восторгу еврейской прессы, встречавшей происходящее с ликованием, немецкие евреи стали получать повышение по службе, и имена первых немногочисленных офицеров запаса еврейского происхождения были перечислены в газетах для потомства6. Не было сомнений, что Германия быстро преобразилась за лето 1914 года. Казалось, путь к войне наконец сделал немецкий народ единым целым, стирая былые внутренние раздоры, объединяя евреев и остальных немцев во имя единой национальной идеи. Может быть, со временем и оказалось, что жизнь этой иллюзии очень коротка, но летом 1914 года многие охотно верили в нее.

[belkafoto.livejournal.com]

Всеобщее потрясение после сараевских событий было прекрасно видно в основных городах Австрии. Газеты печатали длинные статьи с восхвалениями императорской четы, на домах развевались черные флаги, а общественные здания приспустили государственные знамена8. Еврейские общины империи также сыграли свою роль в этих ритуалах. В синагогах проходили особые поминальные богослужения по эрцгерцогу, а многие общины направили собственные телеграммы с выражениями соболезнования. «С верноподданническими чувствами к престолу и родине, – писала еврейская община Вены, – австрийские евреи слились воедино в пламенных молитвах от всего сердца»9. В Германии – заметный контраст – суеты было гораздо меньше. Несомненно, убийство эрцгерцога и герцогини стало значимым событием, но все же недостаточным, чтобы обеспечить особые богослужения в синагогах, молитвы или телеграммы. Даже немецко-еврейская пресса едва упомянула убийства в Сараеве на страницах общих новостей. По всей видимости, убийство иностранного монарха в далеком городе было сочтено малоинтересным для еврейских общин Германии.

от 550 000 до 600 000

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на назревающие антиеврейские настроения, немецкие евреи предпочли сосредоточиться на положительных моментах; их положение в обществе укреплялось, и они надеялись, что со временем старые распри постепенно отомрут. Время потупленных взглядов и ощущения собственной необычности давно прошло. Так, очевидно, было в Берлине, родном городе для почти 150 000 евреев, при общей численности еврейского населения Германии от 550 000 до 600 000 человек. Сияющие золотые купола берлинской новой синагоги символизировали тягу к освобождению еще в 1866 году, когда она была построена. Почти полвека спустя то же самое чувство сопричастности и укорененности начало распространяться на регионы, где также возрастала стабильность жизни евреев. Таким образом, перед тем как разразилась война, немецкие евреи были гордой и в основном процветающей частью немецкого общества.

созданная в 1893

[belkafoto.livejournal.com]

Но самыми крупными и болезненными были идеологические расхождения. Ассимилировавшиеся евреи вели яростную борьбу с куда более молодым сионистским движением, стремившимся построить еврейское будущее в новом доме нации. Представителем последнего была крупнейшая еврейская организация Германии – Центральное общество немецких граждан иудейской веры (Centralverein deutscher Staatsbürger jüdischen Glaubens, CV). Организация, созданная в 1893 году для защиты от антисемитизма, быстро разрослась: к моменту начала войны в ней состояло около 38 000 членов. Ее политика, интересовавшаяся преимущественно вопросом немецкого гражданства, соответствовала мировоззрению сторонников организации, преимущественно либералов из среднего класса16.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще больше усложнило картину многообразных еврейских сообществ растущее еврейское население Германии родом из Восточной Европы. С 1880-х годов усиливающиеся погромы, преследования и экономические невзгоды в России побудили тысячи евреев бежать на запад. Большинство восточноевропейских евреев, въезжавших в Германию, были транзитными мигрантами, собирающимися продолжить путь в США и построить там лучшую жизнь. Агенты пароходства сражались за помощь с прохождением таможни в Восточной Европе. Сэмюэл Хоцинов вспоминал, как его родной дом «кишел этими агентами» и каждый предлагал самую низкую цену за переезд из Витебска в Нью-Йорк. Понятно, что Хоцинов с семьей отправились в рискованное путешествие на запад. После непродолжительного пребывания в Германии они сели на пароход, который должен был увезти их к новой жизни в Америке. И все же, как многие отчаявшиеся мигранты, Хоциновы стали жертвами мошенников. Корабль увез их не через Атлантику, а в доки лондонского порта Тилбери19. И хотя это явно никогда не было их целью, Хоциновы, по крайней мере, добрались дальше, чем многие их товарищи по путешествию. Многие транзитные мигранты так и застряли в Берлине или других крупных городах Германии, когда у них изменились планы или иссякли финансы.

[belkafoto.livejournal.com]

В немецких городах к еврейским транзитным мигрантам присоединялись другие евреи из Восточной Европы, многие из которых въехали в Германию нелегально. Александр Гранах, молодой галицкий еврей, пробрался через границу из Австро-Венгрии в прусскую Силезию; очутившись на той стороне, он и его спутник купили билеты на поезд в Берлин, где надеялись попытать счастья. На рубеже столетий в Германии проживало где-то около 70 000 восточноевропейских евреев20. В отличие от существующего еврейского населения, преимущественно относившегося к среднему классу, новоприбывшие – в основном говорившие на идиш – зачастую жили бедно или очень бедно. Преувеличенная боязнь заболеваний и эпидемий также делала их готовой мишенью как для антисемитов, так и для новых государственных ограничений. В некоторых случаях евреев даже массово депортировали из Пруссии и возвращали на территорию России. Вот почему накануне войны восточноевропейские евреи оставались за бортом как немецкой жизни, так и жизни немецких евреев. Их статус аутсайдеров означал, что у них было мало возможностей повлиять на постепенное сползание Германии к войне в июле 1914 года. Они могли лишь в страхе наблюдать, как их сегодняшний дом – Германия – готовится сражаться со страной, чье гражданство они нередко сохраняли – Россией21.

[belkafoto.livejournal.com]

Война на пороге

В первой половине июля большинство немецких евреев пребывало в блаженном неведении о смертоносном конфликте, маячащем на горизонте. Умы людей занимал ритм повседневной жизни: работа, семья, общение – или, в случае Морица Бонна, окончательные приготовления для поездки в Калифорнию. И все же это не относилось к тем, кто по собственной воле оставался слеп и глух к международным событиям. Несомненно, люди были в курсе, что существует вероятность вооруженного конфликта. Но чего они не знали, так это того, насколько эта вероятность близка, ибо девизом июля была секретность. В начале месяца кайзер, канцлер, основные министры и представители Австро-Венгерской империи встретились в Берлине, чтобы обсудить свои реакции на сараевские убийства. И именно за кадром этих тайных дипломатических встреч немцы выдали австрийцам печально известный «карт-бланш», что обеспечивало их союзникам поддержку, если они изберут военный путь в отношении Сербии24.

Несмотря на всеобщий туман неведения, нависший над немецким народом, немногие немецкие евреи были достаточно приближены к правящим кругам, чтобы знать, что готовится что-то опасное. Кайзер как глава государства с ограниченными демократическими структурами всегда притягивал к себе разношерстную группу промышленников, газетных магнатов и политиков, отчаянно жаждавших влияния на высшем уровне. Среди этого окружения было и несколько евреев, которых Хаим Вейцман, впоследствии первый президент Израиля, довольно пренебрежительно обозвал «Kaiserjuden», «кайзеровскими евреями»25. Гамбургский банкир Макс Варбург, чья личная энергия в свое время помогла сделать банкирский дом семьи «М.М. Варбург & Ко» частью международной элиты, не успел вовремя присоединиться к кругу избранных. Он впервые встретился с кайзером в 1903 году, чтобы обсудить финансовые реформы, впоследствии они виделись по меньшей мере раз в год.

[belkafoto.livejournal.com]

Если миссия 1912 года оказалась провалом, то ее повтор в 1914 году был не чем иным, как катастрофой. Баллин сумел встретиться с такими высокопоставленными лицами, как Холдейн, британский министр иностранных дел Эдуард Грей, а также с Уинстоном Черчиллем, Первым лордом Адмиралтейства. Имея доступ к нескольким основным членам британского правительства, можно было бы получить верное представление о британских взглядах. Но что-то явно пошло не так. За ужином с Черчиллем Баллин напрямую спросил, намеревается ли Британия вмешиваться в войну на континенте, даже такую, где Германия забирает французские колонии в качестве компенсации. Черчилль уклончиво ответил, что Британия будет «судить о событиях по мере их развития»30. Почему-то этого ответа оказалось достаточно, чтобы успокоить Баллина, который отбыл домой в твердой уверенности, что британцы не станут участвовать в войне на континенте. Это явно был неуместный оптимизм в адрес Баллина – как рассказывают, Черчилль просил директора HAPAG сделать все, чтобы избежать войны. «Дорогой друг, не дайте нам дойти до войны!» – были его прощальные слова31.

[belkafoto.livejournal.com]

Что касается сербов, мало что могло поднять их настроение. На ответ было дано всего лишь сорок восемь часов, и вся Европа тревожно ждала, когда сербы сделают следующий шаг. При этом, пока немецкие газеты заходились в истерике, еврейская пресса в основном хранила молчание. Например, передовица в «Zionist Jüdische Rundschau» рассказывала не о событиях в Белграде, а о «Воплощении сионизма», продолжающемся споре о том, как лучше всего обустроить родину евреев. Возможно, более уместным было выступление еженедельного журнала «Allgemeine Zeitung des Judentums» с историей о Девятом ава, постном дне, напоминающем о ряде трагедий в еврейской истории32. По общему признанию, еврейские газеты в Германии всегда больше фокусировались на делах общины и религиозных вопросах, чем на текущих новостях. И все же их общее молчание говорило об общей неспособности осознать серьезность положения дел в Европе.

но и ей не хватало власти

[belkafoto.livejournal.com]

Но самые ощутимые трещины раскалывали немецкое общество по политическим направлениям. Германская империя, по крайней мере официально, была парламентской монархией, но в реальности более старые группы консервативной элиты цепко держали власть в своих руках. Выборы были неравными, а сам парламент не был полностью независим от императора. Социал-демократическая партия Германии (Sozialdemokratische Partei Deutschlands, SPD), заявлявшая, что говорит от имени растущего пролетариата Германии, таким образом оказалась в парадоксальной ситуации: она была крупнейшей партией в парламенте, но и ей не хватало власти, чтобы добиться значимых изменений.

[belkafoto.livejournal.com]

Пока Кон изо всех сил старался расположить к себе берлинскую публику и склонить ее к миру, еще два именитых еврея попытались сделать нечто подобное, но уже на международном уровне. Гуго Гаазе, скромный еврейский юрист из Восточной Пруссии, который, так случилось, был сопредседателем SPD, присоединился в Брюсселе к Карлу Каутскому, ведущему теоретику марксизма. Оба они приехали в столицу Бельгии, чтобы представлять Германию на бурном митинге Международного социалистического бюро. Гаазе произнес энергичную речь. Он выступал в защиту SPD, упомянув «тысячи рабочих», протестующих на улицах Германии против войны. Несмотря на эти страстные слова и два дня яростных дебатов, добиться удалось немногого. К тому времени, как Каутский и Гаазе упаковали чемоданы и отправились домой, Европа стояла на грани войны37.

Пусть это массовое убийство закончится как можно скор

[belkafoto.livejournal.com]

Отрицательная интеграция

Гаазе вернулся в Германию и сразу же угодил прямо на весьма обескураживающее заседание парламентской фракции SPD. В пятницу, 31 июля, лидеры партии собрались в берлинской штаб-квартире SPD, представлявшей собой шестиэтажное здание в пролетарском Кройцберге, чтобы обсудить последние события. Основной вопрос, который предстояло решить группе, – поддерживать ли предоставление военных кредитов, жизненно важных для военного бюджета правительства. Гаазе был по обыкновению непримирим в этом вопросе и начал заседание с заявления, что «без сомнения, мы должны голосовать против военных кредитов». Но он столкнулся с жестким сопротивлением некоторых представителей собственной партии. Члены SPD Эдуард Давид и Фридрих Штампфер, которые, как и сам Гаазе, были евреями, придерживались мнения, что время открытой оппозиции прошло. Штампфер, хотя и не входил в состав парламентской фракции SPD, наиболее прямолинейно высказывался в поддержку военных кредитов38. К огорчению Гаазе, Штампфер дошел до того, что написал статью в поддержку войны. «Мы не хотим, чтобы наши женщины и дети стали жертвой казацких зверств», – трагически заявил он и добавил, что партия будет исполнять свой «долг». Гаазе негодовал и потребовал, чтобы статью убрали, но ущерб к тому времени уже был нанесен39.

На первый взгляд споры в SPD казались лишь продолжением разногласий, так долго разделявших немецкое общество. Однако события на мировой арене очень быстро изменили контуры этих дискуссий. В тот самый день, когда лидеры SPD засели в Берлине, обсуждая более мелкие подробности военных кредитов, по столице разнеслись вести, что в России объявлена всеобщая мобилизация. По сообщениям прессы, русские готовились мобилизовать всю свою армию и морской флот. На следующий день, 1 августа, Германия ответила полной мобилизацией своих армий, жернова войны пришли в движение, и их было не остановить. Практически все, что мог сделать партийный орган SPD, – ужасаться быстроте развития событий. «Пусть это массовое убийство закончится как можно скорее, – призывал он, – и можно будет снова направить все силы на создание мирной общественной культуры»40.

[belkafoto.livejournal.com]

Кайзер как раз дал нужный импульс, когда 1 августа обратился к немецкому народу с убежденностью, страстью и верой – качествами, которые обычно с ним не ассоциировались. Выступая на балконе дворца в Берлине, он объявил «гражданский мир» (Burgfrieden). «Теперь я не знаю ни партий, ни конфессий. Все мы сегодня братья-немцы и только братья-немцы», – весьма оптимистично заявил он тысячам людей, собравшимся внизу на площади41.

[belkafoto.livejournal.com]

Третьего августа парламентский комитет SPD наконец согласился поддержать военные кредиты. По итогам внутреннего голосования 78 членов партии высказались «за» и лишь 14 – «против». На следующий день Гуго Гаазе вышел на трибуну перед парламентом, чтобы прочитать заранее подготовленное постановление о поддержке. Вопреки своему самому трезвому расчету, Гаазе подтвердил, что SPD поддержит войну, и заявил, что «в час опасности мы не оставим родину». В конце заседания парламента весь зал встал, и своды здания наполнились «оглушительными рукоплесканиями и овациями, не смолкавшими несколько минут»42. За какие-то несколько дней SPD проделала впечатляющий путь, превратившись из антивоенной партии в партию публично поддерживающую конфликт.

[belkafoto.livejournal.com]

Для многих евреев, которые хотели избежать таких предубеждений в свой адрес, многие годы единственным вариантом было обращение в христианство. Крещение внезапно открывало дверь в различные профессии, включая офицерский корпус, куда раньше доступ был закрыт. Опыт Фрица Литтена относится как раз к таким случаям. Литтен, родившийся в еврейской семье в Кенигсберге, пошел против родителей и обратился в христианство в 1890-х годах – это решение позволило ему поступить в офицерский корпус, а в дальнейшем открыло путь в высшие ранги академии44. Успех Литтена и ему подобных, без сомнения, воодушевил немецких евреев избрать путь крещения, не обязательно по духовным причинам, но в качестве способа стать «в большей степени немцами». В период с 1880 по 1919 год к одной только протестантской церкви примкнуло 16 479 человек45. Разделить этих новообращенных на категории сложно, в особенности потому, что многие сохраняли тесную связь со своей еврейской самоидентификацией долгое время после крещения46.

дочери Мартина Бубера

[belkafoto.livejournal.com]

С установлением «гражданского мира» евреи, ранее испытывавшие сомнения насчет своего места в Германии, заново обрели чувство принадлежности. Хорошим примером может служить Людвиг Штраус, впоследствии женившийся на единственной дочери Мартина Бубера, Еве. Отношение пламенного сиониста Штрауса к Германии было более чем неоднозначным, но с началом войны и разговоров о внутреннем единстве его внезапно захлестнуло чувство привязанности к нации. «Я верю, что после этой войны, в которой, я твердо убежден, мы одержим победу, будет прекрасно и радостно быть гражданином Германии», – писал он49. Здесь Штраус также подчеркнул причину, по которой многие евреи внезапно поддержали войну – это было связано не только с текущим конфликтом, но и с идеей, что война сделает Германию единой и более справедливой.

Martin Buber

[belkafoto.livejournal.com]

Ма́ртин Бу́бер (нем. Martin Buber, ивр. מרטין בובר‎, идиш מארטין בובער‎; 8 февраля 1878 года, Вена, Австро-Венгрия — 13 июня 1965 года, Иерусалим, Израиль) — немецкий и израильский философ-экзистенциалист, персоналист и теоретик религиозного сионизма. Один из представителей философии диалога, развивал идею диалогического персонализма.

Бубер − один из самых влиятельных философов середины XX века[5][6]. Был безуспешно номинирован десять раз на Нобелевскую премию мира и семь раз — на Нобелевскую премию по литературе[7]. Самая известная работа — «Я и Ты» (1923).

Re: Martin Buber

[belkafoto.livejournal.com]

В 1899 году, во время учёбы в Цюрихе, Бубер встретил свою будущую жену, Паулу Винклер, католическую писательницу из баварской крестьянской семьи, которая в 1901 году покинула католическую церковь, а в 1907 году приняла иудаизм[37].

У Бубера и Паулы было двое детей: сын Рафаэль Бубер и дочь Ева Штраус-Штайниц. У Рафаэля в браке с Маргаритой Бубер-Нойман родились дети, внуки Мартина: Барбара Гольдшмидт[англ.] (1921—2013) и Юдит Бубер-Агасси[англ.] (1924—2018). Жена Бубера Пола Винклер умерла в 1958 году в Венеции.

[belkafoto.livejournal.com]

Если мысль об оборонительной войне была для немецких евреев одной из причин поддержать войну, то тот факт, что врагом была Россия, давал еще больше оснований для оптимизма. Царская Россия долгое время вызывала неуважение еврейских общин Германии. У многих евреев еще были свежи воспоминания о еврейских погромах в России в конце XIX – начале ХХ века. В частности, Кишиневский погром 1903 года, когда почти полсотни евреев было убито и сотни ранено, оставался синонимом русского варварства. А значит, начало войны с Россией было возможностью отомстить за это насилие. Как заявляла основная сионистская газета «Jüdische Rundschau», русских «проучат». «Месть за Кишинев», – кричала она56. И все же, хотя месть может быть сладка, она обычно недолговечна. И потому для многих было столь же важно добиться, чтобы евреи в России были спасены от рабской жизни. «Мы сражаемся, – утверждало одно немецко-еврейское издание, – чтобы защитить нашу святую родину, спасти европейскую культуру и освободить наших восточных братьев»57.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на всю браваду августа 1914 года, трудно избежать впечатления, что многие попросту не знали, во что на самом деле позволили себя втянуть. Проще говоря, евреи и остальные немцы очень мало были осведомлены об опасном потенциале современного военного дела. В конце концов, последним большим столкновением на континенте была франко-прусская война почти полвека назад58. Почти не испытав на собственном опыте ужасов войны, немцы и другие европейцы наивно шагали на край пропасти и в бой. Немецко-еврейский промышленник, мыслитель и временами политик Вальтер Ратенау, как и многие немцы, довольно равнодушно отнесся к началу войны. В частном общении он мог выражать скепсис по ее поводу, но на публике скрывал эти взгляды и, напротив, давал волю глубокому чувству патриотизма. Ссылаясь на знаменитое высказывание Карла фон Клаузевица, что война есть продолжение политики иными средствами, Ратенау полагал, что оправдать вооруженную борьбу нетрудно. В статье для «Berliner Tageblatt» он намекнул, что если Россия будет предъявлять претензии к Австро-Венгрии, это, в свою очередь, создаст «политически недопустимую ситуацию в мире». При таких обстоятельствах «долгом и правом» Германии будет «сражаться на стороне Австрии за правое дело», настаивал он59.

Доблестная попытка Ратенау оправдать войну оказалась в том же русле, что и у многих других немецких интеллектуалов. Например, выдающийся историк Фридрих Мейнеке поддерживал войну на том основании, что это защита немецкой культуры от славянской угрозы с востока60. Напряженность июльского кризиса смогла дать разрозненной группе людей то, вокруг чего они могли объединиться. Еврейские общины, сами разделенные разногласиями, нашли столько же причин поддержать войну, сколько и все остальные немцы. Но раскол в обществе не исчез окончательно – он лишь был погребен под мощным выбросом патриотического оптимизма. За кадром было очевидно, что неуверенность по-прежнему правит всем. В частных беседах даже Ратенау говорил о начале войны совсем иначе, чем в своих публичных выступлениях. «Мир сошел с ума!» – жаловался он близкой подруге61. Все происходящее отлично скрывало безумие войны под вуалью единства военного времени, но, как вскоре предстояло обнаружить евреям и остальным немцам, национальная гармония может рухнуть так же быстро, как и возникла.

[belkafoto.livejournal.com]

Было бы несложно посчитать тщательно срежиссированные собрания и весомые заявления еврейских организаций не более чем публичной демонстрацией. Но тот факт, что множество отдельных евреев также активно воодушевились войной, указывает на подлинную и повсеместную вовлеченность в конфликт. Наиболее явным свидетельством патриотического чувства было большое количество мужчин-евреев, записывавшихся добровольцами в армию. Только в течение августа примерно 250 000 немцев всех возрастов стекались в местные рекрутские пункты, надеясь, что их отберут для фронта. Сколько из них были евреями – сказать сложно. В Вюртемберге, где есть кое-какая статистика, очевидно, что число волонтеров-евреев было завышено7. В попытке применить эту информацию к остальной стране еврейские общины вели собственные статистические наблюдения. И все же масштаб задачи был таков, что и они не смогли определить точные числа8.

Вообще говоря, евреям и другим немцам не было реальной необходимости записываться добровольцами на фронт, так как система воинской повинности в Германии в конце концов захватила бы их. Конечно, этих первых волонтеров не всегда вдохновлял порыв патриотизма – достаточной мотивацией была оплата, желание соответствовать идеалу мужчины или даже любовь к приключениям. Как бы то ни было, желание защищать свою страну, похоже, оказалось значимым фактором для многих евреев. Например, Отто Браун, которому едва исполнилось семнадцать, ушел в армию против воли родителей. Для этого мальчика-школяра доказать свою мужественность явно было важнее родительских страхов. «Я чувствую огромную гордость и счастье», – писал он9. Губерт Плаут, 25-летний еврейский студент, изучавший математику, так же отчаянно стремился попасть на фронт. Он «всей душой ждал приключения», как вспоминал он позже, и потому «попытался хотя бы завербоваться». Плаут кинулся к местному рекрутскому пункту в Гамбурге и присоединился к огромной толпе, «ломившейся» в двери. Но, как и во многих других городах, армия была переполнена рекрутами, и многим молодым людям попросту указывали на дверь. В их числе был и Плаут, так рвавшийся нести службу на фронте10.

[belkafoto.livejournal.com]

Еврейские газеты быстро ухватились за любые истории о немецких евреях, вроде Гурвица и Штерна, последовавших за зовом долга, чтобы сражаться на войне. Они гордо объявили, что самый юный волонтер Германии – четырнадцатилетний еврейский мальчик из Кенигсберга, а также раскопали двоих старейших рекрутов в армии: 63-летнего из Ахена и 64-летнего из Вюрцбурга. Оба были евреями, ветеранами Франко-прусской войны, и жаждали еще раз выстрелить в старого врага13.

[belkafoto.livejournal.com]

Так, Фридрих Штампфер из SPD вспоминал, как на его глазах толпа накинулась на «русского шпиона» в центре Берлина. Однако при ближайшем рассмотрении их «шпион» оказался офицером из Баварии. Ему удалось вырваться, отделавшись легким испугом16.

Из сотен «шпионов», которых арестовывали каждый день, к шпионажу реально были причастны – если вообще были – единицы. Но проблема была в другом. Накал шпионской лихорадки создавал атмосферу глубокой подозрительности. Если уж на баварского офицера могли напасть в центре немецкой столицы за то, что он шпион, то у немецких евреев восточноевропейского происхождения шансов уцелеть было и того меньше. И действительно, многие из тех колонок, что газеты посвящали раскрытию шпионов, упоминали евреев – иностранных граждан. В Вюрцбурге одного еврейского бизнесмена обвинили в том, что он укрывает шпионов, полиция расследовала заявления, что какой-то еврей в Штеттине продавал немецкую военную форму русским, а в восточнопрусском городе Инстербурге семнадцатилетний еврей якобы заполнил погреб бомбами для атаки на Германию17.

Журнал «Israelitisches Gemeindeblatt» в Кельне жаловался, что пресса никогда не сообщала об аресте греко-католического шпиона, шпиона-протестанта или шпиона-кальвиниста: все, кто интересовал газеты, – «еврейские шпионы»18. Тем не менее реакция более широких кругов немецких евреев на эти инциденты была поразительно сдержанной. CV, главная проеврейская организация, фактически ограничилась тем, что писала правительству письма с выражением своей озабоченности. «В дальнейшем следовало бы исключить подробности о принадлежности [шпионов] к иудаизму из всех репортажей», – вежливо просила она19. Сообщества немецких евреев оставляли без внимания тот факт, что они, как предполагалось, шли на войну, чтобы помочь восточноевропейским евреям, таким же, как те, что сейчас подвергались атакам дома. Похоже, возбуждение августа 1914 года перевесило эти неудобные технические моменты. В первые недели войны евреи и остальные немцы расходовали большую часть энергии на публичную демонстрацию своей поддержки. Предполагалось, что это момент национального единства. Вместо того чтобы раскачивать лодку, немецкие евреи держали курс на большее «спокойствие» и разделяли всеобщее ликование по поводу войны.

хрипло переводя дыхание

[belkafoto.livejournal.com]

Скорость перемен застала многие семьи врасплох. В Кенигсберге отец Герды Люфт только недавно принял внезапное решение уйти на пенсию. Он продал свое дело по импорту и экспорту и был полностью готов посвятить свои последние годы тихому существованию в науке. Однако начало военных действий в один момент изменило его планы: цены выросли, и инфляция смела его сбережения, вынудив пойти на незначительную должность в банке. «Больно было видеть», вспоминала впоследствии его дочь, как отец каждое утро отправляется на работу «медленным шагом, опираясь на трость, останавливаясь, хрипло переводя дыхание»20. В первые недели войны подобные истории жизненного переворота встречались в каждом уголке страны. Оглядываясь на период мобилизации, еврейская благотворительная организация во Франкфурте вспоминала, как много людей в результате оказались за чертой бедности. «Мобилизация лишила многие семьи кормильцев, арендаторов или квартирантов», – отмечала она. «Дела буксовали, владельцы недостаточно крепких предприятий попадали в финансовые затруднения, служащие теряли работу или переходили на полставки»21.

[belkafoto.livejournal.com]

Мобилизация, а с ней и военные игры в школах, поскольку касалась большинства немцев, была строго мужским делом. Женщинам и девушкам была предписана куда более значительная роль – им предстояло заботиться о семье, о доме и о раненых. Придерживаясь этой знакомой линии, одна еврейская журналистка призвала женщин «энергично вмешиваться всюду, где нужна помощь». В идеале, как объясняла она, им следует заняться медициной, чтобы «заботиться о раненых и больных»25. Кете Франкенталь, лишь недавно закончившая обучение медицине, последовала призыву и отправилась добровольцем на фронт. Власти подтвердили, что, хотя им и правда нужны врачи, на самом деле они имели в виду врачей-мужчин. Как оказалось, военные врачи тоже получали офицерский ранг. И было бы «опасно для армейской дисциплины», как сказали Франкенталь, если бы мужчинам пришлось отчитываться перед ней. Поскольку немецкая армия поставила гендерную иерархию выше медицинских нужд, Франкенталь предложила свои услуги австрийцам, которые немедленно взяли ее военным врачом26

[belkafoto.livejournal.com]

Мобилизация, а с ней и военные игры в школах, поскольку касалась большинства немцев, была строго мужским делом. Женщинам и девушкам была предписана куда более значительная роль – им предстояло заботиться о семье, о доме и о раненых. Придерживаясь этой знакомой линии, одна еврейская журналистка призвала женщин «энергично вмешиваться всюду, где нужна помощь». В идеале, как объясняла она, им следует заняться медициной, чтобы «заботиться о раненых и больных»25. Кете Франкенталь, лишь недавно закончившая обучение медицине, последовала призыву и отправилась добровольцем на фронт. Власти подтвердили, что, хотя им и правда нужны врачи, на самом деле они имели в виду врачей-мужчин. Как оказалось, военные врачи тоже получали офицерский ранг. И было бы «опасно для армейской дисциплины», как сказали Франкенталь, если бы мужчинам пришлось отчитываться перед ней. Поскольку немецкая армия поставила гендерную иерархию выше медицинских нужд, Франкенталь предложила свои услуги австрийцам, которые немедленно взяли ее военным врачом26.

Когда немецкое общество поощряло женщин, чтобы те занимали медицинские посты, речь шла о вспомогательных должностях, в лучшем случае о профессии медсестры. Но даже здесь образ женщины-медсестры, бесстрашно выхаживающей раненых на фронте, оказался скорее идеальным. В реальности очень немногим женщинам хватило времени или финансов, чтобы пройти подготовку медсестер; к концу войны в этом качестве отслужило лишь около 25 000 женщин27. Первоначально большинство евреек, в конце концов принятых на медицинскую службу, уже были профессиональными медсестрами, а не добровольцами. Так было в еврейском госпитале Штутгарта. В начале конфликта штат из девяти медсестер под руководством д-ра Густава Фельдманна предоставил себя в распоряжение для военных задач. Их немедленно направили в военный госпиталь в Брайзахе, расположенный на одной из главных переправ через Рейн, через которые войска направлялись к месту сражений в Лотарингии28.

Прекрасно зная об этом непреодолимом препятствии, основные женские объединения Германии стремились найти альтернативные пути, чтобы мобилизовать свой женский состав для войны. Иудейский союз женщин (Jüdischer Frauenbund, JFB), который с момента образования в 1904 году возглавляла великолепная Берта Паппенгейм, объединился с христианскими и социал-демократическими собратьями, чтобы создать комитет действий в военное время – Национальную женскую службу (Nationaler Frauendienst) 29. Под ее эгидой JFB и другие местные еврейские объединения усердно работали, чтобы подготовить своих участников. Так, через несколько недель после начала войны группа еврейских женщин в Берлине устроила суповые кухни для беднейших семей, банк одежды и большой швейный центр. Помогать с пошивом одежды хотело так много женщин, что группе не хватило швейных машин, и пришлось ограничить прием только женщинами, которые могли работать из дома30.

[belkafoto.livejournal.com]

На всех фронтах шла мобилизация, и было не время начинать дебаты о месте евреев в национальном представлении. Напротив, правдой было совершенно противоположное: евреям и остальным немцам предстояло слиться в единое целое. Арнольд Цвейг, великий немецкий писатель еврейского происхождения, выразил это чувство еще однозначнее: «На моем по сути еврейском пути я сделаю дело Германии своим делом», – писал он. И более того, он добавлял: «Я не собираюсь переставать быть евреем»34. Впервые в этой новой Германии его еврейская и немецкая идентичности полностью синхронизировались.

[belkafoto.livejournal.com]

Но немецким евреям национальное единство досталось ценой религиозной солидарности. Сражаться за Германию значило, само собой разумеется, сражаться с французскими, русскими и британскими евреями и, вполне возможно, убивать их. И хотя такая перспектива, несомненно, была нерадостной, большинство немецких евреев приняло отделение от еврейских общин Антанты как необходимую часть духовной мобилизации для войны. В конце концов, конфликт также столкнул немецких католиков и протестантов с собратьями по вере на востоке и западе. Для литературоведа Людвига Гейгера тот факт, что евреи теперь воевали с другими евреями, был доказательством нормальности жизни немецких евреев. Если их и возможно было далее рассматривать как меньшинство, то скорее международное, чем национальное – они были лояльными гражданами Германии. «Немецкий еврей, точно так же, как и французский еврей, ни секунды не задумывался над тем, что он в первую очередь еврей, – писал Гейгер, – напротив, он видит себя исключительно гражданином своей собственной страны»35.

[belkafoto.livejournal.com]

Судя по всему, немецким сионистам как членам транснационального движения оказалось гораздо сложнее отречься от связей с внешним миром. В конце концов, этот конфликт оказался полной противоположностью их долгосрочной цели – объединению евреев. Но, не считая немногих примечательных личностей, таких как юный Гершом Шолем, большинству германских сионистов легко удалось обойти моральный вопрос сражения с другими евреями. Правда, обоснование их позиции потребовало настоящей словесной гимнастики. Артур Хантке, председатель главной сионистской организации Германии, признавал, что сражения с другими евреями могут «задушить всякие остатки чувства общности». Но куда более вероятный исход, утверждал Хантке, – что война «разожжет уже угасшее национальное чувство, сделав очевидным, к чему в конце концов приводит диаспора»39.

Решение немецких сионистов поддержать военно-экономическую деятельность Германии выявило, до какой степени еврейские общины в едином порыве мобилизовались в конце лета 1914 года. Раньше они не имели столь решающего значения в еврейской жизни, и их внезапный всплеск патриотизма удивил многих наблюдателей. Как сардонически прокомментировал один либеральный раввин, «даже сионисты открыли в себе истинное немецкое сердце»40. В «духе 1914 года» многих евреев, будь их взгляды либеральными или сионистскими, привлекала идея укрепления связи между немцами всех социальных, религиозных и экономических слоев. Очевидно, именно так Мартин Бубер воспринимал первые недели конфликта. «Еще никогда концепт «народа» не был так реален для меня, как в эти последние недели», – с воодушевлением сообщал он в письме к собрату-сионисту Гансу Кону41. Среди призывов к мобилизации оказалось легко обойти вниманием отдельные вспышки антисемитизма. Возможно, такие моменты дискриминации негативно отразились на будущем, но в августе 1914 г. они были не в силах свести на нет поддержку со стороны евреев.

[belkafoto.livejournal.com]

Немцы, на фронт!

В течение августа мужчины, которые, как ранее казалось, охотно шли волонтерами, начали отбывать на фронт. Гуго Розенталь и его четыре брата один за другим покинули свой дом в западном районе Липпе. Всего несколько недель назад семья собралась вместе, чтобы отпраздновать свадьбу старшего брата Розенталя. Теперь же все, чего хотелось его матери, – «сидеть у окна и плакать». Этот образ глубоко врезался ему в память42. На улицах тоже бушевали эмоции. В городах по всей Германии наблюдали тщательно срежиссированное зрелище: солдаты в форме маршируют к местным железнодорожным станциям, готовые, чтобы их угнали на фронт. Часто толпы любопытных зевак теснились, чтобы хоть одним глазком взглянуть на проходящих солдат, может быть, не зная, когда они вновь увидят любимого человека и увидят ли. Это были сцены не воодушевления, а страха и трепета перед будущим.

В первые недели войны большинство новобранцев в конце концов отправились на запад. Действительно, в определенный момент воинские эшелоны, набитые розовощекими солдатами, покатились через Рейн в районе Кельна с интервалом в десять минут43. Оттуда Первая, Вторая и Третья армии двинулись на Бельгию, которая, согласно так называемому «Плану Шлиффена», была просто-напросто плацдармом на пути в Париж44. Готфрид Сендер, энергичный молодой преподаватель-еврей, участвовал в раннем наступлении через низины. «Путь долгий и жаркий. Но мы жаждем дела», – объяснял он оставшимся дома45. Южнее немецкий еврей Людвиг Франк, социал-демократ, которому не так давно исполнилось сорок, был направлен в Лотарингию. Задачей Франка и его соратников было держать оборону от французов, пока Сендер и основные войска прорывались через Бельгию. На востоке, где от русских вначале не ожидали особой угрозы, задача состояла просто в обороне позиций, пока не падет Франция. Гарри Маркус, бывший, как и Сендер, членом еврейской общины Берлина, одним из первых прибыл на восток, пусть даже скорее в качестве врача, чем бойца46.

[belkafoto.livejournal.com]

Одной из главных проблем, которую испытал на себе Сендер, были чисто физические ощущения от похода на запад. «Всего через несколько дней мои ноги были стерты в клочья», – жаловался он. И добавлял вдогонку: «Сомневаюсь, что хоть один пехотинец не предпочел бы скорее получить пулю, чем терпеть эту пытку в жаре и пыли»47. А если тягот похода было недостаточно, наступающим солдатам также приходилось иметь дело с бельгийской армией, отважно пытавшейся отстоять нейтралитет страны. Судя по всему, стойкость бельгийских солдат застала наступающих немцев врасплох. «Чем дальше мы продвигались вглубь страны, тем коварнее и враждебнее они становились», – с определенным возмущением объяснял один немецко-еврейский солдат48.

гибли депутаты...фантастишь

[belkafoto.livejournal.com]

Нападение Германии на Францию, когда войска шли через Бельгию, а также через Эльзас и Лотарингию, обошлось дорого. В одной только бельгийской армии было около 30 000 убитых и раненых, в немецкой – примерно 2 000. Людвиг Франк, так радостно покинувший Германию в августе, был убит 3 сентября, став первым депутатом парламента, погибшим на войне. В крупной фронтальной атаке полк Франка попал под плотный огонь французов, и пуля или шрапнель пробила ему левый висок. Он умер мгновенно, но бой был таким ожесточенным, что его тело смогли забрать лишь на следующий день. Гибель Франка, которого воспринимали как восходящую звезду, тяжело ударила и по немецким евреям, и по его политической партии. Газета «SPD» в Мангейме, политическом оплоте Франка, вышла с траурной рамкой и тремя простыми словами: «Людвиг Франк погиб». Основные еврейские организации повсюду оплакивали утрату «одного из величайших евреев» множеством долгих речей и прочувствованных некрологов49.

[belkafoto.livejournal.com]

Уже в первые недели сражений стало понятно, что множество мирных жителей окажется в числе военных потерь. Особенно заметно это было в Бельгии, где вторгнувшаяся армия жестоко казнила обвиняемых в саботаже и выгоняла тысячи гражданских из домов. В университетском Левене, который до войны был знаменит «старыми домами с привлекательными фасадами», немецкие войска подожгли некоторые самые красивые здания города50. Исторический центр, церковь Святого Петра и университетская библиотека, содержащая около 300 000 томов, обратились в груду тлеющих углей51. Феликс Тейлгабер, еврейский врач из Берлина, зафиксировал разрушение, когда его батальон вошел в то, что осталось от Левена, но нашел, что проникнуться сочувствием сейчас сложнее. «Эти огромные рушащиеся развалины не произвели на нас особого впечатления… Мы видели достаточно разрушенных домов в Бельгии», – заметил он52. Кажется, военные разрушения уже стали неотъемлемой частью военного опыта.

[belkafoto.livejournal.com]

Хотя немцев никто не приглашал маршировать через страну, они весьма охотно осуждали любые военные злоупотребления самих бельгийцев. В основном Бельгию обвиняли в использовании закулисных тактик, когда гражданские лица действовали как саботажники вместо регулярной армии. Оскар Бригер, еврейский пехотинец из Позена, с большим трудом сдерживал гнев после того как попал в засаду бельгийцев и выжил. Когда его батальон вошел в центр тихого села, он с товарищами был встречен «ужасающим огнем; все гражданское население, включая женщин, непрерывно стреляло в нас». Бригеру удалось отползти в безопасное место – ближайший сарай – и увидеть «бельгийского солдата, добивающего наших раненых». И без того разъяренный засадой, он воспользовался шансом спасти товарищей. «Когда негодяй принялся перезаряжать ружье, – рассказывал Бригер, – я вонзил свой штык ему в сердце»53. Адреналин явно еще бурлил в крови Бригера, когда он писал сообщение. Но это само по себе было частью проблемы. Чем более нервными становились завоеватели, тем охотнее они чуяли опасность за каждым углом. Зачастую они отыгрывались на местных жителях еще до того, как те оказывали сопротивление54.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на медленное продвижение, немецкая армия, по-видимому, начала добиваться кое-каких успехов. После одиннадцатидневного сражения надежно укрепленный город Льеж наконец пал 16 августа. Теперь удача повернулась к немцам лицом. Они захватили Брюссель, разбили британцев при Монсе и перешли границу Франции, неудержимо двигаясь к Парижу. В начале сентября Карл Бланк, юный еврейский студент из Ганновера, чувствовал достаточную уверенность, чтобы в своем письме с фронта заявлять, что война на западе вскоре будет выиграна. «[Мы] одерживали победу за победой», – писал он. Есть надежда, что «французы [вскоре] будут по горло сыты нашими ударами»55.

война закончится к Рождеству

[belkafoto.livejournal.com]

К огорчению Бланка, распространенная надежда, что война закончится к Рождеству (штамп, так любимый историками), отнюдь не собиралась становиться реальностью. Может быть, Германия и послала большую часть своих войск сражаться на западе, но эта история так и не стала лишь элементом Франко-прусской войны, с самого начала превратившись в глобальный конфликт со множеством участников. Так, в Африке британцы и французы очень быстро вынудили африканские части немцев занять оборонительную позицию. Немецкий Тоголенд пал в первый же месяц конфликта, на следующий год были практически потеряны Британский и Французский Камерун, и в июле 1915 года контролю Германии над юго-западной Африкой пришел конец. Немецкие евреи сыграли в африканских кампаниях лишь небольшую роль. Рихард Кандт, известный колониальный управляющий еврейского происхождения, в 1914 году находился в отпуске в Германии и не мог вернуться. И все же некоторое количество немецких евреев на континенте присутствовало. Всего семнадцать евреев воевало в составе армии Пауля фон Леттов-Форбека, оборонявшейся в немецкой Восточной Африке до самого конца конфликта56.

около 100 000 зданий

[belkafoto.livejournal.com]

Как бы жестоки ни были эти колониальные кампании, они оставались лишь второстепенными событиями по сравнению со столкновениями в Европе. Согласно плану Шлиффена, предполагалось, что немецкая армия за несколько недель разобьет французов и обратит свою огневую мощь против русской армии на востоке. Но у русских были свои планы – как оказалось, сильно отличавшиеся от той роли, которую назначили им немцы. Гарри Маркус, который к тому моменту щеголял «великолепной окладистой бородой», сообщал о тяжелых столкновениях с русскими, «нескольких часах [вражеского] артиллерийского огня каждый день» и нескончаемом потоке раненых57. Маркус стал свидетелем атаки русских на Восточную Пруссию, унесшей жизни более тысячи гражданских и разрушившей около 100 000 зданий58. Йоханна Клюновер из приозерного города Летцен лишилась в этих столкновениях дома и имущества. Потрясение от всех этих событий подорвало ее здоровье – у нее начались проблемы с сердцем и почками. Обнищавшая и больная, Клюновер решила попросить помощи у общины при синагоге, к которой принадлежал ее покойный муж59. К сожалению, неизвестно, поступил ли ответ на ее просьбы, но, во всяком случае, они проливают свет на уязвимое положение как евреев, так и остальных немцев в восточных приграничных регионах.

Виктор Клемперер

[belkafoto.livejournal.com]

Только к концу августа немецкая армия смогла вновь перехватить инициативу в Восточной Пруссии. Во время знаменитой битвы при Танненберге немцы в течение пяти дней постепенно одерживали верх над русскими противниками, заставив их вновь отступить за восточнопрусскую границу. Немецко-еврейский литературовед Виктор Клемперер записал в своем дневнике простые слова: «Волшебные успехи!»60. По мнению Клемперера, немецкая победа была не столь сокрушительна, и все же наступление русских удалось остановить и к началу сентября Восточная Пруссия была освобождена. Но, возможно, важнейшее значение Танненберга было в том, что эта битва помогла превратить генералов Пауля фон Гинденбурга и Эриха Людендорфа в национальных героев. Хотя обоих отправили на командование незадолго до Танненберга, Гинденбург без всяких колебаний приписал триумф армии себе. Поздравительная телеграмма от кайзера, где он восхвалял Танненберг как «единственную в истории» победу, красовалась на первой странице многих газет61.

Re: Виктор Клемперер

[belkafoto.livejournal.com]

Ви́ктор Кле́мперер (нем. Victor Klemperer; 9 октября 1881, Ландсберг-на-Варте, Пруссия (ныне — Гожув Великопольский, Польша) — 11 февраля 1960, Дрезден, ГДР) — немецкий филолог, писатель и журналист, исследователь тоталитарного мышления и языка нацистской Германии.