На свободу

[arbeka]

На свободу с чистой совестью

"Когда мы вернулись в тюрьму, Кристина умоляла наших охранников позволить ей провести ночь в больнице.

Я смотрела, как мерзко они ей улыбаются и обещают «сделать все, что от них зависит», а нутром чувствовала, что ничего они делать не будут. Охранники не поверили, что ей плохо, да и я тоже. Мы прошли к начальнику смены, чтобы сдать вещи. Кристина и там начала канючить. Нет, ну если бы был толк, то это одно. Но никто из присутствующих не мог нам помочь, так в чем смысл унижаться перед ними?

Я не могла это слушать, мне не терпелось увидеть своих из камеры. В коридоре было трое заключенных. Двое в белье, третьего раздели догола. Он был прикован к решетке так, что не мог сесть. Это означало, что его, скорей всего, запорют до смерти. Я посмотрела на него, он заметил мой взгляд боковым зрением, но не повернул головы. Смирившийся со своей смертью человек. Мне не было все равно. Мне было больно на него смотреть. Но до пытки ему оставались считаные часы. Иман называла это тюремным безмолвием: как бы кто ни кричал от боли, никто не ответит и не поможет.

А я хотела жить. Я хотела выбраться отсюда. И все, что я могла сделать для этих троих, — притвориться, что не замечаю их наготы.

Я с разбегу запрыгнула на дверь своей камеры, ухватившись за верхние прутья решетки так, чтобы все в камере могли меня увидеть. Все женщины расселись маленькими кружками и ели.

— Салам алейкум! Как вы тут без нас? Не соскучились? Без нас, я смотрю, тут слишком много свободного места!

Все были так рады, что заулюлюкали.

Я сказала им, чтобы они не расстраивались и держались, что мы с Кристиной решили остаться с ними и никуда не ехать. А потом — это случилось само собой — с моих губ сорвалось:

— Алаху акбар!

И всех понесло.

Женщины зааплодировали. Кроме той, что с розовыми косичками, конечно. Но Патрон помахала мне рукой и приветливо улыбнулась.

— Ру-си-я! Ру-си-я! Ру-си-я! — скандировали они во весь голос.

Все понимали, что прибавление двух человек в камере не сулит ничего приятного, но они как будто забыли об этом.

Я не знаю, почему они все выкрикивали имя моей страны, которое уже давно превратилось в мое.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Я всегда боялась уголовников. Мне казалось, что это такие страшные люди, которые потеряли всякое чувство морали и стыда. Я считала их странными созданиями, которых невозможно понять, а значит, и держаться от них нужно подальше.

И вот теперь воровки, убийцы, проститутки, попрошайки и террористки скандировали мое имя не меньше минуты, и никакой охранник не смог заставить их заткнуться. Мы все по-человечески стали едины.

Это был мой звездный час. Да, обычно он случается с людьми на сцене в присутствии уважаемых и важных людей. Но не со мной.

Спрыгнув на землю и повернувшись к холлу, я увидела накыба60, который выбежал на шум. В руках он сжимал плеть и яростно на меня смотрел. За ним стояла Кристина, в ее глазах были растерянность и страх.

Накыб шлепал себя по ладони плеткой, провожая меня взглядом. Негодуя, он ушел к себе в каморку. Все остальные зрители из охраны тоже разошлись.

Перед тем как войти к начальнику охраны, я оглянулась и посмотрела на троих прикованных к решетке заключенных. Я заметила, что двое, которые были в нижнем белье, улыбались. Тот, который был прикован за руку, поднятую к потолку, все так же стоял, понурив голову. Его рассмешить не получилось. От меня несло счастьем, потому что мне пока разрешили пожить и вот-вот должны были отпустить, но его жизнь вот-вот должна была закончиться. И от своей радости, и от вины за нее я никогда не избавлюсь.

[belkafoto.livejournal.com]

Все хотели одного и того же: обнять родных, поесть нормальной еды, избавиться от вшей, погулять по знакомым местам. Одна женщина сказала, что ей надо выйти на свободу, потому что она должна соседке денег. Другая, Рима, заплакала. Ее арестовали на улице, и она не успела найти кого-то, кто смог бы позаботиться о ее несовершеннолетних детях, которые сидели дома одни. Их у нее трое. Старшей девочке тринадцать. Больше всего Рима боялась, что ее дочь могли изнасиловать.

— Если что-то случится с моими детьми, то я вернусь сюда и взорву все это здание! — сказала она.

Все промолчали в ответ, а Заира, которую посадили за то, что она работала снайпером на Свободную армию, усмехнулась.

— Еще полгода назад у меня была семья, — сказала она. — У меня был муж и трое детей. Как-то ночью я пошла на кухню, налила себе в стакан молока и хотела уже выпить, когда бомба снесла половину нашего дома. В квартире уцелела только кухня. Все, что осталось от моей семьи, — это я и полстакана молока. И мне плевать, жалко тебе меня или нет, но ты теперь такая же, как я. Жизнь не будет прежней. Не важно, сколько ты убьешь. Это уже ничего не изменит.

— Я и себя взорву! — закричала Рима и заплакала. — Взорву! Взорву! Взорву!

Снаружи по нашей двери несколько раз ударили чем-то тяжелым. Мы приготовились к залпу холодной воды, но полицейский сказал нам с Кристиной собираться.

[belkafoto.livejournal.com]

Часть четвертая. Дорога в Дамаск
В аэропорту Алеппо

Утром Кристине стало хуже, и она попросила сопроводить ее до ванной комнаты. Оказалось, что ближайший туалет находится неблизко, и мы несколько раз заблудились, прежде чем встретили солдата, который проводил куда следует.

Когда мы вышли, у Кристины случился приступ. Она ахнула, как от сильной боли, и потеряла сознание. Я успела ее подхватить. Раньше я могла бы ее поднять без труда, но после голодовки еле-еле сумела устоять на ногах, схватив ее под руки. Мое тело меня не слушалось, и Кристина начала соскальзывать вниз. У меня же совсем не было сил удержать ее, не было сил, даже чтобы присесть с ней на руках. Я чувствовала, что могу сейчас либо упасть, либо стоять на прямых ногах, а сил в руках становилось все меньше.

Я запаниковала. Надо было звать на помощь, но тот военный, который только что указал нам дорогу, куда-то испарился. Я вертела головой по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь, но ранним утром зал был пуст.

Помню, как хотела позвать на помощь, но никак не могла решить, на каком языке. На арабском литературном это было очень длинно. Как попросить на диалекте, я не знала. Ну а английский разом вылетел из головы.

— Пожалуйста, помогите! — закричала я по-русски и разревелась как последняя клуша.

Откуда-то сразу появились люди. Несколько солдат подскочили ко мне и взяли Кристину. Потом появился Адхам, он поднял Кристину на руки, и когда все от него отошли, мы увидели, что Кристина совсем бледная. Кожа под глазами и губы были мертвенного синего цвета.

Один из солдат взял мою подругу за запястье и сказал, что пульса нет. Все решили, что Кристина умерла, и замерли в нерешительности.

Действительно, как тут не растеряться. Пять часов утра. Аэропорт. Зал ожидания. Труп. А что делать с мертвецом в аэропорту, окруженном повстанцами?

Ни я, ни Адхам этого не знали. Мы бы стояли очень долго, но Адхаму было тяжело держать Кристину одному, и он отнес ее на скамейку. Я плелась за ним.

Я не знала, сколько прошло времени, но Кристина вдруг дернула рукой и приоткрыла глаза. Мы все радостно выдохнули. Слава богу, она была жива.

Военные сказали, что в аэропорту есть полевой госпиталь, в котором оказывают помощь раненным в перестрелках под аэропортом. Кто-то добыл каталку, и мы отвезли Кристину туда.

Тогда я поняла, что не все могут мыться холодной водой и спать на каменном полу.

[belkafoto.livejournal.com]

Моя подруга лежала на больничной кушетке, когда вошел врач в синем халате. Невысокого роста, плотного телосложения. У него было очень доброе лицо с внимательными карими глазами.

— Салам алейкум! — поздоровался он. — Доктор Таха, Хезболла62!

Кристине было очень плохо, мне казалось, что она умирает, и даже скажи врач, что он из Аль-Каиды, я бы все равно умоляла его помочь.

Между тем доктор выслушал ее жалобы, ощупал живот и сказал, что у Кристины обезвоживание и острое воспаление мочевых путей. От лежания на холодном полу у нее началось воспаление, а когда она отравилась — то и обезвоживание. Пить же она не могла из-за воспаления. Она чуть не умерла из-за простого обезвоживания! Я не могла в это поверить.

Он поставил ей капельницу и спросил, нужна ли мне медицинская помощь. Я пожаловалась ему на сыпь и зуд, и он выдал мне средство от чесотки, рассказав, как им пользоваться.

Чтобы бить людей, необязательно иметь диплом.

[belkafoto.livejournal.com]

Ночь я провела на соседней койке с Кристиной. Адхам спал с нами. Видимо, они боялись, что мы убежим. Ночь, каменистая пустыня, и я бегу, одной рукой толкаю кровать на колесиках с Кристиной, а другой качу капельницу для нее же. Так и убежим! Делов-то!

Несколько дней прошли незаметно. Кристина очнулась на следующее утро. Капельницы спасли от обезвоживания, но не от воспаления. Поэтому Кристине дали обезболивающее. Оно не помогло. Тогда ей вкололи препарат, который называется «Трабор»63. Это очень сильный наркотик. Кристина сказала, что после укола ей казалось, будто она поднимается на небо, и забывала о боли на целые сутки.

Моя подруга отсыпалась целыми днями, вечером немного общалась с нами, потом снова спала до утра, когда ее будила боль и она получала новую дозу обезболивающих.

Я тоже нашла себе занятие. Днем я читала во внутреннем дворике. На крыше сидели снайперы, и они сначала просили меня им что-нибудь почитать. Я прочла им пару средневековых текстов из учебника, и они попросили меня заткнуться. Теперь, когда я приходила, они просто махали мне рукой.

Еще я последовала совету Марьям и периодически давила своих вшей. Это очень увлекательно. Главное, после процедуры стереть с лица кровь, а то военные в коридорах шарахаются.

В свободное время я допрашивала наших охранников. Я бы и с военными познакомилась, но мукаддим запретил мне к ним подходить.

А Адхам и Умар живут в нашей комнате. Так что я теперь все про них знаю. Они окончили школу, и по блату их устроили в полицию. Адхам и Умар из того же рода, что и мукаддим. Наверное, он их и пристроил.

Адхам занимается баллистикой. Не знаю, что можно сказать об экспертизе, которую сделал человек, не учившийся в вузе. Он сказал, что смотрит уроки на Ютубе. Я не стала его дразнить. Мы с ним за последние дни столько пережили, что понимали друг друга без слов и мне не хотелось его обижать.

Я спросила его, почему он не стал следователем, ведь это перспективнее. Адхам ответил очень просто:

— Не люблю бить людей.

И мне не надо было ничего объяснять. Адхам действительно чуткий. Он неплохо учился в школе, читает книги, довольно хорошо понимает английскую речь. Думаю, что дело в его болезни. У него не в порядке щитовидка. Он очень худ и имеет болезненный вид. Думаю, болезнь сделала его человечным. До того, как Кристина попала в больницу, только он вел себя с нами по-доброму. Умар же называл нас собаками и обращался соответственно.

У Умара со здоровьем все в порядке. Такой большой холеный араб. Поэтому он работает следователем. После школы он тоже нигде не учился. Чтобы бить людей, необязательно иметь диплом.

[belkafoto.livejournal.com]

Потом пришел Адхам. Он сел на кровать и долго плакал. Мы не знали, что сказать и что сделать. Потом в комнату вошел Умар, сел в кресло и закурил.

— Вчера ночью убили Хасана, — выпалил он.

Убили Хасана. Того кадета, который всегда так искренне нам улыбался и рассказывал, как сильно он хочет выучить русский язык и стать морским инженером. Это мальчик угощал нас чаем и всячески пытался поднять нам настроение. Я помню, как он махал нам рукой, когда наш вертолет поднимался в воздух.

Я не могла в это поверить. Начала трясти Адхама и расспрашивать его.

Хасана вместе с другими кадетами отправили на боевую операцию вчера вечером. Это нормально. Кадетов отправляли на войну. Вернулись с операции только несколько человек, все ранены. Тело Хасана вынести не смогли. И нет, денег за возврат тела еще не просили, но сослуживцы говорят, что точно видели его мертвым.

Раз тела нет, то, может быть, Хасан еще жив. И это плохо, потому что если его взяли живым, то с ним сделают то же, что с другими заключенными в тюрьмах. У армии Свободы такие же методы допроса, что и у государственной. Но я хотела, чтобы Хасан остался в живых. Я повторяла это Адхаму, а он только плакал и тряс головой.

— Нет, — сказал он. — Его убили.

Весь день я гуляла по аэропорту. В зале ожидания на полу спали солдаты. Они были здесь, чтобы охранять здание. Их тоже посылали на операции. Когда кто-то из них погибал, то личные вещи, а это обычно небольшая брезентовая сумка, складывали в холле перед залом ожидания. Это такой вытянутый коридор метров сорок шириной и с потолком на уровне третьего этажа питерской сталинки. Сейчас ровно половина площади этого зала завалена вещами. Завалена до потолка. Это вещи тех, кто, как Хасан, ушел и не вернулся.

Мы с Кристиной не плакали. Мы просто перестали разговаривать. Это все, на что мы способны.

День закончился. Потом другой.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец Кристине стало легче. Она уже могла ходить и даже принять душ. Начальник полиции аэропорта сам грел нам воду. За что ему огромное спасибо.

Нас поселили в спальных комнатах аэропорта. Только по утрам Кристина ходила в госпиталь за очередной «дозой», которая уносила ее уже не так далеко. Видимо, она уже привыкла.

Я подружилась с Адхамом. Он, как и я, был против межконфессиональных браков, любил европейское кино и терпеть не мог жаренный лук. Мы быстро нашли общие темы для разговора.

Трудно было с Умаром. Теперь он лучше с нами обращался, но осадок остался. Я знала, на что он способен. Но в последние дни, что мы жили в аэропорту, он всячески пытался снискать наше с Кристиной расположение, и мы как «настоящие христианки» решили дать ему шанс.

Кристина узнала о его возлюбленной, на которой Умар собирался жениться в скором времени. Умар постоянно висел на телефоне и признавался кому-то в любви. Меня от этого воротило.

Найти с ним общий язык я смогла только тогда, когда он решил научить меня плохому. Про проституток я все усвоила еще в камере. А теперь я узнала, как обращаются следователи с ворами, убийцам или террористами. Как называются домушники и щипачи. Причем на двух диалектах — на халебском и алавитском.

Несколько дней мне читали лекции о том, как можно обуть полицейских, как скрыть следы преступления, как нужно общаться с мухабаратами, как сбежать из тюрьмы. Да, такие случаи бывали.

Я попросила его научить меня общаться со спецслужбами, и Умар с большим удовольствием преподал мне пару уроков.64

Мы разыгрывали сценарии настоящих допросов, где мне следовало солгать. Это получалось не всегда. В такие моменты Умар подначивал меня болезненным тычком в плечо и кричал:

— Скажи так, чтобы я поверил!

Часами напролет человек, который убивал людей в сирийской тюрьме, учил меня врать. Только после общения с ним я почувствовала себя настоящей уголовницей.

Как только мы стали общаться с нашими конвоирами на равных, а это был пятый день нашей славной жизни в аэропорту, поздно ночью прилетел самолет, чтобы забрать нас в Латакию65.

Собирались мы в спешке. Я даже забыла свое средство от чесотки.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы вошли в салон, самолет уже был под завязку набит военными. Пока прогревали двигатель, стюардесса в короткой юбке ходила по салону с тележкой, в которую складывали пистолеты, автоматы, патроны и гранаты.

Все расселись по местам. Я попросила Адхама сесть рядом со мной, ведь с Кристиной я отсидела больше месяца и была рада новой компании. Когда он пристегнулся, то сразу протянул мне салфетку. Я взяла ее и приложила к гноящемуся глазу.

— Да не для того, — сказал он.

Я с недоумением посмотрела на него.

— Это для носа, — объяснил он.

Я проверила свой нос: кровь из него не шла.

— Зачем же? — никак не могла понять я.

— Ты что, ничего не чувствуешь?

Еще при посадке я заметила некоторое напряжение среди пассажиров. Я огляделась по сторонам и заметила, что все в самолете дышали или в рукав, или в воротник. Некоторых душил кашель.

Тут пилот объявил о взлете и извинился за неудобства:

— Этим рейсом мы вывозим тела троих шахидов, павших в сражениях под аэропортом. Рейсов не было пять дней, поэтому придется потерпеть…

Я отдала салфетку Адхаму и сказала, что мне не надо. Он решил, что я чем-то недовольна, и притих. Мне же не хотелось ему ничего объяснять. Ему двадцать восемь лет, а он показался мне тогда таким маленьким и глупым. Пусть таким и остается.

Во время моего пребывания в тюрьме мы с ним находились в одном здании. Но для него последний месяц его жизни мало отличался от предыдущих, а для меня эти дни были настоящим адом. Нас разделяло всего несколько этажей, но он ничего не знал о том, какая вонь стоит в маленькой комнате без окон, в которой дышат и ходят в туалет больше двадцати человек, один из которых уже начал гнить заживо. Мое обоняние исчезло уже давно, без этого я бы не выжила. Но как ему это объяснить?

[belkafoto.livejournal.com]

Тогда я сказала, что у меня гноятся глаза, и спросила, может, есть здесь какая-нибудь аптечка? Надзиратель мне нахамил.

— Даже в предыдущей тюрьме нам аспирин давали! — досадовала я.

После этой фразы охранник освирепел:

— Ты, тварь! Ты вообще куда попала? — обратился он ко мне, тыкая пальцем в лоб при каждом слове. — Ты видишь здесь дверь с табличкой «Медкабинет»?

— Нет, — ответила я.

— Может, здесь у меня написано, что это аптека?

Я оглядела по сторонам и отметила, что здесь вообще нет никаких надписей или табличек.

Но вслух сказала простое:

— Нет.

— Тогда какого черта ты ко мне обращаешься? Марш в камеру! Чтоб я вас не видел и не слышал!

Мы ушли молча.

Камера была большая. Хоть и без окон, но с системой вентиляции, которая раз в сутки закачивала воздух с улицы. Туалет арабский, душ без горячей воды, свет не гасят. Но есть матрацы и одеяла. На двадцать четыре человека — метров пятьдесят квадратных. В общем, мы оказались в раю.

Мы вошли и представились. Когда сказали, что сидели с уголовницами по политической статье, девушки молча дали нам лучшие места, причем сами их приготовили.

Остаток дня мы валялись, пялясь в потолок.

Только ближе к вечеру мы со всеми познакомились. Здесь почти все иностранки. Африка и Азия. Еще есть три арабки. Не знаю, как они сюда попали. Знаю только, что кормить их не положено.

У иностранок одна статья — нарушение визового режима. Все они трудились в домах прислугой. Примерно половину из них обманули и не заплатили за годы работы. Многих хозяйки били. Одну эфиопку избили так, что у нее отнялась речь. Я не знаю, как это вышло, но выглядела она очень несчастной. Была еще одна сумасшедшая. Она могла говорить, но основную часть дня сидела спиной к нам и разглядывала стену.

Большинство наших сокамерниц провели за решеткой уже свыше девяти месяцев, ожидая депортации. Девять месяцев тюрьмы за то, что их избивали, использовали и обманули.

Мы хотели разбирательства и суда по нашему делу.

[belkafoto.livejournal.com]

Это была официальная тюрьма, и наши друзья могла навещать нас.

К Кристине приходил чешский посол. Польского в Сирии не оказалось. Она объяснила ему, как важно для нас остаться в Сирии. Мы хотели разбирательства и суда по нашему делу. Представитель ЕС пообещал помочь и посетил начальника Политической службы безопасности в Дамаске, но вопрос решить не удалось. Мы были политическими заключенными, а политическим положена депортация.

[belkafoto.livejournal.com]

На следующее утро нас снова привезли в полицейский участок, где мы должны были чего-то ждать. С нами была индианка, которая накануне показывала мне синяки на своем теле. Хозяйка каждый день избивала ее палкой от швабры, видимо считая это забавным.

Девушка пошла в полицию в надежде получить защиту. Ее арестовали.

Пришла хозяйка с мужем. Она в три раза больше индианки! На лицах акульи улыбки. Кристина начала вежливо расспрашивать арабку. Я же прямо спросила, почему она избивала свою работницу. Ей стало стыдно. И стыдно не потому, что она это делала, а потому, что услышали полицейские. Это все, что я смогла сделать для сокамерницы.

Дальше они начали объяснять индианке, что она должна вернуться в арабский дом и проработать там пять лет, ведь так гласил контракт.

Я спросила, прописано ли в контакте, что их домработница — еще и девочка для битья?

— Что я могу поделать? — сказал мне сириец. — Я заплатил шесть тысяч долларов агентству, чтобы ее доставили из Индии! Кто покроет мои издержки???

Я задала свой вопрос несколько раз. Мне никто не ответил. Девушка рыдала и просила забрать ее обратно в тюрьму, а ей все твердили, что это невозможно, потому что она подписала контракт.

— Вы там у себя в Европе привыкли разговаривать! Разговоры, разговоры! Одни сплошные разговоры! А у нас все просто: дал по морде — и готово!

Эти слова сказал мне полицейский.

Мои друзья убивали друг друга на этой войне, но в тот момент я поняла, что все было зря. Все их жертвы бессмысленны. Не будет никакой демократии, не будет никакого благополучия в Сирии еще много лет. Война лишь оттягивает становление демократии, а сейчас даже не важно, будет революция в Сирии или нет, не важно, как будут звать президента — Башар Асад или как-то еще. Демократии все равно не будет, потому что эти люди привыкли решать все свои проблемы с помощью насилия.

[belkafoto.livejournal.com]

С Кристиной мы попрощались. Ее увезли в Ливан.

Когда я вернулась в тюрьму, меня там ждало пополнение. В камере появились три новые заключенные — три девочки восьми-девяти лет. Статья «Попрошайничество». Когда они наплакались, я подсела к ним познакомиться.

Я много раз видела, как взрослые люди адаптируются в тюрьме. Да и сама испытала. Обычно это сутки-трое. Те, кто постарше, могут замкнуться и на срок до недели. Нужно свыкнуться с тем, что случилось, успокоиться, приглядеться к окружающим, определиться со стратегией выживания.

У трех маленьких девочек процесс занял девять часов. Когда меня вернули в тюрьму, я увидела три испуганных заплаканных личика, выглядывающих из-под грязного одеяла. Уже через шесть часов одна из них, что посмелее, вылезла из своего убежища и села играть в карты с эфиопками. Еще через два она жульничала и бранилась с африканским акцентом. Да, тюрьма лучше детей не делала.

Две другие девочки оказались застенчивыми и пугливыми. Их никто не обижал, но они до смерти всех боялись. Нам с Мадиной потребовалось несколько часов, чтобы уговорить их поесть. Они ни с кем не разговаривали, только кивали или качали головой.

Две были из Халеба. Третья — из Шама. Их дома разбомбили. Семьи жили на улице. Старшие сестры работали ночью. Их же заставляли попрошайничать с девяти утра до часу дня — в это время на улицах меньше всего полицейских. Вчера они попались и их выловили. В отличие от меня, им были положены допрос и суд.

[belkafoto.livejournal.com]

Мужчины обычно любят приврать и преувеличить. До моего знакомства с Талибом меня такая мужская привычка порой выводила из себя. Но этот человек изменил рамки моего восприятия. Талиб никогда не врал, и тем вызывал во мне ужас. Он никогда не лгал — он просто делал. Делал такие вещи, которые я никогда не смогла бы даже перечислить спокойным голосом, и, если бы не Кристина, то и за десять жизней не разглядела бы в нем признаков человека.

Он был на должности Амин Доуля69 до Юсуфа. Но, в отличие от Юсуфа, его ненавидели. Боялись их обоих, но ненавидели только Талиба. И было за что: он действительно был мерзким типом. Если на кого-то из Басатина падало подозрение в связях со Свободной армией, то этот несчастный не доживал до утра. Неважно, где он находился, выслеживал всех Талиб лично. Он был одержим войной, ничего, кроме нее, не видел и не знал, а если и знал, то забыл. Административные обязанности перед мирным населением он не выполнял даром. Даже справку от мухтара70 без взятки Талибу никто получить не мог.

Во время нашей первой встречи он взглянул на меня и сказал, что хочет, чтобы я стала его женой на месяц. Тогда Кристина держала меня за руки, в то время как я порывалась вылить на него горячий чай.

После этого я сообщила Кристине, что на допросы больше ходить не буду, а если спецслужбы меня прижмут, то пойду к начальству и сообщу им, что Талиб — грязный ублюдок. Но Кристина, как истинная христианка, посоветовала мне к нему приглядеться.

[belkafoto.livejournal.com]

Талиб подробно расспросил нас про график наших передвижений за последние две недели и все тщательно записал. Потом пошли еще более скучные вопросы, и я устало кивала ему в ответ. Очень скоро мне все надоело, и я прямо спросила у него, почему он не бросит это гнусное дело и не вернется к жене и детям, которые живут в другом городе.

Он сказал, что любит Сирию. Я сказала, что он врет. Кристина ударила меня локтем, а Талиб расхохотался.

Тогда он рассказал нам о своей жизни.

Его женили по адатам72 на девушке, которую он не знал до свадьбы. Полюбить ее он так и не смог, хоть та и родила ему трех детей.

Он был алавитом из семьи без особых связей, поэтому после института начал службу с самых низов.

Я спросила его, любил ли он когда-нибудь? Он ответил, что хотел бы, но его взяли в службу в Мухабарат.

— Ты же знаешь, — добавил он, — одно другое исключает.

Я сделала умный вид и кивнула.

Врагов он ненавидел, на остальных просто плевал. У него не было друзей, со своей семьей он не был близок — просто вежлив настолько, насколько этого требовали правила приличия.

Он признался, что секс и алкоголь — единственный свет в его жизни.

Когда Кристина спросила о его отношении к Свободной армии, то он аж подпрыгнул.

— Я их ненавижу! Ненавижу их всех! — кричал он.

— За что? — спросили мы.

— Они развалили мою страну! Убийцы! Сволочи! Предатели! Всех их надо…

Кристина сказала, что по ту сторону противостояния солдаты точно так же говорят и про него и что, пока они обвиняют друг друга, война не закончится.

— Ну и пусть! — сказал он. — Мне плевать! Пусть они умрут, и я тоже подохну! Да! Я хочу смерти!

Мы замолчали. Так продолжалось еще несколько минут. Я пыталась оценить его слова и интонации, чтобы понять, говорит он правду или лжет.

Я вспомнила, что на облавах он никогда не носил бронежилет. Он лично навестил мой дом, чтобы познакомиться с хозяевами, которые сдавали мне комнату. Такой поступок мог закончиться трагически, ведь каждый мой сосед мечтал о его смерти.

[belkafoto.livejournal.com]

На его место назначили очаровательного и харизматичного Абу Ахмада, и, несмотря на то, что Кристина моментально в него влюбилась, мы обе продолжали волноваться за Талиба и часто за него молились.

И вот он заявился ко мне в тюрьму. Судя по всему, разрешения в полиции он не брал. Охранник ушел, а значит, официально в холле никого не было.

Он сидел и просто смотрел на меня. Мне стало неловко, и я спросила, все ли еще он хочет, чтобы я стала его женой на месяц. Он расхохотался и сказал:

— Мне кажется у тебя, Катя, талант — жизнь любого мужчины ты превратишь в ад.

Я не поняла, комплимент это был или нет, но на всякий случай улыбнулась.

Потом он поставил на скамейку между нами катушку пленки. Я сказала, что это пленка пустая.

— Я в курсе, — сказал он. — Я бы не принес ее тебе, если бы там было хоть одно изображение.

Я посмотрела на его лицо, но оно было как будто каменное, по нему нельзя было узнать, что он чувствовал. Я никак не могла понять его мотивы, и это вывело меня из себя.

— Абу Ахмад сжег все мои фотографии, всю мою пленку за шесть месяцев, а ты приносишь мне пустую катушку???

Он сложил руки на груди и самодовольно улыбнулся.

— Это тебе урок, — сказал он и вышел.

[belkafoto.livejournal.com]

Мои сокамерницы в Кафр-Сусе решили, что я блатная. Потому, что я политическая? Потому, что сидела в неофициальной тюрьме? Потому, что меня часто навещали? Или потому, что единственная в камере, кого не собираются судить? Мне никто не отвечал на мои вопросы.

Меня спрашивали, когда камера должна пить чай. Ко мне приходили разрешить какой-то спор. Они считали, что я что-то вроде авторитета. Сначала я обрадовалась, но оказалось, что у меня нет никаких прав. Мне не давали даже постирать свои штаны.

Сокамерницы решили, что все будут делать они: мыть мою посуду, готовить мою постель для сна, приносить мне из коридора горячую воду для мытья, собирать за мной мусор, стирать мое нижнее белье.

Я говорила им, что не надо этого делать. Они меня не слушали. Я повышала тон, они кивали и продолжали делать то же. Эти девушки были не способны вести диалог.

[belkafoto.livejournal.com]

Не обошлось и без чудес. Пришел мой товарищ и вручил мне плюшевого медвежонка.

— Что это? — спросила я его. — Ты же знаешь, что я ненавижу такую милоту.

— Да! Я помню! — сказал он и подмигнул. — Потому и принес!

Я пожала его руку. Охранник просмотрел все вещи и провел меня в камеру.

— Ой! Какая прелесть! — завизжали эфиопки, любуясь медвежонком.

Я резко оторвала ему голову. Девушки ахнули и замерли. В плюшевом медвежонке оказались пленки. Те, что я отдала на проявку или на дополнительную печать. Юсуф сжег не все!

Весь вечер я разглядывала негативы, пока мои сокамерницы пришивали голову своему новому другу.

[belkafoto.livejournal.com]

В комнате охранник работал плетью над Мими и Мадиной. Он выбрал их для наказания, потому что они стали моими подругами. Охранник бил их по рукам. Те же послушно стояли перед ним, покорно вытянув вперед руки. Мими всхлипывала, а гордая Мадина плакала молча. Наш охранник озверел. Эта сволочь выбрала для порки двух моих самых близких сокамерниц! Они говорят, что не бьют иностранцев?! Это ложь! При мне били двух эфиопок! Или что, дело в цвете кожи?

Я еле сдерживалась, чтобы не броситься на него с кулаками.

«Он полицейский! А я заключенная! Драка не поможет! Что он сделает с ними, когда меня выпустят?» — вертелось в моей голове, и в потоке эмоций не поняла, что причиной была я.

— За что? За что ты их избил? — повторяла я вслух.

— Ты шлюха! — наорал он на меня. — Почему ты сразу не сказала, что ты — шлюха? Ты мразь и лгунья!

Я не знала, что на него нашло, но он продолжал оскорблять меня. Девушки воспользовались моментом и убежали в камеру. Потом охранник продолжил:

— Ты — шлюха, именно поэтому к тебе не пришел посол! К Кристине пришел, а к тебе — нет! Ты нам наврала!

Тогда я поняла, что дело было в новой рубашке. Наш охранник купил новую рубашку в надежде покрасоваться перед русским послом.

Его рубашка появилась в кабинете уже давно. Новенькая, отглаженная, девственная. Она висела на вешалке на гвоздике, специально вбитом в стену, и дожидалась своего часа. Шли дни. Чешский посол навестил Кристину несколько раз, ее выпустили. Ко мне же никто не приходил. Каждый день охранник спрашивал у меня, когда ко мне придет русский посол. Каждый день я отвечала ему, что никогда, и каждый день он мне говорил: «Не-е-ет! Он приде-е-ет!»

Он, наверное, даже речь какую-нибудь приготовил, но в конце концов потерял надежду увидеть русского посла. Он не мог избить меня, потому что мои друзья, которые приходили навещать меня каждый день, были знакомы с начальником тюрьмы, поэтому избивал моих близких людей.

Тогда я сорвалась. Я начала на него кричать:

— Да у меня вши и чесотка! Ты думаешь, он приедет сюда, чтобы пожать мне руку? У тебя мозги вообще есть?

Еще я пообещала, что если он еще кого-то тронет, то я изобью сама себя и скажу друзьям, что это сделал он. Наверное, так нельзя разговаривать с полицейскими, но я потеряла над собой контроль.

[belkafoto.livejournal.com]

Пришел Ахмад, упал на колени у стены и разрыдался, сотрясаясь всем телом. Тогда во мне что-то дрогнуло.

— Меня переводят в тюрьму аэропорта сегодня, — тихо сказала я.

Мой друг ничего не ответил.

Он столько пережил — и ни разу не упрекнул меня. Ему пришлось потратить тысячи лир на взятки, чтобы передать мне лекарства, вещи, записки от тех, кто не смог прийти. Он ни разу не пожаловался. Когда он узнал, что меня депортируют, первым делом извинился. Он считал себя причастным к моей ошибке. Он корил себя за то, что это допустил.

Я надеюсь, что когда-нибудь смогу стать для кого-то таким же другом, каким Ахмад был для меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Но меня пригласили в отдельную комнату для разговора, где меня ждали двое ребят из российского посольства.

Один из них был умный, другой — добродушный, явно из службы безопасности. Никто мне не представился. Видимо, чтобы я не могла пожаловаться. Пришлось выдумывать им имена на ходу. Умного я прозвала Товарищем Остряком, а сотрудника безопасности — Товарищем Головотяпом.

Они долго ругались на меня.

По голове мне настучали буквально за все. За то, что я родилась. За то, что Кристина чуть не умерла, и за то, что им об этом сообщили. И даже за то, что год назад я путешествовала по Грузии и Турции. Мне показалось, что Товарищ Остряк с удовольствием забил бы меня до смерти скамейкой, на которой я сидела, прямо там.

В конце концов Товарищ Головотяп заявил с величайшим злорадством, которое выражалось не только в его тоне, но и в жестах, и во взгляде, что мое имя внесли в черный список и как бывшая политическая заключенная я никогда не смогу вернуться в Сирию.

Я так и не разобралась, что ранило меня в тот момент сильнее: то, что я никогда не вернусь в страну, которую так полюбила, или та радость, которую он испытывал, смакуя мое горе.

После всего, что я пережила и увидела, так странно было видеть работников русской службы безопасности. Вроде и свои, но вроде такие далекие и чужие. Русский образ мышления в глазах, но тут же и деловитость, и бесчувственность. Белые воротники и туго затянутые галстуки под сытыми подбородками.

Они все уже про меня решили. Во всем была виновата Кристина. Я же в их глазах была наивной девочкой, которая просто не умела выбирать друзей. Видимо, им сообщили, что в нашем деле фигурировало Евангелие, и им этого оказалось достаточно. Никому и в голову не пришло расспросить нас с Кристиной, никто из них так и не узнал о домогательствах со стороны Мухабарата, о тюрьме, где убивали людей, о моей чесотке и избиении эфиопок в Кафр-Сусе из-за несбывшейся мечты пожать руку российском послу.

Мне никто не сказал, занимался кто из россиян моим освобождением или нет. Но всем причастным я хочу сказать спасибо.

[belkafoto.livejournal.com]

Позже я смогла осмотреться. Среди пассажиров в зале ожидания было много детей. Слишком много. Я подошла к сотруднику МЧС и сказала, что не могу лететь этим рейсом.

— Почему же? — спросили меня.

— Тут куча детей, а у меня чесотка, вши, платяные вши и черт знает что еще…

Сотрудник МЧС был немного озадачен, но быстро пришел в себя.

— Секундочку! — сказал он и исчез, как джин.

Через полчаса вокруг меня уже бегала куча счастливых спасателей. Ожидалось, что в аэропорту будет множество искалеченных войной людей, которым нужно срочно оказывать психологическую помощь, но все оказалось не так. Дети носились вокруг чемоданов и резвились вовсю, русские женщины спокойно переговаривались между собой, игрались в мобильниках, жаловались и собирались возвращаться обратно после летних каникул. А тут появилась я, и все эмчээсники ожили. Наконец-то появился тот, кого надо спасать!

Меня помыли и обработали какой-то дрянью. Потом накормили раз десять так, что я подумала — лопну. Потом самолет улетел. Улетел со всеми, но я и двое сотрудников остались.

Мне сказали, что у меня будет персональный самолет. Почти военный. На нем МЧС грузы перевозит. Я сказала, что меня это вполне устраивает.

Конечно, меня не устраивало. Хотелось остаться. И никакой персональный самолет не мог меня осчастливить. Но не хотелось обижать этих славных ребят. Они решили, что я русская шпионка, которая провалилась на спецзадании. Меня поймали, посадили в тюрьму, жестоко пытали, но я не выдала никого из своих! Да, вот такая я! И вся дребедень с гуманитарной помощью и вывозом русских из зоны военного конфликта была устроена только для того, чтобы под шумок вывезти меня.

Я сказала им, что это бред, но разве мне кто поверил?