Дом удобный, но не роскошный

[arbeka]

/Ана насы, которые мы потеряли/

"в 1852 году, «так как топливо в губернии вообще дешево, то при каждом, несколько замечательном саде, устроены оранжереи, где растут ананасы, персики, виноград, апельсины, лимоны, зимняя клубника и земляника»

"Это описание показывает, что дом Чернавиных был сопоставим по размерам с домом, который Андрей и Наталья в конце концов построили в Дорожаево. Оба дома, вне всякого сомнения, в два или три раза превосходили размерами самый большой крестьянский дом в деревне, но их никак нельзя было назвать большими зданиями. Тем не менее там было все необходимое для комфортной деревенской жизни. В годы, предшествовавшие началу постройки дома, Андрей записал некоторые свои планы в книжке с «почтовыми сношениями», которую вел для своего зятя Якова, и сопроводил их набросками. Рядом с планом первого этажа (где должен был располагаться полукруглый зал, ставший в построенном доме вестибюлем) он перечислил свои требования:

Ежели я доживу до возможности выстроить в Дорожаеве дом, то 1.) чтоб непременно каменный, железом крытый. Это для потомства, которое потому Дорожаевым дорожить должно, что оно какому-то моему предку Всемилостивейше ‹…› жаловано. 2.) Дом этот должен быть сколь возможно уютен, чтобы не было чувствительного недостатку поместить на ночлег человек пяток гостей; – и чтобы не возбудить излишнею величиною суэтного в потомках желания к роскоши, несоразмерности. 3.) Не забыть о буфете, как сие случилось в Бордуках. 4.) Ретирадные для обоих полов места теплые. 5.) Свод прочный для хранения бумаг. 6.) Так расположить, что ежели какому детике из потомков покажется тесно, то чтобы местоположение не затрудняло его в пристройке. 7.) Хотелось бы в доме оранжерейку, – да боюсь дозволить себе причуды. – А может и дозволю[48].

На сопутствующем этой записи рисунке Андрея изображены четыре большие комнаты в дополнение к полукруглой «зале, гостиной и всяческой» – комнаты для него самого, его жены, горничных и прихожая. В построенном доме была также бильярдная. Андрей часто упоминает о своем и своей жены «ермитаже»: это слово, по-видимому, было для него синонимом «его собственной» и «жениной» комнат[49]. На плане «своего» эрмитажа Андрей нарисовал два длинных «турецких дивана» с маленькими столиками, каменную печь, стеллаж для трубок, табуреты и стулья, два угла, отделенные ширмами (один для вещей гостей и другой, где гости могли бы переодеться, а также хранились бы книги и бумаги), и указал, что пол должен быть покрашен. По стенам следовало развесить «гравированные картины и портреты знаменитых людей», а по вечерам комнату должны были освещать лампы[50]. В 1850 году, поселившись в новом доме, Андрей нарисовал план своего кабинета, признавшись, что постоянно переставляет там мебель (он отметил на плане те места, где стояли разные предметы обстановки, и те, куда они были переставлены). В комнате были диван и письменный стол, полки для книг и бумаг, двери в бильярдную, альков («впадина») с конторкой для письма на бюро, дверь в коридор, печь, встроенная в общую с коридором стену, которую можно было топить, не входя в комнату, и зеркало[51]. Желание Андрея устроить оранжерею не было подражанием иностранной моде – как сообщалось в военно-статистическом обозрении Владимирской губернии в 1852 году, «так как топливо в губернии вообще дешево, то при каждом, несколько замечательном саде, устроены оранжереи, где растут ананасы, персики, виноград, апельсины, лимоны, зимняя клубника и земляника»[52]. Короче говоря, дом Чихачёвых был удобным и прекрасно отвечал всем потребностям семьи, но не был роскошным.
...................

Comments

она проживает в центре Москвы на Пречистенке

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на то что Чихачёвы проживали в провинции, они не были чужды Москве. В 1825 году Андрей написал за Наталью прошение в Суздальский уездный суд, где указал, что она проживает в центре Москвы на Пречистенке, в приходе святых Афанасия и Кирилла, «в собственном доме»[58] под номером 24. Поскольку Чихачёвы жили в Москве вскоре после свадьбы, возможно, что упомянутый здесь дом принадлежал им и был либо унаследован, либо куплен. В 1836 году они все еще пытались продать свой московский дом и Андрей жаловался Якову, что потенциальная покупательница передумала[59].

Желание семейства продать московский дом, как и убеждения Андрея относительно преимуществ деревенской жизни, составляет разительный контраст с высказанной Андреем в 1831 году мечтой о строительстве дома в Москве, «который я, ежели бы угодно было Богу, выстроил [бы] где-нибудь к концу города. Например в той стороне где Кадетский корпус. 1‐е дело, близко Дворцовый сад. 2, свежее воздух и безопаснее во время болезней. 3, места земли гораздо дешевле и можно оной иметь обширнее»[60]. Вероятно, он размышлял о том, что дом когда-нибудь понадобится (скорее всего, когда дети будут учиться в Москве), и надеялся поселиться на окраине города, что сопряжено с меньшими неудобствами. Чихачёвы и в самом деле жили в Москве недолгое время, в 1842 году, когда дети обучались в школе, а в 1860 году обдумывали, не перебраться ли в столицу окончательно. Их московская подруга Прасковья Мельникова советовала в письме сначала снять квартиру, поскольку квартиры «очень дороги»[61]. Однако в конечном счете эти планы не были воплощены в жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Учитывая, как часто Наталья упоминает «вязание чулок», складывается впечатление, что она полностью обеспечивала ими свою семью. Кружева, которые она плела, украшали ее одежду и наряды ее дочери, а излишки раздавались друзьям. В 1835 году она однажды упомянула о продаже чулок на рынке: «Продал медник в Шуе 3 пары маленьких чулок моей работы за 2 рубля 60 копеек»[324]. Слова «моей работы» использовались редко и касались именно ее рукоделия: они свидетельствуют о чувстве гордости за то, что оно пользовалось спросом. Напротив, когда Наталья писала о менее примечательных делах, она обычно опускала местоимения и использовала пассивный залог с окончанием среднего рода, отмечая просто, что нечто «было сделано» – неважно, кем именно. В других случаях, когда она упоминает, что выполнила работу, которой обычно не занималась, то опять-таки подчеркивает это, говоря: «…фартук сама ей сшила [крестьянской девочке]»[325]. В другом случае она пишет: «…плела кружево, читала книгу, помочила огурцы, писала к барышням Иконниковым». Здесь Наталья использует, что необычно, местоимение первого лица единственного числа в начале предложения и окончание женского рода единственного числа для глагола «помочила», а также включает вымачивание огурцов перед засолкой в список своих более привычных занятий, подчеркивая тем самым, что она своими руками выполнила эту достаточно черновую работу[326]. Сделанный на этом акцент (притом что основной задачей дневника было ведение заметок лишь для себя) показывает, что она в известной степени гордилась выполненной работой и ей было приятно о ней писать. Если же говорить об Англии того времени, то по документам, составлявшимся в случае кражи собственности, оказывается, что оборот «моей работы» (my own work) был привычен и для английских леди. Вещи, изготовленные лично хозяйкой дома, были источником гордости и гарантией независимости: «Даже в среде высшей аристократии женское рукоделие помогало пометить личные вещи и спасти их из ненасытной утробы усадьбы»[327]. Разница между этим примером и случаем Натальи состоит в том, что английские дамы не стали бы продавать свое рукоделие ради выручки. Наталье же было приятно, если плоды ее трудов пользовались на рынке спросом.

Также Наталья временами использовала первое лицо (обычно множественного числа), когда описывала сельскохозяйственные работы, в которых она почти наверняка на самом деле не принимала участия. Однако местоимение следует отметить, поскольку оно указывает на то, что выполнение таких работ имело для нее личный смысл:

Сегодня высеяли льну 1 четверть, и 6 четвериков; а еще будем сеять четверть, но сегодня очень ветрено: картофелю посажены те же полосы, что и прошлого года; но картофелю пошло на оные вдвое. Полагаем потому что крупнее прошлогоднего ‹…› иду досаживать картофель в саду на левой стороне…[328]

[belkafoto.livejournal.com]

Управлению потреблением различных продуктов жителями целой усадьбы и продаже производимых в ней товаров отведено в дневниках Натальи главное место. Разносчики, некоторые из которых регулярно посещали имение, были известны Чихачёвым по именам и приходили в усадьбу практически каждую неделю. И каждый раз Наталья покупала ткань, тесьму, бумагу, свечи, иногда книгу или еще какой-нибудь небольшой предмет повседневной необходимости. Более крупные покупки совершались в ярмарочных городах, чаще всего в Шуе, где Чихачёвы приобретали, например, водку и столовое вино[341]. В сложном деле заведования материальной жизнью имения Наталья и ее дневник играли ключевую роль: она записывала не только каждую потраченную, полученную, одолженную или взятую взаймы копейку, но также отмечала характер и место совершения каждой покупки, цену и качество каждого товара. Делая записи о некоторых сделках в дневнике, она оставляла на странице свободное место, чтобы позднее указать количество купленного или цену (иногда она забывала дополнить запись). Равным образом она часто добавляла к записям примечания, которые все без исключения были посвящены счетам, работе или погоде (последняя была важна при планировании сельскохозяйственных работ); обычно примечание помещалось в случайном на вид месте основной части записи, хотя, вероятно, оно соответствовало хронологии дня, например в ее записи за 2 марта 1835 года:

После обеда приехал брат и четверо барышень Черепановых и брат их Порфирий Н. Пили кофей, и подавали варенье. Начата голова сахару. Уехали барышни к <нрзб> в 5-м часу; и брат пил чай, и Черепанов, и уехали в 7-м часу[342].

[belkafoto.livejournal.com]

В этом случае пометка о начатой голове сахара, события, по-видимому, никак не связанного с визитом барышень Черепановых, показывает, что, хотя визит в сознании Натальи, записывавшей события дня, стоял на первом месте, чуть позже, перечитывая запись, она аккуратно отметила связанный с этим визитом расход сахара.

В любом серьезном вопросе, связанном с отношениями с крепостными, Андрей оставался высшей инстанцией, но именно в обязанности Натальи входила повседневная раздача большинства указаний и прием отчетов. Она регулярно посещала поля, мельницу или амбары, чтобы наблюдать за работой и посовещаться с работниками. То, что это было в первую очередь ее обязанностью, ясно из описания в ее дневнике случая, когда Андрей занял ее место, поскольку она была слишком больна, чтобы отдать распоряжения самостоятельно: «…всю ночь дурно себя чувствовала; колотье в животе; а утром на молотьбу не ходила; а ходил Андрей Иванович»[343]. Она также принимала оброчные платежи крепостных, протестовала, когда те запаздывали, и договаривалась о новых сроках, если крестьянин не мог заплатить (например: «От нырковского старосты получено оброку за 1836 года, остальную половину 105 р. 11 коп. монетой, а следовало ассигнациями»[344] и «Бабы принесли нитки 129 таликов; и осталось 7 еще за ними»)[345]. В противоположность Андрею, занимавшемуся разрешением проблем в случае серьезных волнений крепостных, ежедневное общение Натальи с крепостными было неформальным и основанным на постоянных переговорах об обязанностях и обязательствах.

Короче говоря, сфера ответственности Натальи включала в себя все работы, выполнявшиеся исключительно внутри границ имений Чихачёвых, и все эти работы – от заведования кладовой до плетения кружев и учета ржи – считались «женской работой», то есть долгом «матери семейства», или хозяйки. Записи о выполненной работе (каковые представляют собой дневники Натальи) рисуют далеко не полный портрет автора, но их можно поместить в определенный контекст, сравнив с формальной учетной книгой, которую она вела до первого дневника (в 1831–1834 годах), шестистраничным дневником, относящимся ко времени поездки в Москву в 1842 году (в тот момент Наталья находилась вдали от дома и своих обязанностей), и, что важнее всего, с записями в «почтовых сношениях», единственной достаточно значительной по объему частью ее сохранившегося письменного наследия, предназначенной для чужих глаз. Помимо сопоставления с другими бумагами самой Натальи, написанное ею можно поместить в контекст записей ее мужа, брата и сына.

[belkafoto.livejournal.com]

Эти пространные личные записи Андрея и Натальи дают представление о различиях в их характерах и стиле мышления. Можно предположить, что, даже если они не сами выбрали присущие им роли и занятия и даже если им не посчастливилось сразу же в них вжиться, тем не менее за долгие годы совместной жизни именно эти роли сформировали их как личности. Записи Андрея рисуют портрет человека, одаренного богатым воображением, многословного, игривого и нетерпеливого, если что-нибудь отвлекало его от жизни в мире идей и мечтаний. Его лексикон был весьма эксцентричным: он обожал использовать синонимы (часто нанизывая один за другим три или четыре подряд), варваризмы и неологизмы, колоритные прозвища. Наталья, напротив, была педантичной и суховатой (хотя и способной время от времени отпустить слегка смущенную шутку о своем непрактичном муже); во всех своих занятиях аккуратной и тревожилась как о своем о физическом и материальном комфорте, так и о комфорте тех людей, что от нее зависели[364]. Ее словарь был утилитарным, синтаксис – безыскусным. Даже ее почерк был скромным, тогда как ее муж часто заполнял по полстраницы затейливыми завитушками. Наталья выражала свою привязанность, заботясь о материальном удобстве человека, и воздерживалась от панегириков и уверений, которые ее муж радостно расточал, выражая свою любовь.

Наталья с большим удовольствием занималась расчетами и практической деятельностью, тогда как Андрей признавал, что ему недостает компетентности в практических делах: например, в дневниковой записи, сделанной в 1831 году, он сокрушается, что неправильно вел судебные дела об уплате долгов, сделанных его старшим братом, расточавшим свою собственность, в результате чего наследство Андрея оказалось обременено серьезными долгами: «Ну кто же виноват что имение расстроено, запутано – в опеке? ‹…› Тяжебное дело научило меня знать, что значит тяжба и как уметь ее избегать. ‹…› Тяжба мне открыла глаза на все: что такое люди и что такое я сам. Она раскрыла мой характер, самого меня ужасающий»[365]. Иными словами, Андрей винил себя в том, что не вполне справился с, вероятно, самой важной практической задачей в своей жизни. Хотя он неплохо решал другие вопросы – служил смотрителем во время эпидемии холеры, вел другие судебные дела и разбирался с непокорными крепостными, – в своих записях он тем не менее изображал себя человеком, неспособным к управлению имением, которым занималась жена (таким образом, похоже, оправдывая то, что он помогает ей только в самых исключительных случаях)[366]. По-видимому, Андрей считал судебные тяжбы всего лишь практическим делом, поскольку они предполагали взаимодействие с безличной бюрократией, к которой он не испытывал уважения. Задачи, которые он выполнял, будучи смотрителем во время эпидемии и возглавляя свой деревенский мир во времена кризиса, можно было рассматривать скорее как родительские (и патерналистские), чем как «практические», а потому они входили в обычный круг его обязанностей. Неизвестно, возмущалась ли Наталья тем, что ее муж погружен в мир идей, тогда как она взвалила на себя так много практической ответственности. Однажды она написала брату: «Каков же мой Анд. Ив., хочет пуститься перебить Булгарина [его любимого писателя] каковы же наши: но пускай он пишет». Это замечание может отражать ее (неохотное?) принятие его призвания – «пусть пишет», хотя оно могло появиться всего лишь в результате уверенности, что муж прочтет ее записку[367].

[belkafoto.livejournal.com]

Во всем письменном наследии Андрея найдется лишь пара прямых жалоб на Наталью: в первом из сохранившихся дневников, который он вел в 1830–1831 годах и который начинается единственным написанным не совсем грамотно по-французски предложением (к этому языку Андрей прибегал, чтобы зашифровать рискованные замечания): «Il me sera ce jour d’un trés mauvais souvenir dans toute ma vie: Car j’ai été tellement irriteé par ma femme que je ne savais pas où je suis et ce que je di[sais]» («Этот день на всю жизнь останется плохим воспоминанием: поскольку я так разозлился на свою жену, что не знал, где я есть и что говорю»). Немного позднее он писал по-русски: «День ужасный во всем превосходящий 19 Генваря, чрез 18 дней времени ужасное повторение доводящее меня до сумасшествия!!! – День, который убил меня – который бы я желал истребить из моей памяти»[368]. Андрей не упоминает причину своего крайнего «раздражения», хотя следует отметить, что после этой пары записей новых вспышек не последовало: по крайней мере, письменных свидетельств этого не осталось.

[belkafoto.livejournal.com]

Невозможно сказать, насколько типичными были содержание дневников Натальи и их стиль: сохранилось слишком мало дневников малоизвестных женщин, чтобы можно было выяснить, насколько часто они велись. К тому же весьма вероятно, что содержание дневников, отражавших повседневное ведение домашнего хозяйства, современникам и потомкам могло казаться малозначительным, а потому они сохранились гораздо хуже, чем записи иного рода. Уникальность дневников Натальи не только в том, что она их вела, но и в том, что они уцелели до наших дней, ведь другие женщины в том же положении либо ничего не записывали, либо если они и вели записи, то они не сохранились. Очевидная причина сохранности дневников Натальи состоит в том, что они были частью куда более объемного семейного архива; ее бумаги могли уцелеть лишь потому, что дополняли написанное Андреем, а Андрей в свое время был известным человеком в округе. Но почему она вообще вела эти дневники? В предисловии к дневнику американки Анны Квинси за 1833 год Беверли Уилсон Палмер выделяет несколько мотивов, побуждавших некоторых женщин в первые десятилетия XIX века браться за перо. Отметив, что подобные записи «отражают ограниченный мир, в котором жило [большинство женщин]», Палмер перечисляет возможные мотивы: от простой регистрации ежедневных событий, важных и незначительных, до записей, ведшихся лишь в особых обстоятельствах (например, во время путешествия), или для интроспекции, чтобы разобраться в собственных чувствах[377]. Дневник Анны Квинси начинается с писем к ее сестре, написанных в период разлуки, а затем продолжается сам по себе, хотя записи велись лишь на протяжении одного года. Дневник Натальи не объясняется ни одной из этих причин. Хотя другие женщины той эпохи и вели хозяйственные книги или заполняли специальные дамские ежедневники, записи Натальи кажутся необычными для того времени и для женщины ее положения из‐за того, сколько места в них отводилось работе, и только ей[378]. Из опубликованных женских дневников больше всего записи Натальи напоминают те, что в начале XIX века вела акушерка из американского штата Мэн Марта Баллард (еще одна женщина-профессионал, опередившая свое время). Однако важно отметить, что социальный статус Натальи был гораздо выше: Марта Баллард была свободной белой женщиной, но помимо этого не обладала каким-либо особенно элитарным или привилегированным положением[379].

[belkafoto.livejournal.com]

Дневник Натальи кажется еще более необычным по сравнению с известными дневниками и письмами русских женщин. Наталья писала не для того, чтобы оправдать поступки, нарушившие установленные в обществе порядки, как это делали Екатерина Великая, ее наперсница Екатерина Дашкова (первая женщина, возглавившая российскую Академию наук) или Надежда Дурова (дочь военного, переодевшаяся мужчиной, чтобы сражаться с Наполеоном), поскольку Наталья таких рискованных решений не принимала и ее дневник не предназначался для публики[380]. Она писала не для того, чтобы кому-то посмертно отомстить, как, по-видимому, сделала Анна Лабзина в своих воспоминаниях о браке с жестоким человеком, репутация которого при жизни была безупречной. Наталья и близко не была так недовольна своей жизненной ролью или браком[381]. Она также взялась за перо не для того, чтобы изложить собственные идеи: писательство не было ее призванием, как у Каролины Павловой, Елены Ган, Евдокии Растопчиной и других писательниц той эпохи. Она писала и не потому, что располагала обширным досугом и великолепным образованием и ее побуждали к этому литературно одаренные знакомые, как это произошло с такими аристократками, как сестры Елагины, Елизавета Ушакова, Зинаида Волконская, Анна Керн и Анна Оленина.

Так почему же Наталья стала вести дневник? Одной из причин могло быть влияние других членов семьи, хотя знаменательно, что все остальные дневники велись мальчиками или мужчинами. Поскольку Наталья, вероятно, сначала рассматривает свой первый дневник как расширенную, более подробную версию счетной книги, которую вела до того, складывается впечатление, что она начала писать из прагматических соображений[382]. Прежде всего, она использует дневники для того, чтобы фиксировать (и иметь возможность отслеживать) головокружительное множество разнообразных финансовых операций и хозяйственных занятий; однако она также решает включить в них точные записи о приезде и отъезде членов семьи и гостей (хотя редко упоминает, чем занимались и о чем говорили во время этих визитов). Она пишет о своих детях (хотя редко и скупо описывает их занятия). Она ежедневно фиксирует состояние своего шаткого здоровья: вероятно, отсюда аккуратные пометки о том, когда она встала с постели и когда отужинала; она также отмечает, когда молилась, когда читала, и временами – что именно читала (реже, понравилось ли ей произведение, и никогда – что она думает о прочитанном). Невозможно знать, считала ли она, что другие члены семьи прочитают ее дневники (как они читали другие семейные документы). В любом случае родные Натальи подтвердили ценность этих записей, сохранив их. Для них «дневные записки» были зримым свидетельством ее достижений.

Третий том дневников Натальи резко обрывается после ряда необычных записей, сделанных в октябре 1837 года: она пишет, что чуть не сошла с ума от горя, когда Андрей объявил, что Алексей должен ехать учиться в Москву. Поэтому можно предположить, что записи оборвались не случайно, а в переломный момент в жизни Натальи. Существенная перемена в ее поведении кажется тем более вероятной, что через восемь месяцев, в июне 1838 года, в семье умер второй (насколько известно) ребенок, дочь Натальи Варвара.

затухают оборванными предложениями

[belkafoto.livejournal.com]

Вдобавок к другим бедам на протяжении 1830‐х годов здоровье Натальи становилось все хуже, а работа по хозяйству могла казаться ей уже не столь важной после того, как дети покинули гнездо, – ведь смысл ее, по всей видимости, состоял прежде всего в обеспечении материального благополучия семьи. В конце 1830‐х годов Чихачёвы расплатились с долгами, а поэтому их финансовое положение должно было стать значительно лучше, чем когда-либо ранее. Это тоже могло привести к тому, что Наталья стала вкладывать в свою работу, а с ней и в ведение дневника меньше сил и времени, поскольку ее личное руководство уже не было столь важным и необходимым. Последняя запись в последнем дневнике Натальи, сделанная 12 октября 1837 года, звучит так:

Встали в 9 часов. Я всю ночь не спала, очень мне захворалось; день сегодня теплый и всю шел дождь. Овса выдано 1 четверть. Бабы намяли льну 4 керби [вязанки] 9 складников итого 21 кербь 7 складников[383].

Из этой записи непонятно, почему она оказалась последней. Таким образом, осенью 1837 года, вместо того чтобы через несколько месяцев возобновить дневниковые записи, как она сделала годом ранее, Наталья вовсе перестала вести записи о делах имения в дневниковой форме. Позднее, в 1842 году, когда они с мужем на шесть месяцев приехали к детям в Москву, а затем всей семьей совершили паломничество к киевским монастырям, она опять взялась за перо, но лишь на один месяц, январь. В последней записи этого дневника тоже нет ничего особенного. Андрей же продолжает регулярно вести свой параллельный дневник и в этот период, и следующие пять лет. То, что Наталья снова начала вести дневник, будучи в Москве и вдали от своей работы в имении, означает, возможно, что она начала признавать ценность записей не только о работе, но и о своей жизни. Однако от привычек (и издавна определенных ролей) сложно избавиться – этот дневник, как и предшествующие, немногословен, деловит и в основном содержит записи о покупках и имена гостей. В то время она часто болела и почти не покидала дома, в то время как ее муж почти каждый день ездил по городу, посещал заведения, в которых учились их дети, ходил по магазинам, выполнял поручения, осматривал достопримечательности и посещал церковные службы. В предисловии к дневнику Анны Квинси Лорел Тэтчер Ульрих замечает, что «со всеми нереализованными сюжетами, тупиками и путаницей повседневной жизни» дневники «чаще… под конец затухают оборванными предложениями на оставшейся незаполненной странице»[384]. Скорее всего, у Натальи была не одна причина бросить дневник. Однако очевидно, что она начала его вести в первую очередь в качестве рабочих записей (и свидетельства ценности своей работы), а ее работа после 1838 года либо переменилась, либо стала для нее не столь важна.

[belkafoto.livejournal.com]

Если где-то в записях Натальи и ощущается недовольство, то лишь когда она время от времени сетует на свою социальную изоляцию. Она бывала разочарована, когда из‐за погоды или состояния дорог прекращались визиты, и однажды пылко жаловалась на то, что деревенская жизнь скучна: «…а у нас нового ничего нет, ни птичка ни человечик ; не проезжают и не пролетают, живем в самом глухом месте»[386]. Когда Андрей отсутствовал, она признавалась, что скучает по нему: «Анд. Ив. с Алешенькой уехали во Владимир ‹…› и нам теперь скучненько, с нетерпением ожидаем их приезда»[387]. Наталья высоко ценила светскую жизнь и больше, чем ее муж, страдала, когда подчас не могла в ней участвовать. Андрей никогда не жаловался на изоляцию, а, напротив, заполняя страницы восхвалениями сельской жизни, писал, что «дворянство нашей местности ‹…› необыкновенно дружно между собой и ‹…› представляет из себя массу одной домашней семьи без всякой натянутости» и что «неделя прошедшей масленицы была вся разобрана. Как только пробьет 12 часов – лошади готовы. – Едем к одному, завтра к другому ‹…› суббота масленицы ‹…› проведена мною весьма приятно между добрыми нашими соседями»[388]. Андрей больше времени проводил навещая соседей, путешествовал, а не жил в такой изоляции, в какой находилась его жена. Но это различие в значительной степени определялось разницей в восприятии: дневниковые записи ясно показывают, что оба регулярно разъезжали с визитами, подчас посещая больше двух домов за один день[389].

Во время унылой февральской недели в 1835 году Наталья спрашивает своего брата Якова в «почтовых сношениях»: «Как ты себя чувствуешь, милый братец? Хорошо ли спал» – и, не поставив вопросительного знака, жалуется: «…а мне такие страшные сны виделись, что не приведи Господи». Повлияли ли на ее настроение кошмары или это одиночество заставило ее грустить, но дальше она пишет: «Гостей сей час проводили, и что-то скучно». С многословными излияниями нежности, которые были у нее в обычае, Наталья заключает: «…я тебя мысленно, мой милый, целую»[390].

[belkafoto.livejournal.com]

С практической целью мир молодых Чихачёвых ограничивался кругом друзей, родственников и соседей: как и большинство молодых провинциальных помещиков, Алексей и Александра в конце концов нашли супругов неподалеку[412]. Оба связали себя с семьями, фамилии которых за десятилетия до того появились в записях их родителей: Алексей – с кланом Бошняков из Ярославской губернии, а Александра – с семейством Рогозиных (или Рагозиных), некоторые члены которого дружили с Чихачёвыми. Хотя записей о приведших к свадьбам ухаживаниях в дневниках нет, в одной из последних заметок в дневнике, который Алексей вел в Вильно, он пишет, что доволен партией, сделанной его сестрой («Был обрадован весьма письмецом от Папеньки и Маменьки, в котором пишут, что сестра Саша помолвлена за Василья Иваныча Рагозина»), и можно предположить, что оба брака были одобрены родителями, несмотря даже на то что первенец Александры появился на свет меньше чем через девять месяцев после свадьбы[413].

[belkafoto.livejournal.com]

Светское общение должно было утешать и подбадривать любого сельского жителя. Но жалобы Натальи на изоляцию и воодушевление, с которым она относилась к визитам, свидетельствуют, что из‐за вынужденного (в связи с работой в имении) домоседства она часто страдала от одиночества и скуки. В то же время светская жизнь этого провинциального мирка представляется вполне оживленной и разнообразной – по меньшей мере более оживленной и разнообразной, чем позволяют предположить русские романы середины и конца XIX века. Местное общество собиралось по самым разнообразным поводам: от увеселений крепостных и деревенских праздников до свадеб с сотнями гостей, импровизированных пикников и полуделовых визитов местных чиновников, врачей, купцов и иных разночинцев. Хотя, согласно составленному в 1852 году Военным министерством статистическому обозрению Владимирской губернии, местные землевладельцы имели счастье проживать недалеко от Москвы, что позволяло им «оставлять на зиму свои деревни или переезжать» в столицу, где жизнь была «разнообразнее, веселее и нисколько не дороже жизни во Владимире», на деле Чихачёвы и их друзья обычно довольствовались зимами в деревне[421].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1836 году литературный критик Виссарион Белинский воображал провинциальную помещичью семью, читающую номер «Библиотеки для чтения»:

Представьте себе семейство степного помещика, семейство, читающее все, что ему попадется, с обложки до обложки ‹…› Дочка читает стихи гг. Ершова, Гогниева, Струговщикова и повести гг. Загоскина, Ушакова, Панаева, Калашникова и Масальского; сынок, как член нового поколения, читает стихи г. Тимофеева и повести Барона Брамбеуса; батюшка читает статьи о двухпольной и трехпольной системе, о разных способах удобрения земли, а матушка о новом способе лечить чахотку и красить нитки[509].

Воображение Белинского отражает предрассудки городских интеллектуалов, вероятно заимствованные на Западе, поскольку люди вроде Белинского зачастую знали европейскую литературу лучше, чем реалии русской провинции[510]. Чихачёвы не отвечают этим предрассудкам, а у читателя их записок складывается образ более многомерный и сложный, чем порожденный воображением Белинского. Разнообразные роли, которые они играли во всех сферах деятельности (включая досуг, веру, благотворительность и светскую жизнь) – как и их роли в трудовой жизни, – определялись для Чихачёвых гендерными представлениями, в которых распределение обязанностей часто было прямо противоположным тому, чего требовали западноевропейские образцы. Те же самые закономерности прослеживаются, когда сталкиваешься с печальной стороной жизни Чихачёвых: с их переживаниями, связанными с болезнями и утратами.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 6
Болезнь, горе и смерть

Первая запись в первом дневнике Натальи (от 1 января 1835 года) касается ее болезни и передает ее состояние физического недомогания. В записи отражено, что основной помехой в хозяйственных делах Натальи было вовсе не чувство стеснения или социальные запреты, связанные с ее ролью жены, матери и управительницы, а физическая неспособность выполнять тяжелые повседневные обязанности:

Встали в 7 часов, я очень чувствовала большую боль в груди, и стрельба в ухе – брат и дядюшка приехали обедать. Получила письмо от Веры Никифоровны <нрзб> из Ярославля; и гостинцев детям конфет и шиколаду . Вечером я сбрела с постели, но все нездорова очень. Выдано на хлебы 1½ [пуда]. Вечером брат уехал[511].

В «почтовых сношениях» и своих дневниках Наталья часто жалуется на болезнь и иногда вовсе не находит в себе сил писать, предоставляя Андрею объяснять, что ей нездоровится. Наталья упоминает о состоянии своего здоровья почти ежедневно, пускай лишь для того, чтобы сказать, что чувствует себя лучше, чем обычно («слава Богу»). Чаще всего Андрей и Яков упоминают Наталью в «почтовых сношениях», чтобы справиться о ее здоровье и сообщить о нем (ведь, чувствуй она себя хорошо, написала бы сама).

Возможно, Наталья, как и многие другие недооцененные женщины, жаловалась на здоровье, чтобы привлечь к себе внимание и добиться сочувствия, но стоит отметить, что в записках ее жалобы встречались не чаще, чем жалобы ее брата или Тимофея Крылова (именно последнего Андрей дразнил ипохондриком, в шутку сравнивая его с мистером Вудхаузом из романа «Эмма» Джейн Остин)[512], и при этом жалобы Натальи были не такими горестными, как сетования ее брата или Крылова. Скорее всего, Наталья действительно страдала от нескольких хронических заболеваний.

[belkafoto.livejournal.com]

Она жалуется на регулярные мигрени, их также отмечает Андрей («У меня баба целый день валяется и с постели не встает: мигрень, говорит»)[513]. Она упоминает боли в спине, в ухе, ноге и пишет, что в целом неважно себя чувствует. Она часто не спит из‐за сильного кашля или «спазмов» и иногда не может подняться на следующий день: то ли от усталости, то ли из‐за того, что боль мешает двигаться («…сегодня во весь день не вставала бедняжка с постели: боли нигде никакой нет, только слабость очень велика»)[514]. Иногда, не поднимаясь с постели, она тем не менее находит в себе силы записать все о работе или поручениях, исполнявшихся в тот день в имении.

Здоровье Натальи всегда было для ее мужа и брата предметом беспокойства. Когда в 1831 году Наталья вернулась из поездки в Москву, Андрей волновался, что в отъезде ее здоровье ухудшилось: «Ах, как похудела моя путешественница! Ах, как она хрипит. Ах! Как она кашляет»[515]. Каждая болезнь Натальи обсуждалась подробнее, чем недуги любого другого человека (хотя здоровье всегда оставалось популярной темой для бесед). Один такой болезненный период нашел отражение в «почтовых сношениях»: записи Андрея и Якова сменяют друг друга до тех пор, пока Наталья не делает запись о своем выздоровлении. Начал эту переписку Андрей, сообщивший Якову, что «наше намерение ехать к Иконниковым не состоялось; захворала Н. И. У нее болит голова и грудь»[516]. Обеспокоенный Яков отвечает: «Крайне сожалею, что сестра нездорова; – а я был ждал, ждал». И шутливо добавляет: «Прошу уведомить, как здоровье сестры, чем сам занят и умывался ли сего дня?»[517] Андрей пишет, что, хотя болезнь Натальи и продолжается («Наталья Иван. во весь день не вставала с постели»), это не мешает ей принимать участие во всех повседневных занятиях, включая прием гостей («Мы ожидаем сегодня посещение Губачевских жителей [Иконниковых]»)[518] и работу по делам имения («Наташа занимается подробнейшим рассмотрением финансовых издержек за весь минувший год, по окончании чего довольно любопытный итог разделенный на классы будет препровожден и к тебе»)[519]. Наконец, написала и Наталья, поблагодарив брата за то, что он переживал за нее, и продолжая жаловаться на то, что плохо себя чувствует: «Я после вчерашнего путешествия чувствую себя не очень хорошо, думаю и от погоды также голова, и спина очень болит, а глаза более всего». Она также переживает, что упустила возможность навестить друзей: «…все так очень хочется после обеда съездить к Иконниковым; они очень, очень просили»[520].

[belkafoto.livejournal.com]

В середине XIX века с темой болезни была тесно связана тема смерти, часто следовавшая за ней по пятам. Два ребенка Натальи (Анна в 1821 и Варвара в 1838 году) присоединились к веренице умерших родственников. Помимо родителей Натальи, скончавшихся в первые годы ее замужества, в 1825 году она потеряла двух старших братьев, утонувших во время поездки на лодке, а в 1845 году умер Яков. С его смертью Наталья потеряла последнего брата, а Андрей – лучшего друга. Эта потеря оказалась еще трагичнее из‐за шокирующих и жутких обстоятельств. 26 мая Яков случайно рукавом халата смахнул с письменного стола зажженную трубку. Она упала на разложенные рядом на диване более чем 3 фунта пороха, из которого он «вздумал сам делать ‹…› пушечные заряды для своего увеселения» – и прогремел взрыв. Слуги потушили пожар прежде, чем он распространится по дому, но Яков был сильно «обожжен и изуродован» и, после невообразимых мучений, скончался в девять утра следующего дня. Андрея и Наталью позвал крепостной «Илья Кирилов», но они не успели вовремя добраться из Дорожаево в Берёзовик и привезти доктора, чтобы помочь страдальцу и попрощаться с ним[593].

Еще печальнее было оттого, что Яков погиб именно тогда, когда они с Чихачёвыми восстанавливали отношения после серьезной размолвки, которая наверняка принесла немало горя обоим. Обстоятельства ссоры неясны, но она произошла где-то между августом 1838 года, когда Алексей, как обычно, навестил дядюшку[594], утром того дня, когда взорвался порох: тогда Андрей записал, что получил от Якова обычное «поздравительное письмо»[595]. Упоминание о ссоре сохранилось лишь в паре писем шурину, переписанных Андреем в «дневник-параллель». В этих письмах Андрей берет на себя ответственность за размолвку, ссылаясь на свою «гордость» и «самолюбие», но просит Якова «не смешить людей» и восстановить их дружбу: «…протяни руку к моей, и сожмем их как можно крепче». Андрей сообщает, что собирается писать такие письма до тех пор, пока Яков не ответит. Переписанные в дневник письма датируются 15 и 22 апреля (вероятно, 1842 года, когда Чихачёвы навещали своих детей в Москве, то есть через три месяца после окончания последнего дневника Натальи)[596]. Андрей отмечает, что написал своему зятю еще одно письмо за несколько недель до его смерти, и это (вместе с «поздравительным письмом» Якова, полученным в утро его гибели) указывает на то, что они снова начали переписываться по меньшей мере в мае 1845 года, а может быть, и много раньше[597]. Хотя в первых двух умоляющих письмах Андрей вспоминает покойных родителей и братьев Чернавина, чтобы побудить того восстановить отношения, примечательно, что он не упоминает Наталью, родную сестру Якова, или ее мнение о ссоре. Несомненно, она больше всех страдала от размолвки между мужем и любимым братом[598].

Через три года после ужасной смерти Якова, отправляя сына на военную службу в Западный край и Польшу в то время, когда там могли в любой момент начаться боевые действия, Наталья должна была чувствовать нечто большее, чем обычное волнение[599]. Но прежде чем Чихачёвы смогли обрадоваться его благополучному возвращению, их сразил еще один удар: из‐за осложнений после родов они потеряли дочь Александру, которой было двадцать один год. Подробности ее болезни неизвестны, но, поскольку она вышла замуж в 1848 году, а умерла в августе 1850 года после рождения (30 июля) третьего сына, очевидно, что ее беременности следовали друг за другом слишком быстро[600].

[belkafoto.livejournal.com]

Почти через двадцать лет, когда Андрей переживал величайшее из выпавших на его долю испытаний – смерть Александры, его первой реакцией был порыв покинуть светский мир, посвятив себя вере, в надежде, что потеря обретет какой-то смысл. Его друзья и соседи понимали такое желание, но умоляли его не делать этого ради еще живых родных. Александр Купреянов, член семьи генерала Павла Купреянова, покровительствовавшего Алексею во время службы в армии, в ноябре 1850 года написал Андрею письмо. В начале он выражает соболезнования и уважение к «утешительны[м] благочестивы[м] и душеспасительны[м]… упражнения[м] и занятия[м]» Андрея, но затем тон его меняется и он высказывает осторожное сомнение в решении Андрея принять постриг: «Но чтобы вы навсегда обрекли и посвятили себя уединению – на сие не умею и не смею дать вам моего совета. – И сие потому, что вы еще имеете в мире святые и непременные обязанности и можете быть весьма на пользу как почтенной вашей супруге так и любезному сыну вашему». Напомнив своему адресату, что земные обязанности того могут быть не менее «святыми», чем непосредственное решение посвятить жизнь Богу, Куприянов завершает письмо на первый взгляд беспристрастным увещеванием оставить решение в руках Господа. Однако вновь намекает на благополучие семьи Андрея, чтобы подчеркнуть мнение самого Купреянова: «Да благоволит Господь устроить все с вами ко спасению души вашей и к благосостоянию семейства вашего». В последних строках Купреянов опять говорит о том, как семья Андрея нуждается в муже и отце, а тот – в своей семье: «Да исполнится Св. воля Господня и да устроит Господь судьбу милого вашего сына на радость и утешение ваше»[608].

Письмо, которое Андрей получил от друга и соседа Михаила Култашева, касалось того же, и его автор особенно подчеркивал, что у Андрея есть обязанности перед супругой (будучи соседом, Култашев мог лично наблюдать, как Наталья переживает смерть дочери и затворничество мужа в монастыре). Култашев выговаривает Андрею, заявляя, что Бог не желает столь неумеренного горя: «Сердечно желаю, и молю Бога, чтобы новый год навел вас на мысль: „что все от Бога, – и сетовать, печалиться и терзаться – значит роптать“». Не смягчая выражений, он прямо говорит Андрею: «…вы сделались эгоистом». Он бранит друга за то, что тот в час величайшей нужды оставил Наталью: «Радость делили вы пополам с подругой вашей; – зачем же, в дни испытаний, вы покидаете ее; тогда как теперь и нужна для этой слабой женщины – вся ваша твердость, мужество и сила воли». Култашев сочувствует попытке Андрея отыскать утешение, но твердо убежден, что Андрей неправильно понял волю Бога и повинуется вместо того своему собственному желанию:

Помолясь усердно Богу, уединитесь на минуту, для того только чтоб разрешить вопрос, сделанный вами самому себе; имеете ли вы право, будучи женатым, – уединяться, и добросовестно ли поступаете Вы оставляя дарованную Богом вам подругу и мать детей ваших, – без утешения и без подкрепления ее словом Божием? – подумайте хорошенько, – и не сходите с пути, указанного вам Всевышним[609].

Култашев преуспел там, где увещевания Купреянова не возымели действия: после шестинедельного затворничества в суздальском монастыре Андрей вернулся домой (повествуя об этих событиях, он писал, что его заставили передумать мольбы жены и сына)[610]. С тех пор Андрей посвятил свои силы религиозной благотворительности, но больше никогда не уходил из семьи.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 7
Домашняя жизнь и материнство

В 1883 году внук Андрея и Натальи Костя начал свой дневник с предостережения: «Милые барышни! Прошу Вас не читать этого дневника, так как можете встретить тут вещи, которые знать и читать вам не подобает как существам нежным и стыдливым»[615]. В словах Кости немедленно опознается лаконичная формулировка классической для XIX века мифологемы домашней жизни (domesticity), согласно которой дом принадлежал к сфере женской деятельности, а светская жизнь – мужской. Считая нежность и скромность женскими добродетелями, а женщин – существами исключительно целомудренными, Костя просил своих читательниц сохранить невинность, избегая отраженного в его дневнике порочного мира мужчин. Несколько ранее (хотя точно и неизвестно, когда именно) Андрей написал на форзаце одной из своих записных книжек: «Дети! Дети! / Живите дружно, / Родительницу почитайте»[616]. Смысл этого сообщения не так очевиден, его тяжелее классифицировать или до конца понять. Почему в своем обращении к внукам он говорит именно о родителе женского пола (родительнице)? Он мог написать это после смерти жены и, значит, в каком-то смысле в ее память. Жена могла бы написать так же о родителе мужского пола, если бы пережила его, но представить себе, что слова Кости обращены к читателю-мужчине, невозможно. Однако есть что-то патриархальное в приказе детям почитать мать – приказ все равно отдает отец, из чего следует, что авторитета одной матери могло оказаться недостаточно для того, чтобы добиться «почтения».

поразительно краткий список

[belkafoto.livejournal.com]

В очень личной записи, сделанной на отдельном листе бумаги вскоре после смерти Натальи в 1866 году, Андрей составил поразительно краткий список воспоминаний о жене, в браке с которой он прожил сорок шесть лет. Он озаглавил его «Сколько воспоминаний о незабвенной моей голубушке – старушке старушке радельнице моей»:

– Как тяжек для нее был отъезд сынка за границу

– как рассматривала в стеклышко картинки в его письмах из Мариенбада

– Кроили и шили для церкви, разбирала галуны, крестики и звезды на ризы.

– Отправкой и возвращ. из Шуи Антонина – Глазыриной лекарства с доверием

– всяким распоряжением с Антоном – блины по родителям

– летом ягодами, яблоками грибами

– именинниками. – на почту любила посылать кусочки сахару раздавала

– ребятишек оделяла разными сластями[633].

В этих воспоминаниях Андрей связывает память о Наталье с домом, представляя ее труды в имении, любовь к детям и заботы о других единым целым. Хотя этот список, возможно, реалистично, хотя и избирательно отражает то, чем Наталья и в самом деле занималась, он совершенно не похож на тот образ, который возникает на страницах ее дневников. В первых двух (а может, и трех) пунктах Андрей подчеркивает ее любовь к сыну, дальше упоминает благотворительность в пользу церкви и вспоминает ее участие в процессе приготовления пищи, а не в решении финансовых вопросов. Даже в этой записи Наталья проявляет любовь и заботу об окружающих, в первую очередь обеспечивая им материальный комфорт, а не демонстрируя чувства или участвуя в процессе воспитания.

когда говорить становится слишком неловко

[belkafoto.livejournal.com]

По своему содержанию дневники Андрея настолько отличаются от записок Натальи, что на первый взгляд они могут показаться «современными» дневниками, которые историки литературы описывают как вдумчивые, личные, исследовательские по духу и представляющие собой отражение авторского самосознания[700]. Об относящихся к концу XVIII века детальных дневниках Андрея Болотова писали, что они содержат «невольное саморазоблачение, анализ, который прерывается, когда говорить становится слишком неловко»[701]. В этом смысле дневники Андрея Чихачёва – это не пример «современного» дневника. Андрей в своих размышлениях не испытывает никакой неловкости. Он постоянно пишет об идеях, собственных и чужих, но его рассуждения свободны от рефлексии или анализа. Мысли изливаются многоводным потоком: сначала они касаются в основном воспитания его детей, но в конечном счете превращаются в мечты о будущем местного общества и России. Андрей ограничивает сферу применения своих сил развитием идей, ведением переписки и воспитанием детей, но на деле и муж и жена писали очень похоже и со сходными целями: оба составляли отчеты о сделанной работе, одновременно оставляя свидетельство ее ценности[702]. В обоих случаях скорее создавался самообраз, нежели шел процесс интроспекции.

Поскольку никаких записей Александры не сохранилось, и она была еще слишком мала для уроков в годы, когда Андрей почти ежедневно делал записи в «почтовых сношениях» и своем первом дневнике, идеи Андрея о воспитании неизбежно вращаются вокруг Алексея. Сохранилось три дневника Алексея.