В советском городке

[arbeka]

В советском городке Коврове

https://flibusta.is/b/633344/read

Кэтрин Пикеринг Антонова
Господа Чихачёвы
Мир поместного дворянства в николаевской России
Предисловие

В 1970‐х годах в малоизвестном советском городе Коврове рабочий завода и сын бывшего бойца Красной армии Олег Чихачёв получил звание «Почетный ветеран труда».


Олег был ничем не примечательным советским гражданином, но всего два поколения назад его семья владела несколькими дворянскими имениями. Его отец Анатолий, сын дворянина, в начале 1920‐х годов, по окончании Гражданской войны, уволился из Красной армии и стал учителем математики. Тетя Олега, Елена, помогла превратить принадлежавший семье особняк в деревенскую школу и до замужества преподавала в ней. Новая советская власть ассимилировала множество бывших дворян, включая семью Олега. Среди них были как те, чьи семьи оказались недостаточно состоятельны или влиятельны, чтобы эмигрировать после революции 1917 года, так и те, кто избежал недоброжелательного внимания большевиков или мстительности местных крестьян, а также те, кто не был достаточно полезным, чтобы новый режим активно мог использовать его в качестве «буржуазного специалиста»[2].

В бурные годы революции и Гражданской войны значительная доля общенационального и местного исторического наследия России была уничтожена, но к середине 1920‐х годов краеведческое движение вступило в новый период расцвета: возможно, это была реакция на недавнюю потерю столь значимой части традиции[3]. В 1925 году собрание документов Чихачёва было передано вновь учрежденному Государственному историческому архиву Ивановской области. Несколько книг, принадлежавших ранее давно покойному предку Чихачёва, перешли в собственность Шуйского краеведческого музея. Сегодня эти документы представляют собой, насколько нам известно, наиболее обширный и подробный архив помещичьей семьи, хранящийся в российской провинции.

Отец Анатолия и Елены, Константин Алексеевич Чихачёв, умер в начале 1918 года, так и не узнав о большевистской революции. В молодости, в 1880‐х годах, Константин вел дневник, подражая своему почтенному и любимому деду Андрею Ивановичу Чихачёву. Андрей Иванович, благодаря опубликованным им статьям и активной благотворительности, уже к моменту рождения внука Константина стал легендарной личностью местного масштаба. Среди его начинаний было основание первой в губернии бесплатной публичной библиотеки (переданные в 1920‐х годах в Шуйский музей книги были единственным, что от этой библиотеки осталось). Но, как было известно Константину, содержание личных записей Андрея, его жены Натальи и их сына Алексея (отца Константина) было не менее удивительным, нежели благотворительные поступки Андрея.

Comments

догнали

[belkafoto.livejournal.com]

Переданное в Ивановский архив собрание документов состоит из сотен страниц частных записей Андрея, Натальи и Алексея с 1830 по 1866 год, а также отдельных документов, датированных 1820‐ми и 1870‐ми годами. Все собрание дает возможность представить исключительно подробную картину провинциальной помещичьей жизни середины XIX века. Даже в Соединенных Штатах Америки или Западной Европе, где, в отличие от России, собрания исторических документов не были разорены революцией и не подвергались жестокой цензуре, подобный семейный архив той эпохи был бы примечательной находкой.

Я провела девять месяцев

[belkafoto.livejournal.com]

К достопримечательному архиву Чихачёвых почти никто не прикасался со времени его передачи в 1925 году и до середины 1990‐х, когда несколько местных историков обнаружили его и начали публиковать статьи об Андрее Ивановиче и его сочинениях[4]. Несколько лет спустя американский историк Сьюзан Смит-Питер во время поисков сведений о провинциальных членах Московского общества сельского хозяйства наткнулась на архив. Она написала статьи об основании Андреем Ивановичем публичной библиотеки и других фактах его участия в жизни местного гражданского общества[5]. Именно Сьюзан Смит-Питер в ответ на вопрос, можно ли отыскать в провинции дневники женщин-дворянок, рассказала мне об архиве Чихачёвых и, в частности, о входящих в него дневниках Натальи Чихачёвой.

Я искала записи провинциальных помещиц, не принадлежавших к немногочисленным богатым и прекрасно образованным семействам, из которых в те времена, как правило, выходили писатели (и которые для управления своим имуществом обычно нанимали посторонних лиц). Я хотела понять историю семей, которые не формировали, а «потребляли» культурные образы своей эпохи. К сожалению, известно, что записи, оставленные неизвестной женщиной, практически не имеют шансов сохраниться в архиве. Однако архив Чихачёвых содержит несколько обстоятельных дневников помещицы Натальи Ивановны Чихачёвой, о которой прежде никто никогда не слышал (тот факт, что муж Натальи Чихачёвой оказался сам по себе интересным человеком, оставившим большое число рукописей, – чистая случайность). Я провела девять месяцев в читальном зале Ивановского архива, изучив практически каждое слово в документах из фонда семьи Чихачёвых и переписав значительную часть прочитанного от руки (поскольку иные способы копирования более чем нескольких страниц были в то время запрещены)[6]. Как результат моей исследовательской работы была написана эта книга.

роды

[belkafoto.livejournal.com]

6

Я так и не смогла получить два дела из фонда Чихачёвых, поскольку они находились на реставрации на протяжении всего периода моей работы в архиве. Оба, судя по всему, содержали малосущественные юридические документы, подобные тем, с которыми мне довелось ознакомиться.

в это время ее муж

[belkafoto.livejournal.com]

Введение

В российской провинции в середине XIX века одна женщина по имени Наталья Ивановна Чихачёва посвящала большую часть своего времени управлению несколькими поместьями, где трудилось несколько сотен крепостных крестьян. Она вникала в мельчайшие детали своего обширного хозяйства, а в это время ее муж Андрей Иванович уделял все свое внимание воспитанию двоих детей. Подобное распределение обязанностей поражает современного читателя, ибо кажется странным для России той эпохи, но Чихачёвы – как и их соседи и друзья – не видели здесь ничего необычного. На самом деле многие их современники распределяли семейные обязанности сходным образом.

Жизнь семьи Чихачёвых, на первый взгляд, противоречит принципам идеологии домашней жизни, в частности представлению, будто женщины должны сидеть дома, ухаживая за детьми, пока мужчины трудятся вне родного дома. Рассмотрение понятия «domesticity» (единого мнения о русском аналоге термина, относящегося к «сфере домашней жизни», в историографии пока нет) отсылает к хорошо известной дискуссии о теории «разделенных сфер» и о том, каким должно быть поведение идеальной женщины. Предполагалось, что идеальная женщина скромна и приятна в общении, ее энергия направлена на то, чтобы быть «ангелом дома», благоустраивать семейное гнездо и лелеять своих детей. Эта риторика начала возникать в западноевропейской художественной и дидактической литературе в первой половине XIX века – по мере того, как индустриализация все решительнее вела мужчин среднего класса от управления семейным делом (которое в доиндустриальные времена зачастую осуществлялось из дома и с помощью хозяйки дома) к работе в конторах, на промышленных предприятиях и в правительственных учреждениях. Дискуссия о «сфере домашней жизни» (domesticity) являлась – и даже сегодня является, хотя и в меньшей степени – весьма влиятельной. Но она была и остается всего лишь дискуссией, и в меньшей степени реальностью.

замужние женщины в России

[belkafoto.livejournal.com]

Для понимания гендерных отношений внутри помещичьих семейств XIX века крайне важной является книга Мишель Ламарш Маррезе о собственности российских дворянок[10]. Глубокое исследование юридических документов и мемуаров позволило Маррезе установить, что, в отличие от многих стран Западной Европы, где вступающие в брак женщины юридически лишались прав на собственность, замужние женщины в России не только по закону обладали этими правами, но и активно ими пользовались, зачастую распоряжаясь своими владениями независимо от мужа, а иногда – даже управляя собственностью мужа наряду со своей собственной. Эти женщины представляли себя и свои интересы в суде и, случалось, успешно вели тяжбы с целью защитить свою собственность от мужей-расточителей. Кроме того, проведенное Маррезе исследование мемуаров показало, что в XVIII и начале XIX века многие россияне писали о владевших собственностью женщинах как о совершенно обычном явлении, об их праве на собственность как о чем-то неоспоримом, а о них самих – как о прекрасных управительницах (любопытно, однако, что в художественных произведениях эти женщины часто описывались в гораздо менее лестных выражениях). Маррезе утверждает, что такое положение дел оказалось возможным из‐за того, что русские помещики рассматривали управление имением как логичное продолжение занятий домашним хозяйством.

[belkafoto.livejournal.com]

Но, несмотря на то что дворяне больше не были обязаны служить, предполагалось, что все же они будут это делать. Если земельные владения не приносили помещику достаточного дохода для поддержания желаемого положения, то служба становилась необходимостью. К XIX веку многие землевладельцы служили несколько лет, а затем выходили в отставку и поселялись в своих усадьбах. Государственная служба требовала, чтобы дворяне подолгу жили вдали от своих имений и семьи, и в таких случаях управление поместьями автоматически ложилось на плечи их жен (другими возможными вариантами решения этой проблемы были наем высокооплачиваемого профессионального управляющего, наделение одного из родственников полномочиями поверенного или возложение этой ответственности на крепостного старосту)[16].

[belkafoto.livejournal.com]

Вышедший в отставку после нескольких лет государственной службы и не имеющий связей или капитала для участия в политической или коммерческой деятельности, Андрей Чихачёв полагал, что ему предназначено быть духовно-нравственным воспитателем: эта роль представлялась ему «публичной» в том смысле, что выводила его (мысленно и символически) за пределы его имений. Однако кому-то все же было нужно заниматься жизненно важным делом повседневного управления усадьбой. Это стало задачей Натальи. С точки зрения Андрея, роль хозяйки была «частной» (обязанности исполнялись «в доме»); таким образом, в его представлении «домом» были многочисленные имения с несколькими деревнями крепостных (такая точка зрения была характерна для провинциальных помещиков в XVIII–XIX веках)[20].

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей писал о деревенских жителях как о членах своей семьи, что было весьма распространено в середине XIX века; однако его записи позволяют увидеть подлинную жизнь: для Чихачёвых деревня и в самом деле была частью семьи в почти всех возможных аспектах. Наталья растила своих детей, заботясь в первую очередь об их материальном благополучии, но также понимала она и свои обязанности в отношении крепостных. А поскольку Андрей являлся нравственным наставником своих детей, то он считал, что играет ту же роль в жизни принадлежавших ему крепостных. По крайней мере, с точки зрения владельцев, во главе деревенской «семьи» стояли они, то есть родители, затем шли их дети и другие зависимые лица, причем последняя категория состояла из множества разрядов: от привилегированных нянюшек до наемных учителей, представителей духовенства, домашней прислуги и занятых на полевых работах крестьян. Каждый в различной (подчас весьма различной) степени зависел от всех остальных.

среднепоместные дворяне (то есть имевшие от 101 до 500 душ

[belkafoto.livejournal.com]

Чихачёвы, их соседи и друзья относились к прослойке так называемых среднепоместных дворян, в то время как существующая на данный момент историческая литература о крепостном праве и русском дворянстве, и в особенности появляющиеся время от времени детальные микроисторические исследования отдельных имений, основана почти исключительно на документах богатейших аристократических семейств, в особенности Гагариных и Шереметевых, у которых имелись большие конторы с управляющими и письмоводителями. Их указания, отчеты и переписка хранятся в легкодоступных архивах Москвы и Петербурга[21]. Однако, даже если взять в расчет всех помещиков, считавшихся богатыми, то есть владевших более чем 500 крепостных, их наберется не более 3,4 % от всех «душевладельцев». Их жизнь и хозяйство сильно отличались от мира Чихачёвых. Согласно 8-й ревизии, к 1836 году среднепоместные дворяне (то есть имевшие от 101 до 500 душ) составляли около 13 % помещиков и владели примерно третьей частью всех крепостных крестьян, в то время как более 80 % владельцев крепостных относились к мелкопоместным (или даже беспоместным) дворянам[22].

[belkafoto.livejournal.com]

С точки зрения общеевропейской модели развития элит в XIX веке не приходится удивляться консервативности мировоззрения привилегированного, но не особенно богатого землевладельческого класса: их благосостояние было основано на поддержании status quo. Кроме того, судя по той же модели, на протяжении всего XIX столетия влияние привилегированных классов и групп среднего достатка должно было постоянно увеличиваться. Однако в России консервативно настроенное среднепоместное дворянство никогда не оказывало существенного давления на правительство или общественное мнение, и, когда мы читаем историческую литературу, создается впечатление, что оно практически сошло со сцены через некоторое время после освобождения крепостных в 1861 году, постепенно слившись с другими группами населения. Многие из них вошли в число людей свободных профессий, которых в конце XIX века становилось все больше; другие обеднели и, несмотря на свой более высокий с правовой точки зрения статус, жили приблизительно так же, как горожане или даже крестьяне[23]. Главной заслугой провинциального дворянства перед русской культурой стало то, что его жизнь послужила материалом для комических зарисовок Николая Гоголя, Антона Чехова и других писателей[24].

[belkafoto.livejournal.com]

Однако историки все чаще задумываются о том, что кажущееся отсутствие средне– и мелкопоместного дворянства в исследованиях, посвященных Российской империи, требует объяснения. Почему эта часть дворянства не превратилась во влиятельную консервативную опору трона, почему не стала противовесом для крайних позиций – радикального социализма интеллигенции и безоглядного материализма и гедонизма аристократической элиты – или не попыталась смягчить их?[25]

[belkafoto.livejournal.com]

Общественный порядок, по его мнению, был подобен пирамиде: вершиной ее были хозяева имения, исполняющие роли отца и матери в отношении деревни, выступающей в качестве семьи, а основанием пирамиды был народ, который представлялся как семейство, составленное из совокупности деревень. Поэтому, когда в 1861 году освобождение крепостных изменило порядок жизни в деревне, крах потерпели и представления Андрея о государственности. Если идеи о порядке и природе, разделявшиеся теми, кто не испытывал желания ставить под вопрос status quo, могут дать представление о «консервативном хребте» России, то этот консерватизм был подорван самим же правительством, освободившим крепостных на таких условиях, которые все чаще приводили сыновей провинциальных среднепоместных дворян к потере имений и подталкивали их к занятию наемным трудом. «Важность хозяйки в доме» (слова Андрея) состояла в том, что, управляя имением, жена и мать была вершиной перевернутой пирамиды, служившей основой упорядоченного мировоззрения провинциального дворянства. С освобождением крепостных крестьян и существенным изменением традиционной роли матери потерпело крах и это мировоззрение.

[belkafoto.livejournal.com]

В первые годы брака Андрей и Наталья пережили немало испытаний. Они прошли через тяжелый судебный процесс по введению Андрея в права наследства после смерти его брата-мота. Они потеряли своего первого ребенка – дочь Анну, умершую в младенчестве в 1821 году. В следующем году умер отец Натальи. В 1823 году они временно переехали в Москву, чтобы продолжить судебные тяжбы о наследстве Андрея, в том числе теперь и отдельное дело о собственности его тетушки[28]. В 1824 году Андрей писал, что они имели счастье лично видеть императора Александра I во Владимире, что предполагает, что к этому времени они уже вернулись домой. В декабре 1825 года, после смерти императора Александра I, группа военных подняла восстание с целью защитить порядок престолонаследия и добиться введения конституции. В том же году, в начале сентября, Чихачёвы радовались рождению Алексея, первого из их выживших детей. Несколькими месяцами ранее, в апреле, утонули при катании на лодке два старших брата Натальи, Александр и Павлин (по иронии судьбы, ранее, до выхода в отставку, они служили в императорском флоте). Три года спустя, в январе 1828 года, умерла мать Натальи Александра Николаевна. Единственным оставшимся во Владимирской губернии членом семьи Натальи был загадочный человек по имени Тимофей Иванович Крылов, которого Чихачёвы и Яков Чернавин называли «дядюшкой», хотя непонятно, кем именно он им приходился. Возможно, он был вторым мужем Александры Николаевны и, следовательно, отчимом Натальи. Как бы то ни было, до самой смерти (в конце 1830‐х или начале 1840‐х годов) он считался членом семьи[29]. Под конец первых десяти лет брака – 26 октября 1829 года – у Натальи и Андрея родился второй ребенок, также доживший до взрослого возраста, дочь Александра, а сами Чихачёвы вступили во второй этап совместной жизни, оставив за спиной семейные невзгоды 1820‐х годов.

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей и Наталья вместе владели приблизительно 240–350 «душами» мужского пола, которые юридически были почти поровну поделены между мужем и женою[44]. Эти крепостные жили в деревнях Владимирской губернии, а также в нескольких отдельных деревнях Ярославской и Симбирской губерний.

[belkafoto.livejournal.com]

Судя по его поэтажному плану, у здания был главный фасад с колоннами и балкон с видом на реку на противоположной стороне. На первом этаже располагались столовая, кабинет, бильярдная, бальный зал, спальня и гостиная, а также чуланы, комнаты прислуги, большой коридор и вестибюль. На втором этаже находились две неотапливаемые комнаты и коридор без окон.

Это описание показывает, что дом Чернавиных был сопоставим по размерам с домом, который Андрей и Наталья в конце концов построили в Дорожаево. Оба дома, вне всякого сомнения, в два или три раза превосходили размерами самый большой крестьянский дом в деревне, но их никак нельзя было назвать большими зданиями. Тем не менее там было все необходимое для комфортной деревенской жизни. В годы, предшествовавшие началу постройки дома, Андрей записал некоторые свои планы в книжке с «почтовыми сношениями», которую вел для своего зятя Якова, и сопроводил их набросками. Рядом с планом первого этажа (где должен был располагаться полукруглый зал, ставший в построенном доме вестибюлем) он перечислил свои требования:

Ежели я доживу до возможности выстроить в Дорожаеве дом, то 1.) чтоб непременно каменный, железом крытый. Это для потомства, которое потому Дорожаевым дорожить должно, что оно какому-то моему предку Всемилостивейше ‹…› жаловано. 2.) Дом этот должен быть сколь возможно уютен, чтобы не было чувствительного недостатку поместить на ночлег человек пяток гостей; – и чтобы не возбудить излишнею величиною суэтного в потомках желания к роскоши, несоразмерности. 3.) Не забыть о буфете, как сие случилось в Бордуках. 4.) Ретирадные для обоих полов места теплые. 5.) Свод прочный для хранения бумаг. 6.) Так расположить, что ежели какому детике из потомков покажется тесно, то чтобы местоположение не затрудняло его в пристройке. 7.) Хотелось бы в доме оранжерейку, – да боюсь дозволить себе причуды. – А может и дозволю[48].

[belkafoto.livejournal.com]

Желание Андрея устроить оранжерею не было подражанием иностранной моде – как сообщалось в военно-статистическом обозрении Владимирской губернии в 1852 году, «так как топливо в губернии вообще дешево, то при каждом, несколько замечательном саде, устроены оранжереи, где растут ананасы, персики, виноград, апельсины, лимоны, зимняя клубника и земляника»[52]. Короче говоря, дом Чихачёвых был удобным и прекрасно отвечал всем потребностям семьи, но не был роскошным.

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо удивительно подробного описания планировки, из статьи «О комнатном воздухе», опубликованной Андреем в 1845 году в «Земледельческой газете», мы даже знаем кое-что об атмосфере внутри дома Чихачёвых. Андрей объяснял, что он сам и его семья годами страдали из‐за спертого, нечистого воздуха, пытаясь решить проблему с помощью ладана или ароматических смесей (попурри) до тех пор, пока с ними не стала жить немецкая гувернантка их дочери. К их изумлению, немка открывала все окна своей комнаты для проветривания каждый день, даже зимой. Однако вскоре, как описал Андрей, Чихачёвы поняли, что благотворное влияние, произведенное свежим воздухом на самочувствие членов семьи, а также приятность пребывания внутри дома, безусловно, стоили таких решительных мер, и переняли немецкую привычку (однако всегда запираясь во время проветривания в другой, теплой комнате)[53].

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на то что Чихачёвы проживали в провинции, они не были чужды Москве. В 1825 году Андрей написал за Наталью прошение в Суздальский уездный суд, где указал, что она проживает в центре Москвы на Пречистенке, в приходе святых Афанасия и Кирилла, «в собственном доме»[58] под номером 24. Поскольку Чихачёвы жили в Москве вскоре после свадьбы, возможно, что упомянутый здесь дом принадлежал им и был либо унаследован, либо куплен. В 1836 году они все еще пытались продать свой московский дом и Андрей жаловался Якову, что потенциальная покупательница передумала[59].

Желание семейства продать московский дом, как и убеждения Андрея относительно преимуществ деревенской жизни, составляет разительный контраст с высказанной Андреем в 1831 году мечтой о строительстве дома в Москве, «который я, ежели бы угодно было Богу, выстроил [бы] где-нибудь к концу города. Например в той стороне где Кадетский корпус. 1‐е дело, близко Дворцовый сад. 2, свежее воздух и безопаснее во время болезней. 3, места земли гораздо дешевле и можно оной иметь обширнее»[60]. Вероятно, он размышлял о том, что дом когда-нибудь понадобится (скорее всего, когда дети будут учиться в Москве), и надеялся поселиться на окраине города, что сопряжено с меньшими неудобствами. Чихачёвы и в самом деле жили в Москве недолгое время, в 1842 году, когда дети обучались в школе, а в 1860 году обдумывали, не перебраться ли в столицу окончательно. Их московская подруга Прасковья Мельникова советовала в письме сначала снять квартиру, поскольку квартиры «очень дороги»[61]. Однако в конечном счете эти планы не были воплощены в жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Несколькими днями позднее Андрей поздравил себя с новой забавой и пророчески предсказал, сколь интересны эти бумаги могут оказаться для потомков:

Право я молодец на выдумки!!! – Вить вот сии исписанные тетради и для нас будут очень любопытны; – а для детей наших??? – а для внучат??? а для правнучат??? – в 1934 году каждый лист шуточного нашего почтового сношения оценится в несколько рублевиков… Как обогатится потомство наше??? Чернавины и Чихачовы будут миллионеры!!![67]

Можно предположить, что Андрей не догадывался о том, сколь верным окажется его предсказание, хотя оно не исполнилось в указанный им срок и пока еще никого не озолотило. В любом случае чуть более года спустя Андрей заявил, что вовсе не хочет, чтобы его запомнили ради него самого, сказав: «Мне бы хотелось жить в памяти позднейшего потомства? А для чего? Мягче ли будет от того лежать костями в земле? Или и тогда еще можно будет слышать отзывы людей?»[68]

[belkafoto.livejournal.com]

Николаевская Россия так никогда до конца и не оправилась от последствий беспокойного начала правления. При предшественнике Николая, Александре I, империя пережила вражеское вторжение, из которого вышла торжествующей победительницей Наполеона и, безусловно, великой европейской державой. Хотя во внутренней политике Александру не удалось выполнить обещания своей молодости и реформировать самодержавие (что стало основным мотивом для действий декабристов), в глазах общества он остался практически безупречным, «благословенным» императором, по образу которого был изваян ангел на вершине Александровской колонны на Дворцовой площади – монумента, названного в честь царя и воздвигнутого в память победы над Наполеоном.

Николай, напротив, казался человеком суровым и холодным. Его особенно презирали интеллектуалы, испытывавшие отвращение к усиленным в его правление цензурным ограничениям. При консервативном министре финансов Егоре Канкрине торговля и промышленность России развивались недостаточно интенсивно, что породило ощущение отставания от западноевропейских стран, где набирала скорость промышленная революция. Хотя Николай признавал необходимость развития российского образования, в особенности в области технических наук, а также создал целую плеяду хорошо образованных юристов, чиновников и ученых, прогресс в области образования сопровождался удушающей цензурой и полицейским надзором. По иронии судьбы университеты стали печально знаменитым «рассадником» тайных «кружков» самообразования студентов, становившихся все более восприимчивыми к идеям, которые власти находили бунтарскими.

Сложившийся при Николае status quo выразился в лозунге «Православие, самодержавие, народность», получившем известность как доктрина «официальной народности» и обозначившем три столпа, на которых покоилось здание Империи. Она подразумевала русскоцентричную природу «православия и народности», ставших фундаментом империи, которая издавна была многонациональной и жители которой исповедовали различные религии, а также тот факт, что самодержавный строй обеспечивался военным могуществом и достаточно жестким режимом управления. На протяжении большей части царствования Николаю I удавалось избегать участия в крупных международных конфликтах, но, жестоко подавив Польское восстание в 1830–1831 годах (его сын и наследник последовал его примеру, точно так же отреагировав на следующее Польское восстание 1861–1863 годов), он приобрел врагов по всей Европе. Поляки желали либеральных реформ и независимости; те участники восстания, которые пережили его и эмигрировали на Запад (по большей части молодые дворяне, идеалисты и романтики), рассказывали в английских и французских салонах о жестокости русской армии. Частью того же процесса, что вызвал польские восстания, была так называемая «весна народов» 1848 года, когда националисты и либералы попытались свергнуть абсолютистские монархии в Европе, но в конечном счете потерпели поражение. Восстания были подавлены, а старый порядок восстановлен, но после произошедшего монархи не могли не чувствовать, что троны под ними зашатались.

Несмотря на то что кризис 1848 года так и не привел к большим потрясениям в России, оснований для беспокойства у русского царя было больше, чем у многих других правителей. Во-первых, Николай I обладал гораздо большей властью, нежели любой другой европейский монарх, и к тому же имел репутацию деспота. Во-вторых, Российская империя была последним государством в Европе, где использовался рабский труд.

[belkafoto.livejournal.com]

В то время, когда Николай I правил государством, опираясь в значительной степени на идеи крепостничества, мысль о том, что неограниченная монархия и подневольный труд не имеют нравственных оснований, распространялась в России и странах Запада. Тем не менее Николай в принципе не отрицал необходимости отмены крепостного права и других преобразований, но при этом до самой своей смерти не считал возможным начать реформу, решительно подавляя инакомыслие. В конце жизни Николая, когда Крымская война (1853–1856) продемонстрировала очевидное бессилие и отсталость императорской армии и флота, его правление воспринималось как обман, скрывающий слабость и некомпетентность под прикрытием шовинизма. Его наследник, Александр II, был вынужден негласно это признать и провести Великие реформы 1860‐х годов, принесшие с собой освобождение крепостных, реорганизацию судебной системы с введением судов присяжных и другие прогрессивные перемены.

Обладавший прекрасными связями друг Андрея Чихачёва Александр Меркулов, служивший в Инспекторском департаменте Военного министерства, накануне двадцать пятой годовщины правления Николая I писал, что «это для каждого Русского великий праздник ‹…› Сколькими событиями ознаменовано это царствование: сколько сделано преобразований, особенно по военной части – можно сказать камень на камне не остался; сколько замечательных сооружений: Исакиевский собор близок к окончанию; постоянный мост через Неву – чудо искусства – откроется 20 сего ноября; железная дорога [между Петербургом и Москвой] будет кончена к ноябрю 1851 года; сколько везде построено казенных зданий, то всего не перечтешь; история верно поставит это царствование наряду с царствованием Петра I и Екатерины II»[79]. Мнение Меркулова прямо противоположно оценке правления Николая историками: отнюдь не сравнивая Николая с Петром и Екатериной, они отмечают неспособность проведения необходимых социальных и политических реформ, катастрофически низкий уровень экономических инвестиций, в особенности в строительство железных дорог, а также полный провал его дипломатической деятельности. Так по-разному воспринимают одни и те же события высокопоставленный, но особенно ничем не выдающийся консервативный чиновник и те представители российской культурной элиты, которые сформировали существующий до сих пор историографический дискурс.

[belkafoto.livejournal.com]

Что же касается Чихачёвых, то они испытывали лишь непоколебимое восхищение самодержавием и всей императорской семьей и рассматривали события общественной жизни 1830‐х, 1840‐х и 1850‐х годов совершенно в ином свете, нежели интеллектуалы Петербурга или Москвы (или Парижа, или Лондона, или Варшавы). В их записях середины или конца 1820‐х годов нет ни одного упоминания восстания декабристов, но, учитывая почтительность, которую они проявляли при любых упоминаниях императорской семьи, известия о восстании должны были бы вызвать у них ужас и замешательство. Молодые аристократы, вовлеченные в восстание, были для такой скромной семьи, как Чихачёвы, фигурами весьма абстрактными. В сравнении с провинциальным образом жизни наших героев жизнь наследников самых богатых российских семейств представлялась космополитичной, что в глазах Андрея было равнозначно невоздержанности и разложению.

[belkafoto.livejournal.com]

Во времена, когда горстка таких русских интеллектуалов, как Александр Герцен, эмигрировала, возмущаясь невозможностью обнародовать свои идеи на родине, провинциальные читатели впервые получили доступ к новостям, художественной литературе, справочникам и модным тенденциям. То, что весь этот материал подвергался жесткой цензуре, вероятно, мало волновало людей, родители которых до той поры никогда не имели такого количества источников информации и чьи ценности и представления о мире по большей части и так были в согласии с николаевской теорией официальной народности.

Таким образом, Чихачёвы, их родные, знакомые и слуги были оторваны от центральных политических событий той эпохи, до сих пор составляющих основу российского историографического нарратива. Но в последние десятилетия специалисты стремятся осветить совершенно новые аспекты жизни российского общества, рассматривая новые или слабо изученные стороны. Детальное изучение дневников и переписки Чихачёвых предоставляют нам уникальную возможность заглянуть в мир провинциального поместного дворянства накануне отмены крепостного права.

[belkafoto.livejournal.com]

В дворянской родословной книге Чихачёвы числятся среди тех нетитулованных благородных семейств, которые могут проследить свой род до XVI века[81]. Изданный накануне революции «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона сообщает, что предком Чихачёвых был некий Даниил Чихачёв (или Чихачов), живший в конце XV – начале XVI века; он владел землями в Псковской и Воронежской губерниях и упомянут в шестой части «Дворянской родословной книги», а значит, принадлежал к древнему и благородному московскому дворянству. Упомянутый Даниил Чихачёв положил начало трем ветвям семейства: одна осталась в Пскове и Воронеже, вторая в начале XVI века оказалась во Владимирской губернии, а третья в конце концов проявилась в Ярославской и Вологодской губерниях. Есть свидетельства о том, что один из потомков Даниила был воеводой при Иване Грозном (по-видимому, у Андрея не было предков более высокого звания)[82].

На фамильном древе, нарисованном Андреем на одной из страниц книги «почтовых сношений», прослежена генеалогия семи поколений – до Ивана Чихачёва, жившего в конце XVI века. То, что пять предшествующих Андрею поколений (вплоть до Матвея Чихачёва, жившего в конце XVII века и владевшего землей в Пусторжевском уезде) отражены на этом рисунке верно, подтверждается данными метрических книг и военными документами. Матвей, вероятно, был сыном Степана Ивановича Чихачёва, «убитого литовцами под Друцею» в 1633 году и похороненного в Печерском монастыре под Псковом. По сведениям Фролова, Матвей унаследовал свое имение от бездетного дядюшки Луки – брата Степана Ивановича[83]. Сын Матвея Степан, следующий в роду, в официальных документах уже фигурирует как помещик Суздальского уезда Владимирской губернии – одного из тех уездов, где впоследствии унаследует собственность Андрей. У этого Степана Матвеевича было три брата; двое также владели землей в Суздальском уезде, а третий был офицером среднего ранга. Один из сыновей Степана Матвеевича, Андрей Степанович, родившийся в правление Петра Великого, а умерший вскоре после восшествия на престол Екатерины Великой, был первым Чихачёвым, о котором известно, что он жил в усадьбе Дорожаево; это был прадедушка Андрея[84]. Когда Андрей писал, что его новый каменный дом предназначен «для потомства», он подчеркивал, что ценность Дорожаево отчасти состоит в его истории: имение было пожаловано царем, передавалось от отца к сыну, и каждое поколение питало надежды содействовать его улучшению[85]. Чихачёвым, получившим Дорожаево от царя, мог быть тот же самый Андрей Степанович. Об этом человеке больше почти ничего не известно, но о его сыне, деде Андрея Михаиле Андреевиче, сохранились более подробные сведения.

Михаил Андреевич родился в 1729 году и умер где-то в самом конце XVIII столетия, незадолго до рождения в 1798 году внука Андрея. Он был сержантом Невского пехотного полка и вышел в отставку в возрасте двадцати трех лет, владел землями в Суздальском и Владимирском уездах. Михаил был женат на Анне Афанасьевне, урожденной Аксаковой, дочери Афанасия Гавриловича Аксакова (благодаря чему оказался в отдаленном родстве с семейством знаменитых славянофилов). Первым ребенком Михаила Андреевича и Анны Афанасьевны была дочь Елизавета, а следующим (и единственным дожившим до взрослого возраста сыном) – отец Андрея Иван Михайлович, родившийся в 1768 году. Следом родилась вторая дочь, Екатерина.

[belkafoto.livejournal.com]

Позднее Андрей жаловался, что он плохо образован, но на самом деле образование, полученное им в частном московском пансионе, было по тем временам весьма впечатляющим для человека его времени и его социального статуса. Как сын офицера-преображенца Андрей должен был иметь неплохие шансы служить в том же полку, но во всех престижных полках русской армии даже в мирное время существовал сверхкомплект молодых дворян в звании юнкера, то есть кандидата на офицерское звание, которым нужно было выдержать конкуренцию друг с другом, заслужить одобрение офицеров полка и часто довольно долго (до нескольких лет) ждать открытия офицерской вакансии. В 1813 году, когда Андрей начинал службу, в гвардейских полках тем более не было недостатка в дворянах, желающих участвовать в подходившей к концу войны с Наполеоном, несмотря на колоссальные потери русской армии. Судя по всему, Андрей воспользовался преимуществами своего основательного образования. Так как от поступавших на службу дворян требовалась некоторая академическая подготовка, в 1808 году был учрежден так называемый Дворянский полк. Это престижное военно-учебное заведение предназначалось для молодых людей, у которых общеобразовательная подготовка уже была, так что им требовался лишь ускоренный курс непосредственно военных наук, после чего выпускникам быстро присваивался офицерский чин[90]. К тому времени, когда офицерское звание было присвоено Андрею, война с Наполеоном завершилась; во время «Ста дней» он был ненадолго приписан к понтонной роте и выступил с ней на запад, но дошел лишь до Польши[91]. Поэтому «военная служба» Андрея по большей части состояла в преподавании в том же учебном заведении, которое он сам окончил. В 1818 году он вышел в отставку в скромном звании подпоручика и вернулся в унаследованное им двумя годами ранее имение Дорожаево. Его готовность стать преподавателем и его нежелание оставаться в рядах послевоенной армии, где в тот момент господствовала «парадомания» и где офицеры большую часть времени были заняты строевой подготовкой и полировкой пуговиц на мундирах (что, в частности, привело к возмущению в Семеновском полку в 1820 году), свидетельствуют о том, что Андрей рано распознал свое призвание как участие в воспитании и образовании.

[belkafoto.livejournal.com]

Наталья Чернавина родилась 26 августа 1799 года и выросла в селе Берёзовик, родовом имении Чернавиных. Не сохранилось документальных сведений о ее образовании, но сопоставление почерка и синтаксиса позволяет предположить, что она получила какое-то формальное светское образование, по меньшей мере сопоставимое с тем, которым могла похвастаться ее мать, Александра Николаевна, урожденная Бутурлина. Отец Натальи, Иван Яковлевич, был капитаном второго ранга во флоте (что соответствовало званию подполковника армии) и кавалером ордена Святого Владимира четвертой степени. Таким образом, происхождение Натальи весьма сходно с происхождением ее супруга: оба рода были достаточно древними, но – к началу XIX века – также сравнительно скромными.

Обладавшие подтвержденными документами об их благородном происхождении, гербом и землями, дарованными их предкам царем, Чихачёвы считали, что принадлежат к привилегированному обществу. В то же время они признавали, что исключены из светского столичного общества богатейших аристократов империи. Чихачёвы мало участвовали в жизни своего сословия и событиях большого мира, лежавшего за границами их владений. Но по меньшей мере в тех особых обстоятельствах, когда надо было устроить детей в школу, позаботиться о заключении ими браков или выхлопотать сыну место в армии, Чихачёвы бывали вынуждены воспользоваться своими связями и просить покровительства других дворян. Однако, когда речь не шла о решении таких жизненно важных задач, они практически не поддерживали отношений с более знатными дворянами, проживавшими в столицах и состоявшими на службе. Хотя в силу своего юридического статуса Чихачёвы имели право владеть землей и крепостными, в повседневной жизни главным образом их дворянская идентичность проявлялась во включенности в систему социальных связей внутри скромного круга, в который входило в основном провинциальное поместное дворянство.

Это провинциальное общество существовало за счет многообразных дружеских отношений, родственных связей, услуг, кредита и торговли, в которые, что немаловажно, были вовлечены не только помещики, но и чиновники, купцы, мелкие промышленники, врачи, студенты, учителя, священники и те обедневшие дворяне, которые не владели ни землей, ни крепостными. Хотя не-дворяне при общении с помещиками вели себя почтительно и имели с ними дело по большей части ради решения практических вопросов, связанных с торговлей, религией или бюрократией, такие отношения также были частью социальной жизни замкнутого губернского мирка, и помещики имели общие с представителями других свободных сословий губернии интересы, потребности и тревоги.

превышало 900 тысяч человек

[belkafoto.livejournal.com]

Все дворяне, вне зависимости от их класса в Табели о рангах, обладали одинаковым юридическим статусом, за исключением различий между потомственным и личным дворянством. Их общее число в середине XIX века превышало 900 тысяч человек, или «приблизительно на каждые восемнадцать человек в империи приходился один дворянин»[93]. Эта неоднородная категория подразделялась в соответствии с достатком, образом жизни и социальным и карьерным статусом на 1) высшую аристократию; 2) провинциальных дворян-землевладельцев; 3) чиновников и офицеров, не имевших значительной собственности, чей уровень достатка не соответствовал их привилегированному официальному статусу. Вторая группа, в которую входили Чихачёвы, в XIX веке росла, и в российской историографии ее зачастую более правильно описывают как поместное дворянство: этот термин отражает тот важный факт, что своим образом жизни и доходами они были обязаны своим земельным владениям – имениям, которые в XIX веке уже не требовали от владельцев обязательной службы государству. Слово «поместье» к тому времени использовалось почти исключительно как исторический термин, хотя их владельцев по-прежнему называли «помещик» или, собирательно, «поместное дворянство», а их крепостных – «помещичьи крестьяне»[94].

Во Владимирской губернии в 1852 году проживало 5104 дворянина, что составляло лишь 0,004 % всего населения губернии, численность которого превышала миллион человек. Эта группа почти поровну делилась на потомственных и личных дворян, но в это число входили и дети личных дворян (которые сами дворянами не считались). Из 2610 потомственных дворян губернии лишь 320 имели право голоса на дворянских выборах (это право зависело от послужного списка и находившейся во владении дворянина собственности). Согласно справочнику XIX века, откуда заимствованы эти сведения, больше половины наследственных дворян Владимирской губернии владели имениями, «только в здешней губернии находящимися», и имели там «свои усадьбы». Большинство этих землевладельцев выходило в отставку со службы, «поселялось в своих поместьях и занималось сельским хозяйством»[95].

Помимо родственников и соседей, проживавших в непосредственной близости от Дорожаево, Чихачёвы благодаря переписке поддерживали связи с большим количеством дальних родственников и старых друзей, живших на значительном расстоянии. Наряду с укреплением семейных и дружеских связей, такие сношения помогали рассчитывать на большее количество покровителей, что оказывалось необходимым, когда речь шла об упрочении социального и финансового положения (благодаря службе и браку), получении помощи при несчастных случаях и успешном осуществлении любых сложных бюрократических действий (таких, как гражданские иски, передача собственности и, для некоторых дворян, получение правительственного подряда). Андрей сохранял свое место в этой жизненно важной системе социальных связей путем регулярной переписки, он оказывал благодеяния сам и просил о них других. Первым известным случаем, когда Андрей просил о покровительстве более влиятельных дворян, был момент, когда потребовалось обеспечить Алексею место в престижном Московском дворянском институте (Алексей писал: «Папинька писал по вечеру много писем обо мне в Москву»)[96]. В этой области эпистолярные таланты Андрея были для семейства бесценны (когда грубоватый сосед Якова, Кащеев, в 1837 году лично отправился в Санкт-Петербург, чтобы «выхлопотать своему сынку офицерский чин», Яков пренебрежительно отметил: «Вряд ли ему это удастся»)[97].

После того как Алексей получил школьное образование, Андрей начал вторую эпистолярную кампанию, чтобы обеспечить сыну офицерскую должность. Первым шагом стала попытка получить для Алексея некую официальную должность, и за это преимущество Андрей был готов на благотворительные пожертвования. В декабре 1845 года он задействовал свои связи в городской думе Коврова, чтобы двадцатилетний Алексей получил должность «почетного смотрителя Шуйских уездных училищ» при канцелярии Ковровского уездного суда. В обмен Андрей обязался «вносить каждогодно в пользу Шуйского уездного училища по 200 рублей серебром» (сумму, которая была в два раза больше ежегодного жалованья обычного уездного чиновника)[98].

[belkafoto.livejournal.com]

После того как Алексей получил школьное образование, Андрей начал вторую эпистолярную кампанию, чтобы обеспечить сыну офицерскую должность. Первым шагом стала попытка получить для Алексея некую официальную должность, и за это преимущество Андрей был готов на благотворительные пожертвования. В декабре 1845 года он задействовал свои связи в городской думе Коврова, чтобы двадцатилетний Алексей получил должность «почетного смотрителя Шуйских уездных училищ» при канцелярии Ковровского уездного суда. В обмен Андрей обязался «вносить каждогодно в пользу Шуйского уездного училища по 200 рублей серебром» (сумму, которая была в два раза больше ежегодного жалованья обычного уездного чиновника)[98].

Вскоре после этого Андрей обратился к своим родственникам по материнской линии, в частности к генералу Павлу Яковлевичу Купреянову, с просьбой приписать Алексея к полку, расквартированному в Вильно, где находился штаб Купреянова и где генерал мог бы наблюдать за благополучием Алексея и даже назначить юношу своим адъютантом. Купреянов был сыном двоюродного брата матери Андрея, но Алексей называл его «дорогой дядюшка»[99]. Однако Алексею не было позволено поступить на службу, пока Андрей не представил послужной («формулярный») список – как для себя, так и для своего отца (последний можно было заменить указом об отставке Андрея) на рассмотрение в Инспекторский департамент[100]. Главное, по-видимому, было доказать, что отец Алексея оставил службу в офицерском звании и что Алексей, таким образом, не является сыном юнкера или неслужащего дворянина, имеющим более слабые служебные перспективы.

Хотя хлопоты Андрея о карьере Алексея и увенчались заметным успехом, существовали ограничения, и он не мог обращаться к персонам высшего круга. В 1860 году Андрей написал княгине Софии Григорьевне Волконской, которая принадлежала к одной из богатейших и влиятельнейших семей Российской империи. У Волконских были имения во Владимирской губернии, но, насколько нам известно, Андрей никогда лично ни с кем из княжеской фамилии не встречался. В письме он сообщал княгине, что один из ее крестьян «оскорбил» его сына. Он получил следующий ответ:

Милостивый Государь Андрей Иванович,

Ее Светлость Княгиня Софья Григорьевна, будучи не совсем здорова, поручила мне отвечать на письмо Ваше от 20 прошлого января, в котором Вы жалуетесь на оскорбления, причиненные сыну Вашему крестьянином ее Николаем Алексеевым.

Вследствие этого честь имею Вас уведомить, что не находя нужным производить особенное исследование по этому делу, ибо вполне доверяю изложенным Вами обстоятельствам, я вместе с тем сделал надлежащее распоряжение к удовлетворению сына Вашего, о чем он извещается особым письмом.

С истинным почтением имею честь быть Вашем М. Г. покорн. слугой

Главно-управляющий имениями Ее Светлости[101].

[belkafoto.livejournal.com]

Этот документ примечателен в ряде отношений. Во-первых, кажется странным, что «оскорбление» дворянина крестьянином показалось Андрею делом достойным внимания. В любом случае проблему оказалось невозможно решить ко всеобщему удовлетворению немедленно (хотя слово «оскорбление» может подразумевать оскорбление действием: возможно, то было достаточным основанием требовать официального возмещения вреда). Во-вторых, княгиня не соблаговолила лично ответить на письмо Андрея, несмотря даже на то что она легко могла подписать письмо, составленное секретарем от ее имени. Хотя Андрей писал лично ей и по ее московскому адресу, она приказала ответить управляющему; это, безусловно, показывает, что жалоба Андрея рассматривалась как жалоба лица более низкого социального положения: в понимании княгини вопрос был скорее делового, чем личного или светского характера.

Хотя нет сомнений, что и она, и Андрей обладали одинаковым юридически привилегированным положением, очевидно, что княгиня попросту не считала ровней такого человека, как Андрей с его невысоким чином и доходом. Даже управляющий имениями княгини, по всей видимости, думал, что его положение позволяет смотреть на Андрея сверху вниз: то, что он называет письмо Андрея жалобой, как и великодушное пояснение, что он поверит скорее словам Андрея, чем крепостного (хотя он должен был сделать это автоматически в силу одного только социального положения Андрея), свидетельствует о снисходительном к нему отношении. Наконец, важно, что Андрей написал письмо от имени своего сына о проблеме, касающейся лишь Алексея, которому на тот момент было уже тридцать пять лет. Если допустить, что и в зрелом возрасте Алексей в некоторой степени зависел от отца, представляется вероятным, что, прибегая к протекции, следовало выложить на стол все карты; человек более высокого статуса и с лучшими связями с большей уверенностью мог рассчитывать на успех своего обращения, чем кто-то более низкого положения. В этом случае, по-видимому, Андрей обладал достаточным статусом, чтобы добиться решения вопроса, но недостаточным, чтобы уберечь сына от дальнейших оскорблений.

[belkafoto.livejournal.com]

Согласно концепции Дж. ЛеДонна, система покровительства внутри дворянского сословия в России периода 1689–1825 гг. контролировалась лишь двумя кланами – Нарышкиных и Салтыковых – с их многообразными родственными связями, включая и дальних родственников, так что даже самые скромные дворяне должны были искать протекции одного из этих кланов в надежде заключить удачный брак, получить служебный пост, провести судебный процесс или решить какую-нибудь другую проблему[103]. Как показывает письмо Волконской, внутри благородного сословия, безусловно, существовала иерархия, и тем, кто не знал своего места, следовало его указать. Самые богатые и могущественные дворяне покровительствовали менее влиятельным провинциальным помещикам, наподобие Чихачёвых, примерно так же, как Андрей покровительствовал наиболее доверенным своим крепостным и, вероятно, как принадлежавшие ему старейшины-крепостные покровительствовали своим менее влиятельным домочадцам и землякам. Характер и структура властных отношений воспроизводились на всех уровнях общества; они определялись, обосновывались и постоянно обновлялись в процессе сложных переговоров об услугах, наградах и одолжениях, а также посредством наказаний, которые навлекали на себя те, кто не следовал неписаным, но прекрасно всем известным правилам. Семьям среднего достатка (к которым принадлежали Чихачёвы) должно было быть понятно, что именно пять процентов богатейших дворянских семейств, владевших почти половиной крепостных Российской империи, хоть и не обязательно определяли саму политику государства, но определенно держали под контролем систему оказания протекции и повседневную жизнь армии и чиновничества. И этим гораздо менее состоятельным помещичьим семействам было совершенно ясно, что за границами родных деревень их собственный статус значительно понижался.

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, «всепроникающие» практики покровительства – обычное явление почти во всех обществах, особенно в обществах, где наблюдается очевидное неравенство[104]. Возможно, основным отличием российского протежирования от системы, существовавшей в то время, например, в Великобритании, было то, что в последнем случае непотизм и патронат были глубоко встроены в политику парламентских выборов, партий и дебатов. Беззастенчивое использование покровительства для достижения политических успехов было основной причиной отрицательного отношения британского общества к этому феномену[105]. Хотя в России покровительство, безусловно, также могло быть политическим, значительно большее количество людей прибегало к нему как к удобному инструменту, позволявшему упрочить свое положение в ситуациях, когда формальные общественные институции функционировали недостаточно эффективно.

[belkafoto.livejournal.com]

Написанное Андреем в 1866 году письмо вновь показывает, какая огромная дистанция существовала между скромным провинциальным землевладельцем и проживавшим в городе более высокопоставленным дворянином, в данном случае – московским врачом в генеральском чине Василием Павловичем (Власовым или Басовым, подпись неразборчива). Андрей начинает письмо подобострастно: «Пишущий строки сии, семидесятилетний старик коленнопреклоненно умоляет Вас о величайшей к нему Милости». Андрей просит о возможности посетить генерала в Москве, чтобы показать ему внука, Ивана Рогозина, которому тогда было восемнадцать и чье здоровье было серьезно подорвано травмой ноги, полученной при падении из повозки годом ранее. Выражая в конце письма надежду, что доктор по крайней мере сможет успокоить душу старика, Андрей добавляет искренний, но также написанный с явным расчетом сыграть на чувствах врача постскриптум. Всего лишь два дня назад, писал Андрей, он потерял свою супругу, с которой прожил сорок шесть лет, «попечительницу» семьи, и «на смертном одре она много горевала о том, что внук должен остаться на всю жизнь калекой». Врач возвратил письмо Андрея с пометкой на полях: «Имею честь ответствовать, что, по всему вероятию, в декабре буду находиться в Москве. Ваш покорнейший слуга». Записка врача составлена в вежливых выражениях, но пара строк в ответ на длинное, проникновенное, умоляющее письмо – свидетельство непреодолимой социальной дистанции между двумя людьми[106].

белинькой четвертной не возьмут. Там потребуются един

[belkafoto.livejournal.com]

Система оказания протекции также оказалась совершенно бесполезна для Андрея и в еще одном случае, возможно, потому, что у него не было нужных связей и он не пожелал дать взятку. Стремясь исследовать корни своего рода с помощью «Герольдии» (Департамента герольдии Правительствующего сената), он писал: «…думаю, что в Герольдии все мои документы лежать будут под спудом: ибо без прилагательного существительного не отыщешь». То был его шутливый способ признаться, что чиновникам Герольдии нужно от него нечто большее. Хотя у Андрея было необходимое свидетельство от местного предводителя дворянства и он оплатил тридцатирублевую пошлину, он заметил, что «а вить в Герольдии белинькой четвертной не возьмут. Там потребуются единицы с двумя нулями; а это мне не к году»[107]. Возможность использовать систему покровительства ограничивалась не только местом человека в социальной иерархии, но и глубиной его кошелька.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1850 году в «почтовых сношениях» с астраханским землевладельцем Владимиром Копытовским Андрей переписал для своего приятеля перечень всех деревень и землевладельцев Ковровского уезда, дав бесценное демографическое описание дворянства этой небольшой территории, сопоставимой с английским или американским графством[111]. Андрей перечислил всего семьдесят деревень, двадцать из которых были населены государственными крестьянами. Описывая как государственные деревни, так и те, что находились в частной собственности, Андрей уточнил, что в некоторых из них насчитывается до 650 крестьянских дворов, но в большинстве – от трех до пятидесяти. Пятьдесят деревень, принадлежавшие частным лицам, были разделены между 159 семьями (деревни часто дробились на дворы, поля и леса, которыми из‐за разделения наследства и продажи долей имущества владели разные люди). Андрей отметил, что из этих 159 землевладельцев лишь тридцать проживало в уезде (включая Чихачёвых). Однако в перечень 129 «отсутствующих» землевладельцев входило пять фамилий, носители которых совершенно точно проживали в своих деревнях в соседних уездах[112]. Среди «отсутствующих» числились также граф Шереметев (член богатейшей дворянской семьи в империи), десять князей и княгинь из других знаменитых семейств (Волконский, Воронцов, Вяземский, Голицын, Горчаков, Долгорукий, Шаховская, Трубецкая и Дашкова), княгиня Елецкая (последняя происходила из древнего, но не особенно богатого и влиятельного рода). Кроме того, в список вошли также члены других известных родов – Мусиных-Пушкиных и Пестелей. Лишь одна титулованная особа (княгиня Гундорова) попала в число проживавших в уезде землевладельцев. Двадцать шесть имен из всего приведенного списка также регулярно упоминаются в других документах архива Чихачёвых: то были их знакомые, друзья или родственники. Десять из них проживали в уезде, а шестнадцать – нет.

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей записал каждую из фамилий в женском или мужском роде, а иногда – во множественном числе. Поскольку собственную фамилию он привел во множественном числе, то, вероятно, женские имена в списке – это вдовы, незамужние женщины или женщины, чьи мужья жили отдельно, разойдясь с женами или находясь на государственной службе (то есть не те, кто управлял собственными отдельными поместьями или семейными имениями, проживая вместе с мужем, как обстояло дело с Натальей). 74 из 159 землевладельцев в списке – мужчины, 47 – женщины, фамилии 28 (включая Чихачёвых) приведены во множественном числе; в списке есть еще 10 фамилий иностранного происхождения, которые не изменяются по родам или числам. Эти данные подтверждают несколько гипотез относительно землевладения в России XIX века: 1) большинство деревень находилось в собственности нескольких лиц, не связанных узами родства; 2) многие землевладельцы по меньшей мере номинально проживали вдали от своих имений (хотя лишь немногие из них входили в число весьма состоятельных помещиков, которые жили очень далеко и могли так никогда и не видеть большую часть своих владений); значительную часть землевладельцев составляли женщины[113]. То, что Андрей отдельно указывает мужские фамилии и фамилии во множественном числе, также показывает, что он признавал факт совместного владения супругов, возможно намекая, что многие жены, как и Наталья, не только владели, но и управляли собственностью.

имел пять детей от четырех дворовых женщин

[belkafoto.livejournal.com]

Фролов пишет, что в 1830‐х и 1840‐х годах два брата, Василий Михайлович и Иван Михайлович Култашевы, жили в Зимёнках со своими семьями – оба имени постоянно появляются в бумагах Чихачёвых. Жизнь предшествующего и последующего поколений семейства Култашевых была отмечена скандальными происшествиями. Михаил Васильевич Култашев (1747–1824), отец Василия и Ивана, в течение двух лет был уездным предводителем дворянства; именно он построил первую каменную церковь в деревне. Михаил не был женат, но имел пять детей от четырех дворовых женщин. Он признал всех пятерых, и они унаследовали его собственность, как произошло бы с детьми от законного брака, и получили дворянское звание. Василий и Иван были сыновьями женщины по имени Пелагея. У них были два сводных брата и сводная сестра, каждый со своей крепостной матерью, в документах названной лишь по имени[116].

Дуэль не упоминается никем из Чихачёвых

[belkafoto.livejournal.com]

Иван Култашев (родился в 1798‐м, умер после 1847 года) женился на Анне Александровне Меркуловой, и в 1820 году у него родился сын Михаил Иванович (сверстник Алексея Чихачёва). Известно, что Михаил Иванович служил поручиком Белёвского пехотного полка, позже вышел в отставку, а женат был на Вере Аполлоновне. 25 декабря 1851 года он был убит на дуэли, обстоятельства которой нам неизвестны. Его противник, холостяк по имени Василий Евлампиевич Кашинцев (также родившийся в 1820 году и принадлежавший к хорошо известному в уезде семейству), был «смертельно ранен» и после продолжительной болезни скончался 8 апреля 1852 года. Дуэль не упоминается никем из Чихачёвых, а потому нет возможности узнать, как был воспринят скандал в семействе соседей[117]. Но даже если происхождение дворянина от союза с крепостной женщиной и могло как-либо принизить его репутацию и статус в обществе, по крайней мере оно не оттолкнуло Чихачёвых от дружеских и искренних отношений с такими соседями, а Ивану Култашеву, по всей видимости, не помешало заключить достойный брак – если только именно этот брак и не стал причиной дуэли.

пока не высохнет дорога

[belkafoto.livejournal.com]

Чихачёвы и Чернавины наблюдали за губернскими делами со стороны. Это, по-видимому, означало, что время от времени им приходилось раскошеливаться. В 1837 году Яков получил от губернского предводителя дворянства письмо с просьбой пожертвовать на постройку сторожки у местного памятника – ботика Петра Великого на Плещеевом озере близ Переяславля. Яков с готовностью обещал внести «синеньких три» (пятнадцать рублей), но, что характерно, не мог отослать деньги, пока не высохнет дорога: «[Т]еперь дорога стала – говорят – очень, очень плоха!»[122]

«даже богатые не покупают газет»

[belkafoto.livejournal.com]

Известно утверждение писателя и историка Николая Карамзина, будто «даже богатые не покупают газет»[125]. На самом деле благодаря активной и независимой печати провинциальное дворянство было глубоко включено в публичные дискуссии. Помещики читали все ведущие периодические издания и иногда сами отправляли туда статьи или письма, но в основном – в журналы с менее громкими именами, печатавшиеся в губернских городах. Помимо того, что читали сами Чихачёвы, из «почтовых сношений» Андрея и Натальи ясно, что внутри широкого круга шел постоянный обмен периодическими изданиями и книгами. Одно издание могло побывать в руках шести и более читателей, включая знакомых, не входивших в число близких родственников (например, почетного гражданина Каретникова). Андрей был знаменит тем, что обменивался книгами со всеми – от предводителя дворянства до приходского священника[126]. Чихачёвы и их соседи дорожили постоянным доступом к новостям и литературным произведениям, в том числе и иностранным. Они не только получали газеты и журналы, но и заказывали книги по почте у книготорговцев Москвы и Санкт-Петербурга или поручали их покупку друзьям[127].

как неудобно путешествовать в коляске

[belkafoto.livejournal.com]

Чтение должно было во многом компенсировать дороговизну частных путешествий за пределы родной губернии, что для жителей Центральной России обычно сводилось к нечастым поездкам в Москву. Во время пребывания на военной службе сыновья помещиков имели возможность побывать в обеих российских столицах, иногда даже подолгу путешествовать за границей с армией или, как это произошло с Яковом Чернавиным, с флотом[128]. Находясь на военной службе Алексей Чихачёв смог много повидать на территории Польши, поскольку его полк был год расквартирован в Вильно, несколько месяцев – близ Варшавы и еще месяц в Люблине[129]. Чихачёвы дважды жили некоторое время в Москве: в первые годы брака и в 1842 году, когда дети учились в московских школах. Кроме того, в 1831 году Наталья ездила в Москву с Иконниковыми за покупками, а Андрей подчас сопровождал Алексея, когда тот уезжал в Москву на учебу. Вероятно, они время от времени ездили туда ненадолго, но сведений об этих поездках не сохранилось. Лишь однажды, в 1842 году, после выплаты своих долгов, Чихачёвы смогли предпринять продолжительное и не обусловленное необходимостью путешествие с единственной целью: совершить семейное паломничество в Киев. Финансовые ограничения мешали семьям сопоставимого с Чихачёвыми достатка путешествовать чаще и дальше, и весьма вероятно, что многие разъезжали еще меньше. Не все были такими энтузиастами-путешественниками, как Андрей. Описывая каждое совершенное им в жизни путешествие, Андрей также жаловался на то, как неудобно путешествовать в коляске. Это подсказывает нам еще одну причину, по которой помещики, имевшие меньше возможностей обеспечить себе хороший транспорт и гостиницы, чем более богатые дворяне, реже путешествовали на значительные расстояния[130].

[belkafoto.livejournal.com]

Письма были для поместных дворян способом общения друг с другом в случае, когда путешествие представлялось непрактичным или слишком дорогим. Письма помогали живущим далеко друг от друга родственникам и знакомым быть в курсе семейных новостей, передавать формальные поздравления и добрые пожелания по случаю каждого большого религиозного праздника, дня рождения и именин, обмениваться вестями о местной политике, слухах и таких событиях, как свадьба, смерть или пожар[131]. Исследование эпистолярного жанра в России показывает, что почтовая связь в империи с ее огромными расстояниями и плохими дорогами была менее надежной, чем в Западной Европе того времени (и по этой причине эпистолярная культура была здесь не так развита)[132]. Однако, судя по документам Чихачёвых, либо почтовое сообщение существенно улучшилось с XVIII века (хотя дороги лучше не стали), либо это предположение ошибочно. Безусловно, жалобы на ненадежность почты – обычное дело в любом месте, где существует почтовое сообщение, и, без сомнения, письма и в самом деле временами пропадали или им требовалось слишком много времени, чтобы преодолеть сотни миль между российскими городами и селами. Однако Чихачёвы и их соседи регулярно отправляли почтой письма, пакеты и даже наличные деньги (письма отсылали и получали по меньшей мере несколько раз в неделю) и мало беспокоились об их сохранности[133]. Они также могли передавать письма и посылки частным образом, через крепостных или друзей, которые отправлялись в путь в подходящем направлении. Поскольку Чихачёвы владели крепостными в разных деревнях, почти всегда, в любой день, когда дороги были в хорошем состоянии, находился кто-нибудь, кто уезжал из Дорожаево. Этот способ позволял сберечь деньги, которые в ином случае пришлось бы платить за почтовую пересылку, и был удобнее всего для отправления посланий на небольшие расстояния (ближайшее почтовое отделение было в Шуе), но, по всей видимости, гораздо ненадежнее почтовой службы, поскольку курьер (крепостным он был или дворянином) с большой вероятностью мог задержаться или отвлечься на выполнение других поручений[134].

у нее было 1265 рублей 85 копеек наличными

[belkafoto.livejournal.com]

Тем помещикам среднего достатка, которые желали соперничать с более богатыми дворянами в потреблении материальных благ, без сомнения, предстояло вскоре пополнить число обедневших дворян, или, как брат Андрея, они могли повесить свои долги на ближайших родственников: так, некоторые мужья в подобной ситуации исчезали, оставив обремененных долгами жен[135]. Андрей и Наталья владели довольно значительным числом крепостных, но жили в неблагоприятном с точки зрения ведения сельского хозяйства районе, и в результате складывается впечатление, что их дохода едва хватало для сохранения скромного образа жизни, подобного тому, который вели их соседи и родственники (время от времени они нуждались в небольших ссудах, чтобы свести концы с концами в промежуток между сезонным получением доходов). Финансовый расчет, сделанный Андреем в 1822 году, дает нам «моментальный снимок» их финансовой ситуации. Андрей перечислял полученные в марте доходы, в сумме дававшие 14 786 рублей 50 копеек. 2451 рубль из этой суммы нужно было выплатить по долгам государству и Авдотье Семеновне, что оставляло 12 335 рублей «на прожиток». В колонке «кредит» записаны такие суммы, как 644 рубля 50 копеек ассигнациями «налицо» (с вычетом золота, «старинных целковых» и «мелочи») и 110 рублей «за Фомою выкупу за девку недоимки», платежи от 40 до 1157 рублей недоимок из различных деревень, почти 5000 рублей зимнего оброка, мелкие долги различных людей, вероятно крестьян, но также некоего Константина Петровича (200 рублей) и 50 рублей долга «за Маменькой», 2287 рублей за «холст, за баранов и за грибы», а также «за лыки, то есть за решета»[136]. Менее подробная оценка, сделанная в начале 1834 года Натальей в ее приходно-расходной книге, показывает, что на тот момент у нее было 1265 рублей 85 копеек наличными. Кроме того, у каждого из детей были собственные сбережения: у Алексея 127 рублей 24 копейки, у Александры 120 рублей 35 копеек[137].

деньгобросие и времябросие

[belkafoto.livejournal.com]

Сколь бы ограниченным ни был их доход в сравнении с богатейшими землевладельцами, в письме к зятю Андрей заявлял, что неизбежные жертвы были приемлемой ценой за возможность вести сельскую жизнь. Подчеркнув слова «как жаль, что я не богат и хорошо, что я не богат», он продолжает: «…у меня одна поговорочка: „все к лучшему!“. Вырости на Дорожаевских или Бордуковских полях золото, жемчуг, алмазы или оставайся все по-прежнему (а бы только не покупать хлеба и не ссориться с опекунским советом), я все буду жужжать: „все к лучшему“!»[138] Дело не только в словах, сколь ни полны они страсти. Тот факт, что Андрей продолжал жертвовать некоторыми удобствами при избранном образе жизни и превозносить привольное сельское житье и после того, как выплатил свои долги, позволяет предположить, что он искренне ставил мирную жизнь в деревне выше богатств. В статье, предназначавшейся для более широкой аудитории, Андрей спрашивал, у кого есть время на то, чтобы следовать моде, а затем подчеркивал, что безрассудно тратить слишком много денег в обстоятельствах, когда в любой момент могут появиться незапланированные расходы: «То купи, другое купи, в самое благополучное время, а прихворнется, а не уродится, а сгорит! Боже ты мой! Как тут могут идти на ум деньгобросие и времябросие»[139].

я купил ее еще в Неаполе

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на благоразумие и экономию, Чихачёвы могли побаловать себя некоторыми импортными товарами, в частности – время от времени купить бутылку шампанского или иного французского вина. Обычно они пили красное или белое вино, покупавшееся в Шуе, домашние фруктовые или медовые вина и водку[140]. Наталья высоко ценила маленькие сигары и нюхательный табак, покупавшиеся в Москве. Андрей и Яков предпочитали курить трубки и были не столь разборчивы, когда дело касалось табака, но Андрей был ценителем необычных семян и цветочных луковиц из торговой столицы империи. В мае 1836 года Андрей попросил Якова подарить ему «тетрадк[у] белой голландской большого формата бумаги», чтобы написать «пространное письмо, или записку подать какому-нибудь значительному чиновнику». Яков послал ему требуемую бумагу, добавив: «Уверен, что ты будешь доволен; хоть к царю пиши – так хороша: я купил ее еще в Неаполе»[141].

[belkafoto.livejournal.com]

Временами можно было позволить себе роскошь: например, когда в Вильно Алексей купил «новомодную мантилью», чтобы отослать своей «сестрице показать, какие здесь носят»[144]. Но даже предметы роскоши покупались с известной скромностью. Тому же художнику, который писал семейный портрет, было заказано написание икон святого Митрофана и для Чихачёвых, и для Якова. Приглашая художника Орехова (его фамильярно называли «Орехыч»), Яков спрашивал Наталью, сколько она заплатила «Рафаэлю», поскольку художник должен был скоро прибыть, а Яков не мог вспомнить условленной цены. Наталья ответила, что он должен заплатить «три четверика», всего лишь семьдесят пять копеек серебром[145].

[belkafoto.livejournal.com]

В еще одном случае Андрей отклонил возможность купить у разносчика замечательные ковры из Черниговской губернии («чудо», «загляденье»), стоившие от ста до четырехсот рублей. По-видимому, поберечь деньги его побудили причины нравственного характера: торговец, Ефим Филипыч Громов, «с огромными усами и предлинной бородой», был «пьян до нельзя»[149].

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, тот факт, что Чихачёвы покупали сравнительно немного импортных товаров, был результатом не только финансовых ограничений, но и сознательного выбора. Или, скорее, оба фактора были неразрывно связаны. Конечно же, иностранные предметы роскоши были соблазнительны (и, как известно, петербургские щеголи и дамы охотно на них тратились), но Чихачёвы не могли позволить себе бросаться деньгами, когда местные товары обычно вполне удовлетворяли их нужды. Поэтому они расставляли приоритеты, и часто важнее всего оказывались покупки, позволявшие обеспечить комфорт и уверенность в завтрашнем дне, а не возможность пустить пыль в глаза. Андрей прямо подтверждал это в статье о строительстве их «каменного дома в деревне», где он объяснял, что предприятие было отчасти начато из‐за здоровья Натальи, по-видимому подорванного сквозняками и иными неудобствами их старого деревянного дома. Он завершал статью, оценивая жертвы, на которые пришлось пойти, чтобы построить каменный дом, – «шампанское, ананасы, кровные английские кони, произведения итальянских художников и меня точнехонько также прельщают, как и всякого другого» – и объясняя, почему долгое воздержание стоило того: «Но не смею ни на что решиться без моей шкатулки»[150]. Чихачёвы считали каменный дом необходимым для своего комфорта, а потому отказались ради него от роскоши.