У Энгельгардов век не долог

[arbeka]

По соединении двух армий у Смоленска, полковник Энгельгард[178] (один из племянников Потемкина) очутился в нескольких верстах от своего имения, просил позволения у своего начальства съездить домой на 2–3 дня, и уехал в сопровождении денщика.

Дома застал он одну только старуху, оставленную, или добровольно оставшуюся, при всеобщем бегстве жителей от нашествия неприятелей. От нее узнал он однако же, что под домом, что под домом, в погребе, находится склад припасов, а что важнее еще, значительнее, количество заготовленных наливок, вин, и прочих питейных снадобий, до которых он был большой охотник. Пил он чисто по-русски – запоем, загулял, и прошло не три дня, а более недели со времени его приезда, а он и не думал возвращаться к своему полку. Между тем Смоленск был занят неприятелем, русские войска отступили к Москве, а французский отряд явился в самом подгородном поместии гуляющего полковника. С радушием принял он офицера, начальствующего отрядом, пригласил его к обеду, за которым и француз [подв…лился] до того, что позабыл, где он и кто с ним, впал в баранью доверчивость и, на предложение выпить холодного винца в холодке погреба, согласился с удовольствием. Пошли вдвоем, но вышел из погреба один хозяин, а гость остался там с распластанной топором головою. Тревога поднялась, найден и мертвец в погребе. Энгельгард между тем подкрепился еще на силах и улегся на диване в гостиной, запасшись пистолетом и саблею. Французы бросились к убийце, он защищался, но не успел ни одного ранить даже, как был связан, взвален на дровни и отправлен в Смоленск. Всю дорогу он кричал, ругался и в таком же виде был представлен в municipalite, в котором заседало волей-неволей несколько городских жителей и единственный оставшийся священник Мурзакевич. В то же мгновение Маршал Даву приказал нарядить военный суд в том же municipalité[179], и не протрезвевшийся и продолжавший ругаться Энгельрад был приговорен к расстрелянию. Его вывели за моховские ворота вместе с двумя солдатами французской армии, осужденными тоже на смертную казнь за мародерство, и поставили над одной ямою, приготовленной во рву. Для исполнения приговора над Энгельгардом, как полковником, наряжено 6 ружей, а над мародерами – под одному. С мародерами покончено было чуть не моментально, но с Энгельгардом дело промедлилось. Он не стоял на месте, метался во все стороны, кричал и ругался. Началась настоящая облава, как на зверя, и смертельно раненый 4 пулями в груди, он, пронзенный еще штыком, пал в шагах 10 от ямы, в которую был сейчас же оттащен, вброшен и засыпан землею. Назначенный потом следователь генерал Каверин в патриотическом увлечении хотел всех невольно заседавших в municipalite смолян расстрелять вместе с Рачинским, и только заступничество главнокомандующего Кутузова спасло их от незаслуженной казни.

В 1813 вдове Энгельгарда и родственникам его назначена пенсия, и через несколько лет поставлен чугунный памятник над его могилой[180]. В одной яме лежали три трупа. Узнать, который из них Энгельгард не было бы никакой возможности, ежели бы не явился тут сосед, друг и приятель его Повало-Швыйковский:

– Вот он, голубчик мой Энгельгард, вот он! – вскричал Швыйковский, увидев один из трех черепов. – Видите ли: вот двух передних зубов в верхней челюсти нет. Это он, он, и никто как он!

Другой череп был с полным числом зубов, а у третьего не доставало одного или двух коренных зубов в нижней челюсти.

– Да почему же непременно он? – спросили Швыйковского.

– Помилуйте! Мы с ним однажды подвыпили, и чорт знает, за что, повздорили. Он меня хватил в рожу, я ему ответил тем же, и выбил ему тогда эти же два зуба. Вот видите этот кулак – он совершил это дело, и он – мой! Ну, как же мне не знать!

Аргументация показалась до того убедительной, что без малейшего возражения решились положить скелет с выбитыми двумя зубами под памятник, а другие два скелета мародеров отнесены были подальше.

Энгельгард Павел Иванович (1774–1812), отставной подполковник российской армии, командир партизанского отряда в Смоленской губернии.

Comments

Афродиты, выходящей из купели

[belkafoto.livejournal.com]

В городе было немногим более 7000 жителей. Каменных построек, кроме 8 церквей (2 монастыря и две кладбищенские), как казенных, так и общественных, и частных, считалось 23. Прочие все дома были деревянные, и за исключение 4-х или 5, престранной архитектуры. Окна большею частью были не стеклянные, а слюдяные, с железными рамами, и готовые привозились по Ангаре и Енисею. По ним-то строились дома с двумя, тремя, четырьмя окнами в фасаде на улицу. Привозные окна были двух сортов: привозные и половинчатые. Половинчатые были не более 10 вершков в вышину, и назначались, собственно, для нижних подвальных этажей, наполовину углубленных в землю. Но это не мешало их употреблять и в высших этажах, иногда рядом с целыми. Непривычный глаз встречал на каждом шагу одно только безобразие, но жители и новые дома строили по образцу прежних: «было бы тепло да уютно, про красоту и слушать не хотим» – было ответом на даваемые им советы. Далее от центра города встречались в окнах и брюшина вместо слюды, а кое-где и бумага, пропитанная рыбьим жиром. Тундристая почва покрывала стоящие на ней постройки. Кровли только на каменных домах были железные. На улицах грязь непролазная, и даже среди лета во многих местах стояли отвратительно вонючие лужи. Нынешний Енисейск в сравнении с тогдашним – красавец.

Не оттого ли и жизнь здешних золотопромышленников так резко отличалась от красноярских. Сударев, Тарасов, Базилевский завелись очень замечательными библиотеками; а в 1860 году здесь открылась даже частная публичная библиотека Н.[икита] В.[иссарионович] Скорнякова. В Красноярске же, городе безумной роскоши, как его назвал Кастрен, в то время не было ни одного хотя бы ничтожного собрания книг, ни одной книжной лавки. Но зато шампанское лилось там рекою, а дамы, все почти, из крестьянок, казачек, и изредка из поповен, таскали за собой шелковые шлейфы, не короче полутора саженей, платили за прическу головы на вечер по 25 рублей, и не стыдились по стенам и столам своих будуаров размещать свои портреты, снятые фотографически то одиночно – в виде Афродиты, выходящей из купели, то в группе трех голеньких граций. Неудивительно, что после всего этого цивилизаторы со своими милыми дамочками вылетели в трубу, разорив сотню глупцов, вверивших им свои капиталы.

[belkafoto.livejournal.com]

25 августа приехал в Енисейск вновь назначенный губернатором г-н Лохвицкий[363], сменивший Замятнина. На другой день, в празднество коронации, жители дали ему бал, устроили фейерверк, на какой хватило знания какого-то отставного артиллерийского солдата, и сожгли несколько дегтярных бочек и старых изломанных колес. 27-го утром его превосходительство изволило ревизовать полицейское управление, как в 10 часов ударили в набат.

– Ваше превосходительство! Пожар! – отрапортовал исправник Геце.

– Ничего, пусть разгорится, – ответил губернатор, продолжая ревизию. И разгорелось же!

С полуночи дул юго-западный ветер с силою урагана, и нагнал огонь с тундры на стог сена, стоявший среди небольшого лужка, у огорода крайних городских, старых, гнилых и полуразвалившихся хижинок. Они вспыхнули и огонь разлился широкою с полверсты полосою. Тесницы крыш и самые даже бревна летели по ветру и, падая вниз, зажигали крыши и стены на значительных расстояниях. Когда губернатор приехал на сенную площадь, то бороться с огнем во всей части города и лежащею за этой площадью, не было никакой возможности. Пожарная команда разместилась на пепелище прошедшего пожара, как вдруг на расстоянии саженей 200 загорается деревянный флигель позади их и перебрасывает пламя на большую улицу, а с другого конца огонь перекидывается чрез широкий болотистый пустырь к мужскому монастырю, а оттуда на Енисей. Деревянные мосты на речке запылали и отрезали путь убегающим. Много людей бросались в реку и там утопали, много захватывались на улицах безвыходно и сгорали. Ветер дул так сильно, что от каждого горящего дома протягивались горизонтальные огненные языки, какие можно получать на лампе, действуя на пламя паяльною трубкою. Эти языки порасплавляли даже колокола церковные. Енисей здесь широк, в 725 саж, однако же два железные листа с крыши собора были переброшены к берегу деревни Нифантьевой, находящейся на противоположной стороне в полуторе версты выше города. Ветер пронес их более двух верст. Енисей бушевал. Лодки и плоты не могли управляться с его волнами. Их метало, бросало и разбивало, а огонь зажигал их даже на середине реки. Губернатор едва выбрался за город, и из соседственной деревни окольным путем ускакал в Красноярск. Пожарные машины – все, сколько их было, сгорели. В полдень горел уже пригород Каштак, отдаленный от города широкою протокою Енисея, и в полтора часа от начала пожара нечему было вновь загораться. Вой бури, рокот клокочущей реки, треск падающих крыш, потолков и стен, крики и стоны людей, вой собак – все это слилось в одну страшную и дикую гармонию, которую и Моцарт, и Вебер, и Майерберг, и Берлиоз совокупными силами не могли бы воспроизвести, хотя бы у каждого из них было в сто раз более и творческих сил, и исполнительных средств. Нет, никогда никакое искусство не выразит вполне действительности, не достанет ему и звуков, и красоты, и слов.

[belkafoto.livejournal.com]

Огонь покончил свою работу. Ему предстояло только вскипятить воду в Енисее, но это, при нагревании сверху, при полутораверстовой ширине, и при почти саженной в секунду скорости течения реки, было уже ему не в силу. Город к часу по-полудни догорел только. В 4 часа ветер затих, а к закату солнца небо покрылось тучами и пролился небольшой дождик, не могший принести решительно никакой пользы, разве только одну, что в следующее утро можно было уже ходить по опустевшим улицам. Огонь испепелил все, имевшее органическое происхождение, а ураган сдул в Енисей и следы пепла. Никогда Енисейск, прежде пыльный и грязный, не был так чист и опрятен. Осталась западная, нагорная, самая плохая, бедная и худо застроенная часть, величиною в 1/5 всего пространства, занимаемого городом, и за нею внизу, на берегу Енисея, небольшой участок, который удалось отстоять от всеобщего истребления, благодаря стойкости и щедрости Григорова, решившегося во что бы то ни стало спасти свои деревянные дома, лучшие по устройству и комфорту в городе.

Этот домовладелец и золотопромышленник обещал 4000 рублей за отстояние как собственных его построек, так и находящихся в соседстве с ним ветхих и полусгнивших лачуг. Все чернорабочие, бывшие в городе, и даже многие из домовладельцев, лишившиеся уже своих домов и имуществ, сбежались на его зов. Близость реки, впрочем, была таким удобством, без которого все усилия остались бы бесполезными. Одни черпали на берегу воду ведрами, другие подносили ее к дому, третьи выливали на загоревшиеся уже крыши, иные раскидывали кровли служб, конюшен, сараев и соседних хижинок, покрывали их мокрыми кошмами[364], затлевшиеся тушили помелами. Дома закоптели, подрумянились, масляная окраска их побурела, и даже обуглилась, но в конце всего цель была достигнута: они остались целы. Не так поступили другие и не так им удалось.

Один священник поспешно перенесся со всем своим семейством и имуществом из занимаемого им деревянного дома в каменную церковь и заперся в ней. На третий день найдены трупы их, изжарившиеся в раскаленных стенах церкви.

Купец Дементьев, схвативши свой несгораемый сундук, бросился к реке на плот крестьянина, пригнавшего лес и теперь отъезжающего на другую сторону. Он поместился на плоту, и вдвоем пустились на противоположный берег. Ветер гнал их против течения, волнами бросало плот во все стороны. Он стал разрываться на отдельные части. Бревно за бревном отрывались и уносились водою безвозвратно. На двух только бревнах. Охваченных ножками сундука, достигли они противоположного отлогого берега и вышли на него. Кто кого спас – крестьянин ли купца с его сундуком, или сундук купеческий крестьянина с двумя бревнами? Трудно решить. Это syllagismus bifurcatus[365].

Сгорело и обуглилось так, что ни пола, ни возраста никак нельзя было узнать более 50 человек. Детских трупов совсем не найдено они все испепелились дотла. Столько же погибло в реке и было потом выброшено на берег. Какое же число унеслось чрез Туруханск к Северному океану – это и теперь неизвестно.

[belkafoto.livejournal.com]

Енисейск опустел. Администрация и обнищавшие погорельцы поневоле должны были оставаться в нем и тесниться буквально как сельди в бочке. В каждой комнатке уцелевших лачуг помещалось по несколько семейств. Кто только мог, у кого только хватало каких-нибудь самых ограниченных средств, все разъехались по соседственным деревням, или переселились в Красноярск. Золотопромышленники остались зимовать на своих приисках. Нищета ужасная, тоска несносная, голодуха мучительная, и в перспективе еще наступающая ужасная сибирская зима с ее морозами и пургами, при недостатке теплого крова и, что еще важнее, теплой одежды. Такова была жизненная обстановка енисейцев, но они не унывали, не предавались отчаянию. Общее горе всегда и везде переносится тверже и терпеливее единичного.

Как характеристику тогдашнего времени, заметим, что в Енисейске в 1869 году один только деревянный дом купца Хейсана (еврея) был застрахован в 7 000 р. Которые он чрез 2 месяца получил сполна. Бедняки же, предъявившие полуобгоревшие ассигнации (ценностью не выше 10 руб.), все остались неудовлетворенными.

Причина пожара была очевидна, но все-таки нужно было доискиваться ее. И тут-то выступила легендарная польская интрига. «Поляки сожгли город!» – крикнул один из гласных, именно тот, который придумал хитрейшее предложение Григорову за два года тому назад, и который спасался потом со своим несгораемым на Енисее. «Поляки! Кто же более?» – подтвердило двое других сановитых купцов.

– На чем же вы основываете ваше заявление? – спросил исправник.

– Какое вам нужно еще основание? Что народ видит – то Бог слышит. Знаете вы эту пословицу?

Последовала громкая пощечина, данная крикуну одним из интеллигентнейших чиновников. Но ничто не помогло: «Поляки, поляки сожгли нас!» – разнеслось по пустырям сгоревшего города и всем окрестностям его, и все от мала до велика запели песенку на катковский мотив. Исправник и интеллигенция зачлись общественными врагами. И пошло писать от смешного до отвратительного.

Одна из здешних дам, имевшая дочь, за которой приволакивались несколько молодых поляков, и которую они выучили даже отбарабанивать на фортепиано «Jeszcze Polska nie zginęła», хвастаясь своими magnanimite et gantilesse[366], высказалась, что она – самая вернейшая патриотка, все-таки как принимала прежде, так и впредь будет принимать у себя врагов отечества. Что за великодушие!

У одного мастерового поляка уцелело от пожара ружье. Он пригласил товарища, и они вдвоем отправились в окрестные болота на охоту за утками. На них устроили в соседственной деревне целую облаву, схватили их, избили, и полумертвых привезли в город исправнику для предания законной казни. Исправник отправил избитых в уцелевшую больницу, а привезших арестовал за самоуправство. Ропот поднялся всеобщий. Оставалось кого из поляков выслать из города в более отдаленные деревни, а кого припрятать для их же безопасности в тюрьму.

Вслед за Енисейском сгорел и Каменский винокуренный завод. Причины пожара и не доискались.

[belkafoto.livejournal.com]

Исправник Геце после пожара поместился на горе в доме купца Калашникова, имевшего домашнюю лавку, оставшуюся единственную во всем городе. Продажа в ней была непрерывная, несмотря на цены, по крайней мере, втридорога настоящей стоимости.

– Сгоришь, живодер, сгоришь! – кричали покупатели, и все-таки шли покупать, без чего им нельзя было обойтись.

Вдруг ровно в полночь загорелась конюшня на дворе Калашникова. Восточный ветер перекинул огонь на крышу дома. Исправник находился тогда у Григорова. Жена его едва успела выпроводить детей и захватить что понеобходимее из имущества. Загорелись и соседние постройки – и двух кварталов как не бывало! Было тесно, и сделалось еще теснее. Калашников на другой день подал в полицию заявление, которое оканчивалось так: «И нет никакого сомнения, что это поджог». «Живодер» и «покровитель злодеев» жили в одном доме; кому в отместку был пущен этот национальный красный петушок, и кто пустил его – осталось неизвестным. Нравственная ответственность во всяком случае лежит не на дерзком исполнителе преступления, а на проповедниках диких нелепостей.

Приехала следственная комиссия из Красноярска, оправдала всех поляков, оставя одного Каминского до получения решения из Петербурга, конфисковала у них только несколько ружей, и продала их с аукциона. Таков был итог всей пожарной передряги в Енисейске.

Город до следующего лета не застраивался. Явились только кое-где в значительных расстояниях друг от друга, три или четыре десятка избушек, сколоченных из барочного лесу, с плоскими дерновыми крышами и с маленькими, в четверть листа писчей бумаги, окошечками. На двух третьих их красовались вывески: «распивочно и на вынос». Тишь и глушь в домах, а вино и песни лились в этих неприглядных балаганчиках, как в классической Элладе во времена Анакреона.

Не могу забыть факта, которого мне случилось быть свидетелем.

30 августа, т. е. в третий день после главного пожара, я шел по бывшему набережному бульвару, и отыскивал, не осталось ли на нем хоть одно деревце, не поврежденное окончательно огнем. На половине длины бульвара был мостик, перекинутый над проходящим под ним съездом к реке. Мостик сгорел, и я должен был спуститься к съезду, чтобы, поднявшись, взойти на другую половину. У берега стояла лодка, и в ней сидели две женщины. Когда я проходил съезд поперек, сверху раздался мужской голос: «Идет, идет», и вскоре показался молодой парень, шагом спускающийся к реке, а за ним другой, уже не молодой, но здоровенный и коренастый мужчина.

– Бога ты не боишься, Пахом, заставляешь так долго всех нас дожидаться, – сказал младший старшему, когда тот с ним поравнялся.

– Прах бы взял твоего бога! Взглянь, что он наделал!

Это говорил крестьянин из какой-то лежащей на другом берегу деревни, а мне вспомнился Вольтер с одою на разрушение Лиссабона.

[belkafoto.livejournal.com]

19 марта 1839 года я в Витебске возвращался из первой весенней экскурсии и проходил мимо костела доминиканов. Из церкви в это время вышла девушка, моя избранница, а потом и жена. Она любовалась первыми весенними луговыми цветками, я ей тут же поднес их в подарок, и она сохранила их в своем молитвеннике. В Енисейске, по прошествии 34 лет, похвастала она ими пред Чекановским, который радовался, видя их, и любовался ими.

– Я предлагаю, милостивый государь, ежели эти цветки вам почему бы то ни было милы, не брезгуйте ими и выберите из них хотя бы целую половину, их здесь 8 или 9.

Чекановский взял только один анемон, оказавшись от предложения, чтобы не лишить обладательницу дорогих для нее воспоминаний, и уходя со словами «сердечно и от души признателен», так сильно сжал ее руку, что та едва удержалась от крика.

– А какой ветер в Енисейске самый холодный? – спросил меня однажды Чекановский.

Я рассмотрел записки за 15 месяцев (1 мая 1872 по 30 сентября 1873), и оказалось, что это был северо-западный.

– Ну, так и должно быть, ведь это верхний полярный пассат. Здесь он должен быть и редок, и несилен: но что он выделывает в Забайкалье, чуть ему приходится спускаться на землю, тому в Европе даже нескоро поверят. Является при ясном и чистом небе маленькое облачко в самом почти зените, растет, растет, раздувается в густейшую и огромнейшую тучу с дождем, грозою, градом, и сильнейшим вихрем.

Мне случилось в Кежме быть свидетелем подобного явления. Я сообщил о том Чекановскому, он сейчас же записал в свою памятную книгу, и был очень рад подтверждению его мнения.

10 октября он уехал из Енисейска, забравши с собою Ксенжопольского. В следующем году опять отправился в экспедицию на Оленек и, возвратившись оттуда, уехал в Петербург, где и покончил с жизнью. Тоска по родине заела бедного труженика. Ксенжополський, мне говорили, выздоровел потом.

[belkafoto.livejournal.com]

Принося теплое пожелание развития и укрепления нравственных сил Енисейску, как тому городу, в котором я в своей скитальческой жизни нашел себе почти четверть-вековой приют, и где предал земле дражайшего своего ангела-хранителя, незабвенную свою жену, я оканчиваю перечень впечатлений, полученных мною путем зрения и слуха. Оба эти чувства до того у меня теперь притупились, что я не надеюсь более пользоваться ими, и вскоре уже, вскоре упокоюсь от тревог жизни, прошедши per tutti il cerchi del dolente regno[392], непробудным сном у ног своей спутницы и сострадалицы.

Енисейск

9 декабря 1888 год

М. Маркс

[belkafoto.livejournal.com]

Максимилиан Маркс решил опубликовать свои воспоминания, находясь уже в Енисейске и занимая прочную позицию превосходного метеоролога. Его воспоминания были записаны в 1888 году. Понимая, что издать их на польском языке практически невозможно, Маркс перевел их на русский язык и отправил в самый читаемый исторический журнал в Российской империи «Русская старина», а точнее его главному редактору Михаилу Ивановичу Семевскому. Неизвестно, по каким причинам журнал решил не публиковать его воспоминания. Можно только предположить, что прошлое Маркса, и особенно его контакты с организацией Дмитрия Каракозова, повлияли на решение редакции. Немаловажен был и существенный объем воспоминаний, которые пришлось бы публиковать в нескольких номерах журнала, а также их «польский характер». Хотя «Русская старина» публиковала в том числе и источники по истории Польши, однако полное размещение воспоминаний Маркса, безусловно, было бы критически воспринято более консервативными читателями журнала. К сожалению, в Российской империи не удалось опубликовать даже фрагментов «Записок старика».

[belkafoto.livejournal.com]

Почему воспоминания Маркса заслуживают внимания читателей? Прежде чем будет представлено содержание «Записок старика», стоит вкратце напомнить биографию автора. Максимилиан Маркс родился в 1816 году. Большинство биографов ошибочно указывают, что он родился в Дубецко в Галичине, откуда его родители переехали в Витебск. На самом деле он родился уже в Витебске, как указано в свидетельстве о рождении, хранящемся в местном архиве[17]. О его родителях известно немного: отец Юзеф служил подпоручником в польской армии и, скорее всего, был сослан царскими властями.

[belkafoto.livejournal.com]

Детство и юность Максимилиана Маркса прошли в Витебске, где он учился в местной гимназии. Потом он поступил в Московский университет, но не окончил его по болезни. В 1857 году он сдал экстерном экзамены на учителя географии и первоначально работал в Смоленске, а с 1861 года в Москве[18]. Его деятельность на благо независимости Польши привела к тому, что, как и большинство членов союза патриотического общества «Рух», он был арестован и помещен на несколько месяцев в Петропавловскую крепость в Петербурге. После освобождения он продолжал свою подпольную деятельность в Польском комитете, чему хорошим примером служит оказанная им помощь Ярославу Домбровскому при побеге из московской тюрьмы. Основным направлением деятельности Комитета в то время было содействие побегам и предоставление укрытия беглецам. Маркс также надеялся, что Польскому комитету и русским революционным партиям удастся ввести конституционно-демократический строй в Российской империи. В 1866 году он стал одним из обвиняемых по делу Дмитрия Каракозова, совершившего покушение на Александра II. Вместе с главой Польского комитета Павлом Маевским и Болеславом Шостаковичем он был лишен права собственности и приговорен к ссылке в Сибирь[19]. Сначала он остановился в Кежме, а затем в Енисейске, одном из сибирских уездных городов. Сюда к нему приехала семья – жена и дочь, которые также участвовали в подпольной деятельности. Во время ссылки он сосредоточился на научных исследованиях: гидрографических измерениях и метеорологических наблюдениях. Максимилиан Маркс скончался в Енисейске 5 июля 1893 года в возрасте 76 лет. Он был похоронен на Абалацком кладбище[20], его могила не сохранилась[21].

[belkafoto.livejournal.com]

Живя в Кежме, Маркс познакомился с обычаями и чрезвычайно скромной повседневной жизнью сибиряков, о чем он вспоминал спустя годы, приводя подробности быта: «Мыло здесь составляет туалетную только специальность, и девушки часто не только от матери, но иногда и от бабушки получают кусок его, как свадебный подарок»[31]. В Кежме он также познакомился с северными народами – тунгусами, которых описал очень положительно: «Тунгусы – это северные испанцы и по цвету кожи, и волос, и по статности фигуры»[32].

[belkafoto.livejournal.com]

Почти двухлетнее пребывание в Кежме было для него чрезвычайно трудным. Вскоре он стал равнодушен ко всему и разочаровался в какой-либо деятельности. Он не знал, как долго ему придется оставаться в Кежме и увидит ли он еще снова свою семью. Он рассказал о своем психическом состоянии проезжему врачу, поляку: «Я сижу или лежу, не сплю и в то же время ни о чем не думаю?». Последний подтвердил ему, что это «вступление в сумасшествие». Маркс решил посвятить себя науке, а точнее наблюдению за природой. Он знал, что только регулярное занятие может спасти его от психического заболевания. Семья Максимилиана Маркса, его жена Леокадия и дочь Екатерина хотели приехать в Кежму. 15 декабря 1868 года Максимилиану Марксу было разрешено жить в Енисейске с семьей.

в девичестве Добкевич

[belkafoto.livejournal.com]

Максимилиан Маркс, находясь в ссылке в Енисейске, также писал стихи на польском и русском языках, которые передал во Львове Э. Павловичу. Мечтой Маркса было издать свои полные печали стихи во Львове, но это не удалось осуществить. Из стихов мы узнаем о ранней смерти дочери Екатерины и смерти 13 февраля 1887 года его жены – Леокадии Маркс в девичестве Добкевич[49].