нещастных замолвите слово

[arbeka]

О ге ях нещастных замолвите слово

Размышления об однополом влечении в российском контексте

"Разговор о позднесоветском подходе к половым вопросам обычно начинается с цитирования известного клише эпохи гласности – реакции жительницы Ленинграда, озвученной во время американо-советского телемоста: «В СССР секса нет»[24]. Коммунистический режим ограничивал дискуссии о сексе рамками профессиональной литературы, которая тщательно контролировалась, и этот контроль часто находился на грани абсурда[25]. Идеологические установки, выработанные в сталинскую эпоху, постулировали отсутствие необходимости обсуждать «нормальные» сексуальные отношения между мужчинами и женщинами. Социализм создал «гигиеничные» условия (экономическая стабильность, рациональное брачное законодательство, охрана материнства и детства), в которых естественная гетеросексуальность, не вызывающая проблем, могла благоприятно развиваться. По логике этой системы сексуальные перверсии (именуемые половыми извращениями) остались в прошлом, поскольку социализм устранил источники пресыщенности, излишеств, а также эксплуатации женщин – все то, что считалось причиной подобных отклонений в капиталистических обществах. Мужская гомосексуальность была тихо и безоговорочно признана преступной, а с незначительным числом прочих перверсий могли легко справиться сексопатологи, работавшие в разветвленной сети государственных психиатрических центров[26].

Согласно этой позднесоветской парадигме, пол являлся вневозрастным и вневременным естественным феноменом. История «женского вопроса», который, как утверждалось, был решен путем строительных преобразований и социальной инженерии во время первой пятилетки, представляла собой одно из пространств, в рамках которого могли вестись сдержанные дискуссии относительно социализма и пола до и после большевистской революции 1917 года[27]. Тем не менее в подобной литературе историкам позволялось лишь отстаивать нормы, установленные «зрелым социализмом» и делать это с той же прямотой, с которой это делал В. И. Ленин. Советские историки были приучены рассматривать любой интерес к сексуальности в биографии литературных или культурных деятелей как излишне «сексологический», более достойный внимания врачей, нежели профессиональных историков[28]. Кроме того, советское неприятие и непонимание мужской гомосексуальности невероятно исказило многие биографические исследования там, где русский шовинизм воспринимал факты однополого влечения как угрозу собственному существованию[29]. Советский идеологический пуританизм доходил до того, что биографическая документация, которая могла подорвать миф об универсальной гетеросексуальности и патриотической половой сдержанности, тщательно охранялась и скрывалась[30].

Мало что из опубликованного в западной исторической литературе подвергало сомнению принудительную гетеросексуальность, которая пронизывала советскую мифологию. Попыток систематических дискуссий об однополых отношениях было не так много, и лишь единицы из них оказали серьезное влияние на политическую и социальную историографию. Самые ранние исследования гомосексуальности в России XX столетия ограничивались этнографическими описаниями или полемикой по поводу идеологий, стоявших за сексуальной реформой[31]. Начало научному изучению этой исторической темы положили новаторские литературоведческие и культурологические исследования Саймона Карлинского[32]. В своих статьях 1970–1990-х гг. он обобщил собранный материал, исходя из трактовки советского режима 1920–1930-х годов как тоталитарного. Этот анализ был хорошо принят в посткоммунистической России, где его работы были опубликованы в разных вариантах как в гей-изданиях, так и в широкой прессе[33]. Публикации Карлинского на русском языке представили антигомофобный взгляд на историю – долгожданный и столь необходимый как для лесби- и гей-активистов, так и для более широкой аудитории на постсоветском пространстве. Западные авторы – даже те, кто придерживается противоположных Карлинскому научных взглядов, – опираются на его тексты[34].
https://flibusta.is/b/694522/read
Дэн Хили
Другая история
Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Стоит отметить, что исследования советской гомосексуальности Карлинского тем не менее содержат некоторые проблемы для социальных историков, работающих над царским и советским периодами. Его объяснение, в силу каких причин мужеложство было исключено из числа запрещенных законом деяний из Уголовного кодекса РСФСР 1922 и 1926 годов, так же, как и его трактовка политических и медицинских взглядов на однополую любовь в период декриминализации мужеложства в Советском Союзе (в 1922–1933 годах), вынужденно основывались на ограниченном круге опубликованных документов. Его выводы также были продиктованы его подходом, в основе которого лежала тоталитарная парадигма, что умаляло многообразие российских радикальных традиций и революционных утопических мечтаний[35]. Карлинский утверждает, что, отменяя в 1917 году царские уголовные статуты, большевистские лидеры вовсе не задумывали легализации гомосексуальности. По его мнению, декриминализация мужеложства в 1922 году была следствием пренебрежения или недосмотра[36]. Такое прочтение вполне удовлетворяет желание дискредитировать российскую социал-демократию, представляя ее как беззаконную, непродуманную и гомофобную (в анахроничной перспективе). Но оно упускает из виду простую и вполне вероятную истину: большевики очевидным образом старались удалить из книг всякое упоминание о мужеложстве. Трактовка Карлинского либо игнорирует, либо неполно очерчивает медицинский, законодательный и социальный контексты, в рамках которых большевики намеренно предпочли легализовать добровольное мужеложство между взрослыми мужчинами[37].

например, служителей Русской православной церкви

[belkafoto.livejournal.com]

Большевики выделяли определенные социальные группы (например, служителей Русской православной церкви или мужчин в Средней Азии), которые под влиянием закостенелых обычаев или быта вступали в порицаемые однополые отношения.

[belkafoto.livejournal.com]

Эти авторы воспринимали запрет мужской гомосексуальности в 1933–1934 годах как сигнал поворота к традиционным семейным и гендерным отношениям. Они очень мало говорили о месте однополой любви в системе революционных ценностей или в советской повседневной жизни до запрета мужеложства. Таким образом, из их работ складывалось впечатление, что в первые советские годы гомосексуальность в России была составной частью большевистской сексуальной революции, наряду с радикальным брачным законодательством и разрешением абортов. Но молчание самих большевиков на сей счет, как представляется, противоречит такому выводу. Дальнейшие исследования советского регулирования абортов и сексуальной реформы внесли нюансы в видение ревизионистски настроенных историков о том, что эти меры имели эмансипаторский характер[48]. Так, аборт был разрешен в первую очередь из медицинских соображений, хотя женщины и использовали эту процедуру как способ контроля над репродуктивной функцией и возможность стать свободнее[49]. Социальная политика большевиков быстро разочаровала тех, кто ожидал, что она освободит женщину от традиционного неоплачиваемого труда. Радикальное законодательство о разводе, браке и алиментах сделало женщину крайне уязвимой к тому, что от нее может уйти партнер и она будет матерью-одиночкой, – и это в условиях высокого в то время уровня женской безработицы[50]. Барбара Клементс и Элизабет Вуд недавно показали, сколь активно большевики противодействовали феминистским устремлениям. Советские женщины обнаружили, что партия и правящая элита, где доминировали мужчины, не подпускают их к ответственным постам ни в политике, ни в промышленности. Обе авторки подчеркнули, что, вопреки громогласно провозглашенной эмансипации женщин, большевики-мужчины не стремились к мало-мальски систематическому пересмотру своих гендерных предрассудков[51]. Этими же еще не исследованными представлениями о гендере объясняется подчас противоречивый подход, который они проявляли к однополой любви и гендерному диссидентству.

[belkafoto.livejournal.com]

Резюмируя данный обзор, скажем, что, к великому сожалению, имеющаяся литература по истории российского и советского обществ, игнорируя или отказываясь принимать во внимание сексуально-гендерное диссидентство, не отражает опыт «сексуального меньшинства». Она упустила из виду один из важнейших компонентов власти, сама способствуя воспроизводству и распространению мифа об универсальной, естественной и вневременной российской или советской гетеросексуальности. Игнорируя однополые отношения между женщинами, она оставила без внимания элемент, который историки других стран считают одной из главных составляющих современных фемининных ролей. Обойдя стороной российскую и советскую маскулинность, историки проглядели ключевой фактор в выстраивании порядка властных отношений в обществе. В то же время сосредоточенные на гей- и лесби-исследованиях историки, а также квир-теоретики неправильно понимают или просто игнорируют социальную и культурную основу, питающую бурную историю регулирования однополого влечения в эпоху русской революции. До сих пор историки гомосексуальности не изучили в достаточной степени связи и нестыковки между революционными замыслами большевиков и теми методами, которыми они модернизировали унаследованную ими империю на практике.

[belkafoto.livejournal.com]

В поисках сексуально-гендерного диссидентства в контексте российских реалий

Эта книга посвящена двум ключевым вопросам. Первый прост: что вообще известно об однополом влечении в российском прошлом? Изучение различных свидетельств, о которых я расскажу позже в этой части главы, должно сделать возможным выявление социальных, культурных и гендерных контекстов, в которых развивалась любовь между лицами одного пола в ключевых регионах царской и советской России. Отталкиваясь от этих находок, можно будет перейти ко второму ключевому вопросу:

каким образом регулирование сексуально-гендерного диссидентства было модернизировано в революционной России и что отличало этот процесс от аналогичных явлений на Западе? В поисках ответов на этот вопрос я буду опираться в первую очередь на свидетельства из правительственных учреждений, из кругов врачей и юристов (как практиков, так и теоретиков-исследователей), на статистические отчеты и разного рода социальные комментарии.

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы избежать наиболее распространенных анахронизмов, я придерживался следующих лингвистических принципов. Я различаю понятия «гомосексуальность» как специфическое психосексуальное состояние, кодифицированное западной медициной в последней трети XIX столетия, и «однополая любовь» (или эрос, или отношения, или половой акт), которая встречалась в истории большинства обществ. К вариациям последнего термина я буду прибегать в случае, когда необходимо различать временно́е или культурно-нейтральное обозначение отношений между лицами одного пола.

[belkafoto.livejournal.com]

Обычные образованные жители Российской империи, по-видимому, не использовали вошедшее в язык в 1895 году слово «гомосексуалист» до 1905 года[72].

[belkafoto.livejournal.com]

В России конца XIX – начала XX столетия термины «лесбийская любовь» и «лесбиянка» не выходили за пределы интеллектуальной элиты и имели литературный оттенок, поэтому психиатры предпочитали этим терминам такие, как «женский гомосексуализм» и «гомосексуалистка»[73]. В своем кропотливом и убедительном исследовании Диана Льюис Бургин изучила, было ли у таких женщин, любивших женщин в конце царской имперской и начале советской эпохи, что-то большее, чем зарождающееся ощущение лесбийских ролей. В то же время, изучая примеры женского однополого эроса в народной среде и среди элит, Ольга Жук приняла эту терминологию без вопросов, обозначив этот эрос как «лесбийский»[74]. Поясню, что я употреблял это слово только тогда, когда оно встречалось в первоисточнике, в остальных же случаях я пользовался более нейтральными выражениями.

[belkafoto.livejournal.com]

Часть первая
Однополый эрос в модернизирующейся России
Глава 1
Артель развратников
Традиционный секс между мужчинами и появление гомосексуальной субкультуры

Историки обычно не уделяют должного внимания вопросу секса между мужчинами в контексте традиционной русской культуры.

Игорь Кон утверждает, что даже в XIX столетии русская сексуальная культура подразделялась на «высокую» и «низкую», и такое деление было более глубоким, чем в сексуальных культурах Западной Европы. Бытовые сексуальные модели и практики широких слоев русского народа были отмечены печатью пережитков язычества (оргии, нерепродуктивные половые акты), которые Русская православная церковь так и не смогла искоренить из-за слабого влияния своих институций и священнослужителей. Духовные власти со смиренной снисходительностью смотрели «сквозь пальцы» на проявления народной сексуальной культуры, хотя публично Церковь «компенсировала [это] усиленным спиритуализмом и внемирским аскетизмом самой церковной доктрины» сексуальности и брака. Сексуальный фольклор, который находил свое выражение в эротических сказках, частушках и мате, отражал ценности, которые полностью расходились с христианством[93].

[belkafoto.livejournal.com]

Иностранцы, путешествовавшие в допетровское Московское государство, пишут, что мужеложство было широко распространено как на словах, так и на практике, без всяких видимых ограничений какими-либо религиозными убеждениями или гражданской моралью[95]. Епитимьи, налагавшиеся Православной церковью за мужеложство, были более снисходительными по сравнению с каноническим и светским законами Западной Европы, и покаяние было равнозначно тому, что назначалось за прелюбодеяние между мужчиной и женщиной.

[belkafoto.livejournal.com]

В церковной традиции взаимные мужские отношения без анального проникновения считались лишь немногим хуже, чем мастурбация. При этом, как справедливо подчеркивает Ив Левин, в этой же самой традиции всякая сексуальность считалась подозрительной и представлялась источником скверны и греха (в том числе интимная близость в браке)[96].

[belkafoto.livejournal.com]

Запрет мужеложства в армии Петром I в 1716 году наложил новые дисциплинарные ограничения на солдат и моряков, основанные на уроках европейской «революции в военном деле»[97]. В 1835 году Николай I расширил этот запрет на гражданское мужское население России, надеясь привить религиозную мораль и социальные добродетели, которых, по-видимому, русским мужчинам все еще недоставало[98].

[belkafoto.livejournal.com]

Медицинские и законодательные источники, а также дневники, датируемые периодом после 1861 года, дают понять, что эта традиция процветала. Мужчины, испытывавшие однополое влечение, выражали его в соответствии со своими социальными ролями. Мастерские, бани, а также большие домохозяйства были местами, где однополые отношения существовали внутри этой традиции. Важно подчеркнуть, что такие места можно было найти как в провинции, так и в столицах. Хозяева и слуги, извозчики и их пассажиры, посетители бань и банщики, мастеровые и их ученики, духовенство и послушники – никто не упускал случая воспользоваться своим положением, чтобы получить или предоставить сексуальные услуги. Этих мужчин и юношей не стоит называть гомосексуалами в современном (европейском) смысле слова. Их культура маскулинности подразумевала снисходительное отношение к однополому эросу и не навязывала обязательных суровых наказаний, которые впоследствии стали характеризовать стигматизированное медикализированное существование гомосексуальности[99].

В 1861 году Павел Васильевич Медведев вел дневник

[belkafoto.livejournal.com]

Сексуально доступных, склонных к подчинению мужчин можно было найти во многих местах. Состоятельные мужчины, зачастую пользуясь согласием, которое предоставляли водка и деньги, легко отыскивали нужных мужчин или юношей. Московский купец (родом из крестьян) приводит прекрасный пример подобных отношений. В 1861 году Павел Васильевич Медведев вел дневник, описывающий его собственный эмоциональный и сексуальный опыт[100]. Будучи несчастен в браке, Медведев искал утешения то в церкви, то в трактире. Напившись, он предавался «сладострастию» и с мужчинами, и с женщинами – и заносил эти встречи в свой дневник. Документ свидетельствует главным образом о традиционной маскулинной культуре, снисходительной к сексу между мужчинами. Однако денежная оплата услуг, которая была характерна для некоторых из встреч Медведева, а также их место (вне дома) свидетельствуют о том, что начинался переход к гомосексуальной субкультуре модерной эпохи.

Когда похоть подогревалась водкой, Медведев и его приятели неоднократно обращались за сексом к мужчинам, стоящим ниже их на социальной лестнице. Запись об одном вечере в театре, за которым последовали ужин и пьяный загул, заканчивается размышлениями Медведева о том, как удовлетворить похоть по пути домой:

С некоторого времени завязалась во мне страсть выбирать извозчиков помоложе, с которыми трунишь дорогою; а сам норовишь околесницею воспользоваться взаимною онани<е>ю. Что почти всегда с помощью полтинника или 30 копеек удается, а то были и такие, что за удовольствие так соглашаются. Вот до 5 раз в том месяце[101].

неким князем Оболенским

[belkafoto.livejournal.com]

Извозчики, которые подрабатывали подобным образом (или просто получали удовольствие), не являются из ряда вон выходящими персонажами в русской юридической и психиатрической литературе того времени[102]. Один особенно яркий случай такого сексуального обмена произошел в провинциальном городе Умань. Там братья Петр и Федор Филоновские, неосмотрительно нанятые в кучера неким князем Оболенским в 1882 году, безжалостно эксплуатировали его сексуальный интерес к себе. Князь, имея жену и детей, очаровался братьями. Они ушли от своего прежнего хозяина и были зачислены в штат Оболенского кучерами. Прошло не так много времени, и полиция заметила, что братья Филоновские сняли квартиру, стали ездить на новых фаэтонах и лошадях, и «кутили в публичных домах, пили вина, руки их украшены брильянтовыми кольцами». Оставляя жену и детей в деревне, Оболенский навещал Петра и Федора в апартаментах в городе, которые он роскошно обставил и оплачивал. Князь приходил с дорогими винами и изысканными кушаньями. Братья вступали со своим благодетелем в анальные сношения и – какое-то время – щедро им вознаграждались. В конце концов их аппетиты разыгрались, и они стали предъявлять к оплате в Умани фальшивые векселя. Об отношениях Филоновских с их нанимателем полиция узнала от третьего извозчика, который, как оказалось, также занимался с Оболенским сексом за плату. (В своих документах полиция записала всех трех как «альфонсов».) Письма, найденные в пресловутой квартире, разоблачили Оболенского как их покровителя и любовника, и в марте 1883 года он, как и Филоновские, попал под суд. Исход судебного разбирательства в статье, предназначенной для юристов и судебных врачей и детально рассматривающей сложные аспекты линии медицинской защиты князя, не указан[103].

[belkafoto.livejournal.com]

Из мужской прислуги не только кучера были готовы сексуально услужить своим работодателям-мужчинам. Медицинские отчеты сообщают о юношах и молодых мужчинах, служивших официантами или домашними слугами, о рядовых солдатах и денщиках офицеров, которые извлекали выгоду для себя подобным образом[104]. Не всегда можно понять, действовали ли эти люди только из корыстных побуждений и ради продвижения по службе. Видимая готовность обслуживающего класса в России терпеть, даже бескорыстно, «барские шалости» (так, по словам петербургского венеролога Вениамина Михайловича Тарновского, это называлось в их среде) свидетельствует об относительной терпимости к взаимным мужским отношениям. (Взгляды В. М. Тарновского на проституцию отличались от мнения большинства его коллег, и к ним следует относиться с осторожностью.) В медицинских отчетах также почти ничего не говорится о том, чтобы кто-то из прислуги выражал тревогу по поводу своей маскулинности[105].

[belkafoto.livejournal.com]

Другой пример традиционной взаимной мужской сексуальности в русской провинции демонстрирует патриархальную уверенность, которая, по-видимому, сопровождала подобные встречи. Он также дает нам понять, что крестьяне оценивали однополые отношения со своими работодателями с разных моральных позиций. Прошение «об отдельном жительстве от мужа», которое Анна Николаевна Казакова подала в 1891 году, гласило, что ее супруг, Константин Николаевич Казаков, с которым они были женаты десять лет, совращал крестьян, взятых в прислугу, и вступал в половые связи с домашними учителями своих детей. В деле прошения, которое дошло до Николая II и было им одобрено в 1893 году, имеются показания прислуги, описывающие связи с барином со всеми сальностями. «<…> Казаков творит грех с мужиками, употребляет их в заду», – свидетельствовал один из опрошенных, повторяя деревенские слухи. Другая крестьянка сообщала: «Константин Николаевич употребляет мужиков в зад вместо женщин». Некто Быковский, дворовый из крестьян, рассказывал, что как-то раз барин напоил его водкой и велел прийти ночью. Проснувшись после первого одурманенного водкой полового свидания со своим господином, он обнаружил в кармане трехрублевый билет. Быковский пренебрег предостережениями других работников (обоего пола) относительно «греховных» поступков хозяина. Крестьянин Михаил Ушаков, нанятый в кучера, признал, что он занимался сексом как с господином, так и с госпожой. В 1887 году он постоянно получал предложения от Константина Казакова, и, хотя отказался позволить хозяину заняться с ним анальным сексом, однажды они имели сношение. Хозяин взял член Ушакова (в свидетельствах указан как «хуй») и вставил его себе между ягодицами. И муж, и жена платили кучеру от трех до пяти рублей за секс. Ушакова уволили, когда оказалось, что Анна Казакова беременна от него.[106] Воистину «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Подобные показания свидетельствуют, что по крайней мере некоторые крестьяне с неодобрением относились к «греху» барина с мужиками. Остальные же исповедовали другую мораль. Быковский и Ушаков могли списать «грех» на пьянство и даже нажиться на нем.

[belkafoto.livejournal.com]

В городских мастерских наделенные властью мужчины сексуально домогались юношей или насиловали их. Медведев писал, что он постоянно мастурбировал с кем-то из своих домашних – «мальчиком» восемнадцати лет, учеником или слугой: «Но зачем я приучаю молодого мальчика (но, впрочем, развитого)? <…> Три раза еще на прежней квартире я имел с ним сладострастное сношение взаимного онанизма, он немножко робеет, но, кажется, ему тоже приятно, <…> по моему желанию удовлетворял меня»[107]. Медведев успокаивал свои религиозные терзания тем, что его молодой партнер получал удовольствие от их свиданий и, кроме того, был уже достаточно взрослым, чтобы отдавать себе отчет в своих желаниях. Судебные документы об изнасилованиях мужчин свидетельствуют о подобных, если не более зловещих, картинах. В одной из московских мастерских мастеровой Решетников 26 лет был печально известен половыми домогательствами своих учеников-мальчиков, однако его разоблачение в 1892 году скорее вызвало смех, нежели покрыло его позором[108]. В том же году перед судом предстал пекарь Челноков, чьи половые сношения с его учениками навлекли гнев московских филантропов[109]. Педагогические отношения, частные и безнадзорные, были традиционной колыбелью для подобных совращений несовершеннолетних. В 1881 году пострадавший от сексуального принуждения со стороны пятидесятипятилетнего наставника объяснял суду: «Я недавно приехал в Петербург из деревни и, не зная здешних порядков, не жаловался, потому думал, что здесь так делается у всех хозяев»[110].

[belkafoto.livejournal.com]

Аналогичная ситуация сложилась и в условиях духовного обучения и наставничества, которые тоже иногда сопровождались однополой эротической активностью, в некоторых случаях весьма продолжительной по времени. В 1919 году в Москве состоялся суд над епископом Палладием, обвиненным в «растлении мальчика и противоестественном пороке (педерастии)». Суд пролил свет не только на тайную сторону отношений этого духовного пастыря с четырнадцатилетним послушником, но и на другие подобные эпизоды, имевшие место в прошлом[111]. Монастырская традиция являла искушение к однополым отношениям, которые могли развиться из подобного типа отношений между наставником и молодым послушником. В текстах церковных епитимий и монастырской практике молодые послушники представлялись как источник сладострастного желания у взрослых монахов[112].

[belkafoto.livejournal.com]

Уже с начала XVII века русская баня являлась, вероятно, еще одним местом, где имели место традиционные половые отношения между мужчинами. Здесь, как и в других вышеупомянутых контекстах, старшие и более богатые мужчины являли власть над молодыми. В конце XIX столетия медицинский дискурс идентифицировал бани как одно из главных мест мужской проституции в российских городах[117]. Первые торговые бани появились в Москве в середине XVII века, в них государством было установлено раздельное мытье для мужчин и женщин[118]. Источники расходятся во мнении относительно того, насколько строго соблюдалось это разграничение и являлись ли бани десексуализированным местом в русской культуре[119].

[belkafoto.livejournal.com]

Мужчины-банщики, готовые обслужить мужскую клиентуру в том числе и сексуально, упоминаются в ряде источников 1860–1880-х годов. Павел Медведев писал о том, как в 1861 году он с приятелем посетил какую-то московскую баню, где их поджидали «онанизм и кулизм» (анальное сношение)[123]. Упоминания о банной мужской секс-торговле в Москве в судебных текстах или документах окружного суда немногочисленны, но обсуждения этого феномена в Санкт-Петербурге представлены достаточно широко, и это позволяет предположить, что порядки, описанные Медведевым, существовали и в Москве вплоть до революции 1917 года. Связь между банями с отдельными номерами и (сексуальной) эксплуатацией молодых мужчин вышла на свет во время суда над епископом Палладием в 1919 году. Он дважды давал показания о том, что, хотя со своим послушником Иваном Волковым и посещал в Москве «общие» и архиерейские бани, они никогда не бывали в банях с номерами. Епископ утверждал, что «с ним обычно ходили два мальчика, чтобы отвести подозрения»[124]. Палладий делал упор на это в показаниях, поскольку репутация бань с номерами была прескверной. По-видимому, городские бани в имперскую эпоху стали очагом мужской проституции намного раньше, чем зафиксировано в документах.

[belkafoto.livejournal.com]

Наглядным примером подобных крестьянских стратегий служит дело «артели развратников», слушавшееся в суде Петербурга в 1866 году. Василий Иванов, банщик двадцати лет, показал, что пошел работать в баню, где уже трудился другой крестьянин из его родной деревни. Здесь земляки вовлекли новичка в практику сексуального обслуживания клиентов. Посетители, которым, как заметил Иванов, «не мыться нужно», требовали иных знаков внимания: «[Клиент] или ляжет со мною как с женщиною, или прикажет мне сделать с ним как с женщиной, но только в задний проход, или наклонясь вперед и лежа на груди, а я сверх него [взбирался], что я все и исполнял». Иванов показал, что он и его товарищи зарабатывали около рубля за каждый акт «содомии». Они трудились объединенной артелью и вырученные деньги от сексуального обслуживания складывали в общую копилку и распределяли доход между собой после того, как приказчик бани, являвшийся старостой артели, забирал свою долю. «Все получаемыя за это деньги клались нами вместе и затем по воскресеньям делились», – показал подсудимый, добавив, что «прописанным в сем показании [преступлением] занимаются, как мне известно, банщики во всех банях в Петербурге»[125].

[belkafoto.livejournal.com]

Начиная с 1870-х годов развивался механизм взаимного узнавания и взаимодействия, выходящий за рамки традиционных патрон-клиентских отношений, которые прежде составляли основу взаимного мужского эроса. Обитатели «гомосексуального мирка» (как в 1908 году выразился острый на язык сатирик)[134] стали использовать для встреч, обмена информацией, поиска половых и эмоциональных партнеров определенные улицы, парки, общественные туалеты и прочие городские пространства. На этих сексуализированных территориях также встречались мужчины, продающие секс (их не всегда стоит относить к гомосексуальной субкультуре) и их клиенты. Еще раз отмечу, что эти тенденции намного скромнее присутствовали в Москве, чем в Санкт-Петербурге, что свидетельствует о более медленном формировании гомосексуальной субкультуры в старой столице. Так, в дневнике Медведева от 1861 года ничего не говорится о круизинге (целенаправленном поиске сексуальных партнеров в общественных местах) или мужской проституции на улицах Москвы. Респектабельные представители высшего класса, например Петр Ильич Чайковский, находили сексуального партнера среди прислуги или с помощью друзей с реноме в данной области, дабы не оказаться в центре скандала, занимаясь круизингом в общественных местах[135]. Московское судебное дело о мужеложстве 1888 года свидетельствует, что мужчины из низших классов могли найти «любителей» однополых отношений на Бульварном кольце – позднее арене гомосексуальных связей вплоть до 1920–1930-х годов. На Пречистенском бульваре горожанин Петр Мамаев был арестован после пьяной перебранки с молодым мужчиной по фамилии Агапов. В полицейской части Мамаев заявил: «Я уже лет восемь занимался мужеложством с разными лицами, незнакомыми. Выйдешь на бульвар вечером, разговоришь, и если найдешь любителя, то сделаешь с ним дело. Указать, с кем имел я дело, не могу. <…> Я пытался сделать это с Агаповым так, без денег, без всякой корыстной цели, а лишь доставить себе и ему удовольствие»[136].

[belkafoto.livejournal.com]

Интересно сопоставить эту картину, в которой есть множество неясных мест, с обилием материалов касательно Петербурга конца XIX – начала XX столетия. Специфическая гомосексуальная география петербургских улиц сложилась к 1870-м годам. Главная магистраль новой столицы – Невский проспект, по некоторым сведениям, стала местом «педерастического разврата» уже в 1830-х годах, хотя, очевидно, эту роль она выполняла еще в эпоху традиционного взаимного мужского эроса[137]. Особенно дурной славой пользовался Пассаж – крытая галерея, завершенная в 1848 году и соединяющая шумный и переполненный людьми Невский с другим местом контактов – Михайловской площадью (ныне – площадь Искусств). Этот переход с торговыми рядами, располагающийся в центре города, оказался идеальным местом для поиска однополых связей без привлечения лишнего внимания, особенно зимой. К 1860-м годам он стал пользоваться успехом у шантажистов, которые выслеживали мужчин, пытавшихся «снять» доступных юношей[138]. Михайловская банда (организованная группа вымогателей, пойманная в 1875 году) была хорошо известна работникам находящегося поблизости ресторана «Доминик» и бильярдной, расположенной в самом Пассаже[139]. В конце 1880-х или начале 1890-х годов анонимный автор составил подробное донесение о петербургских «тетках» (мужчинах, чьи половые склонности были ориентированы прежде всего на мужчин; «тетки» были частыми клиентами мужчин, которые продавали сексуальные услуги)[140]. Аноним отмечал, что «по воскресеньям зимою тетки гуляют в Пассаже на верхней галерее, куда утром приходят кадеты и воспитанники, а около 6 вечера – солдаты и мальчишки-подмастерья»[141].

[belkafoto.livejournal.com]

По субботам те, кто искал связи с подмастерьями или молодыми людьми из низших сословий, отправлялись в цирк Чинизелли[144]. Набережная Фонтанки и примыкающие к цирку сады оставались центром мужской проституции вплоть до 1920-х годов[145]. Около 1908 года один желчный критик описал обычный день из жизни «целой банды подозрительных молодых людей», мужчин-проститутов, которых он причислил к «гомосексуальному мирку». По утрам они собирались в саду около цирка, где была площадка для собачьих бегов, после обеда – перебирались на Невский проспект, где сидели в Café de Paris в Пассаже. Затем они возвращались на Фонтанку или в Таврический сад, чтобы найти клиентов в вечернее время[146]. Замечания критика о доступности мужчин-любовников (некоторых – за деньги) в Таврическом саду подтверждаются дневником Михаила Кузмина и его перепиской с Вальтером Нувелем[147].

[belkafoto.livejournal.com]

В то время как большинство круизинговых маршрутов пролегало по Невскому и его окрестностям (с центрами в Пассаже и цирке Чинизелли), штатских мужчин, жаждущих секса с военными, интересовали другие места. Согласно свидетельствам анонимного осведомителя, резко осудившего городских «теток», в конце 1880-х – начале 1890-х годов при хорошей погоде у стен Петропавловской крепости велась такая торговля:

Летом тетки собираются почти ежедневно в Зоологическом саду, и в особенности многолюдны их собрания бывают по субботам и воскресеньям, когда приезжают из лагеря и когда свободны от занятий юнкера, полковые певчие, кадеты, гимназисты и мальчишки-подмастерья. Солдаты Л<ейб> Гв<ардии> Конного полка, кавалергарды, казаки, как уральцы, так и атаманцы, приходят в Зоологический сад единственно с целью заработать несколько двугривенных без всякого с их стороны труда. Они знают почти всех теток в лицо, и вот солдат, проходя мимо одного из них, многозначительно взглядывает на него и направляется в сторону ватерклозета, оглядываясь, следует ли за ним тетка. Если тетка идет, то в ватерклозете он делает вид, что отправляет свои естественные нужды, и старается показать свой член. Тетка становится рядом, и если член действительно большой, то щупает его рукой и платит солдату 20 копеек. Подобного рода щупанье тетка проделывает несколько раз в вечер и, выбрав себе член по вкусу, отправляется с солдатом в ближайшие бани, где употребляет его в задний проход, или, наоборот, солдат употребляет туда же тетку, за что и получает от него от 3 до 5 рублей[148].

[belkafoto.livejournal.com]

Гомосексуальная субкультура превозносила доступность и красоту тренированного мужского тела, затянутого в военную форму. Но военным всегда мало платят, а потому некоторые солдаты и матросы в северной столице продолжали предлагать секс за деньги вплоть до 1930-х годов[151].

[belkafoto.livejournal.com]

На волне журналистики, пишущей о сексе после революции 1905 года, появились красочные описания бань, в которых они мало отличались от мужских борделей. Знаменские бани Петербурга близ одноименной площади (ныне – площадь Восстания) считались оазисом «гомосексуального мирка»:

Едва вы проникнете в эту «обитель», как навстречу к вам утиной походкой движется массивная фигура знаменитаго в гомосексуальной секте банщика Гаврила. Гаврило – тучный мущина лет 40–45 с отталкивающим неприятным лицом и угодливым, заглядывающим вам в душу взглядом. Этот «господин» с места не постесняется предложить вам свои «услуги» или кого-нибудь другого. <…> Гаврило принесет вам альбом с фотографическими карточками, где все эти гомосексуальныя Фрины и Аспазии изображены прифранченныя и накрашенныя, некоторыя даже в женских нарядах. <…> Вот вы показываете на одного из «малых сих», изображенных в альбоме, и через каких-нибудь минут 5 «оригинал» в вашем распоряжении. Тут же попутно сообщается цена[154].

[belkafoto.livejournal.com]

При всем том дневник Михаила Кузмина фиксирует очень похожую сцену в декабре 1905 года:

Вечером я задумал ехать в баню, просто для стиля, для удовольствия, для чистоты <…>. Пускавший меня, узнав, что мне нужно банщика, простыню и мыло, медля уходить, спросил: «Может, банщицу хорошенькую потребуется?» – «Нет, нет». – «А то можно». Я не знаю, что мною руководствовало в дальнейшем, т. к. я не был даже возбужден. «Нет, пошлите банщика». – «Так я вам банщика хорошенького пришлю», – говорит тот, смотря как-то в упор. «Да, пожалуйста, хорошего», – сказал я растерянно, куда-то валясь под гору. «Может, вам помоложе нужно?» – понизив голос, промолвил говорящий. «Я еще не знаю», – подумав, отвечал я. «Слушаюсь»[156].

Александр (присланный Кузмину молодой мужчина) «начал мыть совсем уже недвусмысленно». «Моя, он становился слишком близко и вообще вел себя, далеко не стесняясь». Банщик сказал поэту, что тот может позволить себе удовольствие, а заплатить позднее, и намекнул, что чаевые приветствуются.

После общего приступа и лепета мы стали говорить, как воры. <…> Алекс<андру> 22 г<ода>, в банях 8-й год, очевидно, на меня наслали профессионала. Он уверяет, что дежурный ему просто сказал «мыть», но он был не очередной, остальные спали; что в номера просто ходят редко, что можно узнать по глазам и обхождению. И, поцел<овав> меня на прощание, удивился, что я пожал ему руку. В первый раз покраснев, он сказал: «Благодарствуйте», – и пошел меня провожать. Проходя сквозь строй теперь уже вставших банщиков, сопровождаемый Алекс<андром>, я чувствов<ал> себя не совсем ловко, будто все знают, но тем проще и внимательнее смотрел на них.

Поэт, постоянно испытывавший проблемы с деньгами, пришел вновь в январе 1906 года и оплатил свой долг. Кузмин каким-то образом нашел средства, чтобы регулярно посещать Александра весной 1906 года[157].

[belkafoto.livejournal.com]

Примерно в то же время дядя императора Николая II, великий князь Константин Константинович, мучительно делился в своем дневнике впечатлениями о половых встречах с петербургскими банщиками, с готовностью откликавшимися на его просьбы[158].

[belkafoto.livejournal.com]

Почти полное исчезновение коммерческих мест для свиданий и знакомств имело предсказуемые последствия. Общественные туалеты, которые и прежде были надежным местом для ритуалов знакомства, приобрели для гомосексуалов еще большее значение. Сославшись на откровения пациента П., доктор Белоусов писал, что «теперь, после революции, этот последний способ – встречи в уборных – является преобладающим». Описание означенным мужчиной-проститутом туалета в харьковском кинотеатре «Маяк» в 1920-х годах как «особенно удобного» свидетельствует, что выискивались любые архитектурные причуды, которые могли обеспечить интимность встреч. Этот человек упоминает только два «места свиданий» в Ленинграде 1920-х годов, каждое – с общественным туалетом (хотя Белоусов об этом не упоминает, говоря абстрактно о «местности», – термин, отсылающий к «отхожему месту», эвфемизм для посвященных). Оба места были рядом с цирком Чинизелли, второе – на Невском «близ Аничкина (sic!) дворца»[166]. Видимо, как и до 1917 года, мужчины-проституты продолжали уединяться в общественных туалетах «на площадях и железнодорожных вокзалах»[167]. Исчезновение после революции коммерческих помещений, которые можно было бы снять и использовать для удовольствия, направило мужчин-гомосексуалов в новое русло, породив так называемую культуру туалета[168].

1928

[belkafoto.livejournal.com]

Последнее публичное чтение Кузминым своих стихов в Ленинграде в 1928 году свидетельствовало о преградах, которые советская власть воздвигала перед теми, кто содействовал гомосексуальной субкультуре. Организаторы читки (из Института истории искусств) включили выступление поэта в список литературных вечеров, но для его приглашения им пришлось получать специальное разрешение директора. Они понимали, что «нежелательные личности» (гомосексуалы) будут рваться услышать автора «Крыльев». Никаких объявлений о вечере не развешивалось, и вход был только по приглашениям. Несмотря на эти меры предосторожности, в назначенный час зал был переполнен. Люди стояли в проходах и сидели на полу. Многие были «как раз теми, кого больше всего боялся директор», – гомосексуалами:

Чаще всего среднего или пожилого возраста, они начали протискиваться к сцене; в руках у многих были букетики цветов. Когда Кузмин кончил читать, они ринулись к сцене и стали бросать туда эти букетики. По выражению Орлова [студента, который был в числе организаторов мероприятия], это была «последняя демонстрация петербургских педерастов». Для Кузмина выступление оказалось настоящим и приятным триумфом, но для организаторов вечера все едва не окончилось очень печально: с большим трудом удалось убедить директора, что они были не в состоянии справиться с толпой[213].

Гомосексуальная субкультура царского Петербурга жила своей жизнью, в разветвленной сети частных связей, с собственной системой информирования и крепкой культурной памятью. Для этих «среднего или пожилого возраста» людей, вспоминавших о своей юности как о времени беззаботных увеселений и половых «приключений» (преобладающие темы в дневнике Кузмина), выступление поэта, «одетого по дореволюционной моде <…> и читающего с помощью старомодных очков, время от времени используемых как монокль», было драгоценной весточкой из того времени и, возможно, упреком миру, в котором они жили ныне[214].

[belkafoto.livejournal.com]

Заключение

В позднеимперской России из местных практик традиционной взаимной маскулинной сексуальности выросла городская мужская гомосексуальная субкультура. Гомосексуальный мужской мир не был чем-то чужеродным обществу, а являлся его активной и плодотворной частью. Только гетеросексистский и националистический шовинизм может утверждать, что гомосексуальная субкультура была завезена в царскую Россию или СССР из-за границы или явилась порождением коммунистического произвола[215].

Интимные отношения внутри традиционных мужских социальных иерархий России позднего царизма (например, отношения между хозяевами и прислугой), принадлежали к более давней маскулинной сексуальной культуре российского общества. Здесь наблюдалось мало идентификации со специфическими группами «своих», с женоподобным обликом или со строго определенной сексуальной ориентацией. Люди, наделенные властью, участвовали в однополых эротических действиях ради удовольствия, а их подчиненные часто искали покровительства и материальных благ. Однако многие вполне терпимо относились к «барским шалостям» и не всегда ожидали вознаграждения. Это была сексуальная культура, выросшая из потакания как простонародья, так и высших слоев маскулинному сексуальному высвобождению и, возможно, сознания того, что «нормальные» способы удовлетворения мужской «похотливости» (в первую очередь речь идет о женской проституции) были дорогостоящими или чреватыми венерическими болезнями[216]. Но степень этого потакания (по сравнению с западными взглядами на эрос между мужчинами) не стоит преувеличивать. Дневники и иные источники свидетельствуют, что русские мужчины независимо от их классовой принадлежности часто считали эти действия «греховными», даже если сами неоднократно совершали их[217].

[belkafoto.livejournal.com]

После 1917 года революционное законодательство сочло, что гомосексуальность заслуживает терпимого к себе отношения. Но само существование гомосексуального мира не соответствовало коммунистической цели перестройки быта. Постепенно теряя излюбленные общественные места (номера отелей и бань, кабинеты ресторанов, залы для поэтических чтений, кабаре для веселого времяпрепровождения), некоторые гомосексуалы удалились в сугубо приватное пространство. Но опрометчиво было бы утверждать, что «в туалеты людей загнала» исключительно политика советской власти. Периферийные общественные места были специально обустроенными сексуализированными территориями, географическим выражением живой городской гомосексуальной субкультуры. После 1917 года гомосексуалы и их половые партнеры продолжали знакомиться в общественных туалетах, на бульварах и в парках, потому что в этих местах они узнавали друг друга по специфическим жестам и привычным ритуалам. Даже Кузмин, основоположник гомосексуальной традиции в русской литературе, имевший то, что Вирджиния Вулф называла «своей комнатой», одним осенним вечером 1924 года решил выследить на улицах Ленинграда «приятного» молодого «профессионала», и это «приключение» напомнило ему о дореволюционных шалостях. Секс в общественных местах был еще и средством самоутверждения.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 2
«Наш круг»
Секс между женщинами в модернизирующейся России

Что касается меня, то моя любовь к существу своего пола так же велика, чиста и священна, как любовь нормальная к другому полу: я способен на самопожертвование, я готов был бы умереть за любимого человека, который бы понял меня. Как тяжело, что нас считают развратниками и больными. Из записей «трансвестита» и «гомосексуала» Евгении Федоровны М.

«История моей болезни (краткая исповедь человека среднего пола, мужского психогермафродита)»[218]

[belkafoto.livejournal.com]

В отличие от мужчин, вступавших в однополые отношения, русские женщины, имевшие эротическую однополую связь, имели меньше доступа к публичной сфере, и потому у них было меньше возможностей создать явно выраженную субкультуру с атрибутами, характерными для мужского гомосексуального мира. Сказанное не означает, что в революционной России не существовало женской гомосексуальной субкультуры. Исторических свидетельств о природе и размерах семиотики субкультуры сохранилось немного. Отрывочные данные позволяют предполагать, что в среде некоторых горожанок одежда, жесты и манеры поведения служили сигналами для других женщин о том, что однополые эротические предложения будут приняты. Психиатры, как до революции, так и в 1920-х годах, когда возник всплеск интереса к женской гомосексуальности, не проявляли ни малейшего интереса к социальным структурам, связывавшим отдельных «пациенток», описывая их в своих записях как «исключительные случаи», вне привязки к другим подобным женщинам. Полицейский надзор мало или вообще не интересовался взаимными сексуальными отношениями между женщинами в эти десятилетия, так что данных об обычаях и географии этой субкультуры, которые доступны, например, из уголовных дел, заведенных на мужчин-гомосексуалов, в отношении женщин не существует. Конечно же, это не означает, что у женщин не было своего круга общения или контактов друг с другом в частной сфере, которая сильно облегчала взаимное узнавание среди людей, испытывавших однополое желание. Случайный характер и лаконичность свидетельств о взаимных отношениях женщин в различных контекстах заставляют историков лишь гадать о том, какие многопоколенческие традиции можно выделить в эволюции таких потаенных миров.

Несмотря на разброс и неполноту источников, представляется возможным выделить по меньшей мере некоторые социальные контексты, в которых женская гомосексуальность существовала в конце царской эпохи и в начале советской. Для поиска сигналов таких контекстов можно изучить психиатрические, криминологические и биографические тексты. Медицинские источники, предоставляющие несколько ранних биографических отчетов о мужских и женских однополых влечениях, только с 1880-х годов стали детально описывать женщин, любящих женщин. Эротических отношений между женщинами в более ранние эпохи нельзя исключать, но специфику этой близости довольно трудно выявить из немедицинских документов[219].

[belkafoto.livejournal.com]

Классовая принадлежность представляется одним из важных факторов, определявших широту возможностей для выражения однополого влечения между женщинами. В источниках конца царской эпохи и начала советской женщины низших классов, имевшие взаимные отношения, обычно описывались в этой литературе, если они были проститутками или отбывали тюремное наказание[220]. В эпилоге я рассматриваю исследования криминологов о жизни в заключении, а также мемуары о ГУЛАГе в качестве источников сведений об однополой любви между женщинами. Данная же глава посвящена рассмотрению однополых отношений в публичных домах, которым царский режим выдавал лицензии, что создавало совсем другую культуру самосохранения в условиях относительной независимости. Медицинская литература свидетельствует и о том, что более состоятельные женщины могли найти способы выразить свое однополое влечение как внутри, так и вне семьи в привычном ее понимании. Экономическая независимость, приобретенная благодаря образованию или предпринимательской деятельности, давала этим женщинам возможность достичь высокой степени самостоятельности и в том числе выражать однополую любовь. Широко распространенный в русском обществе феномен мужского пасса, то есть когда нецисгендерный мужчина предстает в мужском образе и это принимается обществом, предлагает дополнительный взгляд на любовь между женщинами и часто сопутствовавшее ей гендерное диссидентство

[belkafoto.livejournal.com]

Женская среда: культура публичных домов и проституции

До 1905 года русская медицина редко соотносила лесбиянство с женской проституцией – в противоположность западной судебной медицине и криминальной антропологии, где эта связь уже установилась в качестве моралистического приема в медико-юридической литературе. В России после революции 1905 года ученые стали менять свои взгляды на проститутку как невинную жертву городской мужской развращенности, часто происходящую из крестьянской среды, и постепенно заняли позицию буржуазного дискурса о маргинализированной и маскулинизированной сексуально девиантной женщине[221]. Отрывочные свидетельства из медицинских историй болезни и протоколов уголовных судов до и после перелома 1905 года позволяют судить, что, какими бы ни были идеологические трансформации категории «проститутка как лесбиянка», в действительности некоторые женщины пользовались гомосоциальным пространством, которое было возможно в легальных публичных домах старого режима, чтобы развить однополые отношения[222].

Состоятельные женщины могли даже быть клиентками проституток. Так, в начале 1880-х годов преуспевающая помещица Юлия Островлева (в приведенном ниже фрагменте, принадлежащем ее психиатру, – г-жа N) после знакомства на улицах Санкт-Петербурга с проституткой стала практиковать «противуестественныя половыя отправления» с другими женщинами. Островлева утверждала, что в укромном уголке, коим являлся публичный дом, процветал мир женщин, любящих женщин. Ее психиатр, Владимир Федорович Чиж, писал:

Среди ея многих знакомых с извращенным половым чувством она жила самою разнообразною жизнию любви и половаго чувства: тут была и платоническая любовь, и ухаживание, и ревность, пресыщение, измены, связь с двумя женщинами одновременно, радости победы и огорчения неудачи, – одним словом, вся жизнь г-жи N была поглощена этой извращенной любовью. Она любила переодеваться в мужское платье, катала на тройке за кучера объектов своей любви, переодевшись в мужской костюм, ездила по публичным домам, тратила много денег на женщин. По ея уверениям, женщин с извращением половаго чувства далеко не так мало, как мы обыкновенно думаем, и при том оне занимают самое разнообразное общественное положение[223].

[belkafoto.livejournal.com]

Данная история – первое в России психиатрическое исследование об «извращении полового чувства» у одного из полов. Оно ясно указывает, что уже в Петербурге начала 1880-х годов возникла культура женщин, осознававших свое сексуальное единение независимо от классовых делений. Публичный дом был одним из учреждений, где эти женщины могли тайно встречаться.

Через десять лет после опубликования истории Островлевой, или г-жи N, внимание экспертов в столице привлекло другое уголовное дело. Владелец табачного магазина в Санкт-Петербурге, женившийся на проститутке Красавиной, был обвинен в ее убийстве. В 1893 году он застал супругу в постели с проституткой – одной из ее бывших коллег – и зарезал супругу на месте. История отношений Пелагеи Красавиной с ее любовницей была заслушана в суде и позднее описана гинекологом Ипполитом Михайловичем Тарновским (1833–1899) в 1895 году[224]. Жизнь Красавиной в качестве «трибады-проститутки», как и жизнь Островлевой и ее круга в публичном доме, была скрыта от внешнего мира, и ей потворствовали как коллеги, так и, возможно, хозяйки тех различных заведений, в которых она работала. Анна Иванова, двадцатичетырехлетняя секс-работница одного из таких заведений, свидетельствовала в суде, что Красавина и ее любовница «Лизунова сделались нераздельными и совокуплялись друг с другом – одним словом, стали тем, что у нас в домах терпимости называется кошками» (жаргонизм, обозначающий проституток, которые оказывали сексуальные услуги друг другу)[225]. Очевидно, женские однополые отношения в публичных домах Санкт-Петербурга были обычным явлением, раз у секс-работниц они получили особое название. Любовная переписка женщин была заслушана в суде в качестве улик. В одной из записок девушка Красавиной писала ей: «Ты, моя Поля, моя милая и дорогая и родная, я тебя люблю». Так же нежно выражали свои чувства проститутки в венерических лечебницах, где можно было видеть «трогательно-ласковые пары» публичных женщин, которые демонстрировали подлинную страсть друг к другу[226].

[belkafoto.livejournal.com]

Публичные дома царского времени, подобно аналогичным заведениям Франции на рубеже XIX–XX веков, создавали условия для ménages de tribades – сожительств трибад. Во Франции содержатели борделей даже поощряли однополые отношения между своими секс-работницами, считая это, с одной стороны, стабилизирующим фактором, а с другой – способом привлечения клиентов в заведения[227]. Остается неясным, до какой степени владельцы русских публичных домов придерживались такой политики. Хозяин нескольких борделей на Васильевском острове и в Чубаровом переулке, в которых работала Пелагея Красавина, очевидно, мирился с ее попытками завязать интимные отношения с проститутками, пока она продолжала приносить доход. В конце концов он уволил ее за отказ обслуживать клиентов[228]. О лесбиянстве в русских борделях писал петербургский врач Борис Ильич Бентовин, свидетельства которого указывают на то, что управляющие публичными домами одобряли взаимное «обожание» среди секс-работниц, поскольку оно гарантировало, что они не разовьют привязанности к клиентам-мужчинам. Также Бентовин отмечал отношения наставничества, когда «очень юные, только начинающие свою деятельность проститутки влюбляются в более солидных и опытных подруг»[229]. Старшие проститутки давали совет и наставляли своих младших подруг в «критические минуты», обучая их важным навыкам. В своем исследовании проституции 1909 года Бентовин ничего не упоминает о лесбийских tableaux vivants – «живых картинах», популярном аттракционе в парижских домах терпимости того времени. Однако он отмечает, что женщины, связанные друг с другом наставническими отношениями, сидели парами в гостиных петербургских борделей. В этом специфическом месте, где рынок сексуальных услуг смешивался с иллюзорной атмосферой домашнего уюта, партнерша помоложе служила своеобразным «притягательным магнитом» для более состоятельных гостей. При этом ее наставница постарше «едва ли могла бы рассчитывать на успех, а тут благодаря присутствию юной подруги тоже, глядишь, привлекает менее требовательного поклонника. Так и живут обожающая с обожаемой, как бы дополняя друг друга и принося друг другу известные выгоды»[230]. Снисходительное описание, которое Бентовин дает наставническим однополым отношениям в борделе, стоит читать, соотнося его с горькой правдой действительности, с которой сталкивалось большинство легальных проституток. Условия жизни в российских публичных домах обычно были убогими и калечили проституток и нравственно, и физически. Медицинский надзор, грубый и бесцеремонный, навязывался женщинам угрозами физического вреда и нищеты. Хотя бордели и составляли сферу общества, где, без всякого сомнения, тайно существовали однополые отношения, суровая жизнь в публичных домах предоставляла секс-работницам лишь ограниченные возможности для самовыражения[231].

нестабильным и опасным для жизни занятием

[belkafoto.livejournal.com]

Революционный режим неоднократно заявлял, что женщины, продающие свои тела, являются жертвами экономической эксплуатации и их нельзя подвергать уголовному преследованию. Вводились кампании, целью которых было убедить падших женщин отказаться от своей секс-деятельности. Упразднение лицензирования публичных домов сделало проституцию весьма нестабильным и опасным для жизни занятием для секс-работниц[232]. Русские историки утверждают, что в 1920-е годы увеличилось количество горожанок и женщин, некогда принадлежавших к привилегированным классам, которые стали заниматься гетеросексуальной проституцией как время от времени, так и на регулярной основе, поскольку именно на них городская безработица сказалась тяжелее всего[233]. Можно спорить, до какой степени историки действительно могут оценивать масштаб этих практик на основе тех источников, которые нам доступны, но, вне всякого сомнения, упразднение регулирования проституции и стремление властей спасти проституток значительно изменили среду, в которой однополые отношения развивались в рамках секс-торговли[234].

[belkafoto.livejournal.com]

Эти социальные условия ярко иллюстрирует дело об убийстве в 1926 году гомосексуалисткой Ш. своей партнерши – проститутки Л. Оно также наводит на мысль, что советские врачи, подобно западным коллегам, усматривали связь между проституцией и женской гомосексуальностью[235]. До встречи с Л. в одной из московских столовых, где они обе работали, Ш. дважды была замужем: первый раз (до мировой войны), очевидно, по любви, а второй (во время Гражданской войны) – «по расчету». К 1919 году Ш. овдовела и в поисках средств к существованию уехала в Москву. Сначала Ш. и Л. жили в одной квартире, а затем – в одной комнате, при этом Л. металась от одной низкооплачиваемой работы к другой в поисках подработок, а также приводила домой мужчин для платного секса. Ш. также перебивалась подработками в качестве горничной и в столовой. Позднее она стала брать заказы на стирку и починку одежды и готовила еду для Л. Московским судебным психиатрам – Краснушкину и Холзаковой – Ш. сообщила, что Л. сексуально домогалась ее и что она, Ш., в конце концов была вынуждена зарубить Л. топором. Врачи с сомнением отнеслись к уклончивым и неопределенным утверждениям Ш. о краткости и эпизодичности ее половых отношений с Л. Они выдвинули предположение, что «бисексуал» Ш. не только имела регулярные интимные отношения с Л., но и периодически занималась проституцией[236].

[belkafoto.livejournal.com]

Психиатры не объясняют, какова действительная роль коммерческого гетеросексуального секса в партнерстве Л. и Ш. В отличие от Бентовина, врачи не решились провести прямую связь между «лесбийскими» отношениями и вовлеченностью в проституцию через наставничество, предпочитая вместо этого видеть в «маскулинизированном» теле Ш. биологическое объяснение ее девиантного поведения. Другие исследователи рынка гетеросексуальной проституции первых лет советской России отмечали экономическое партнерство молодых женщин (продающих секс) и пожилых (сдающих им комнату), но даже не обсуждали вопрос о том, что за подобным симбиозом могут скрываться однополые отношения[237]. В случае с Л. и Ш. однополые отношения, по-видимому, были той связью, которая укрепляла их жизнь под одной крышей. Какими бы ни были бытовые и экономические отношения между ними (психиатры мало что сказали об аспектах отношений этой пары, не связанных с гениталиями), врачи видели участие женщин в секс-торговле и их «женскую гомосексуальность» исключительно с позиций маскулинизации и дегенерации. Тремя годами позднее психиатр Краснушкин опубликовал серию лекций о «криминальной психопатии», где в числе прочего рассмотрел случай «поэтессы», в чьих стихах «воспевается лесбосская любовь», а экскурсы в гетеросексуальную проституцию привели к столкновению с милицией и психиатрией[238]. Красочное описание Краснушкиным его пациентки выдержано в рамках стереотипа о «проститутках как лесбиянках»:

[belkafoto.livejournal.com]

«Поэтесса» была арестована за содержание притона разврата. Она <…> завлекает с биржи какую-то артистку, завязывая с ней гомосексуальную связь, и наконец совершает гомосексуальный акт в присутствии двух мужчин, угощающих их (двух женщин) вином и закусками и платящих за это сексуальное зрелище 10 р<уб>[239].

Краснушкин не описывает в деталях природу связи его «пациентки» с безработной артисткой. Тем не менее он посчитал важным рассказать читателю о ее поэтических опытах, «посвященных лесбосу», отзываясь о них в сравнительно благоприятном тоне и выражая мнение, что «несомненное дарование» артистки несколько смягчает ее «авантюрную историю». В свою лекцию он включил одно из стихотворений «поэтессы», называя ее «очень социально деградировавшей» из-за приверженности «исключительно интенсивному алкоголизму и кокаинизму», но при этом считая стихотворения знаком ее таланта:

[belkafoto.livejournal.com]

На заре советской эры женщины, обладавшие культурным капиталом, порой инвестировали его в обустройство домашнего пространства, скрывавшего от посторонних глаз однополое влечение. Требование политической и экономической стабильности для культуры литературного салона постепенно уменьшалось на протяжении 1920-х годов, а в ходе социальных преобразований первой пятилетки оно и вовсе сошло на нет. Исторические корни «лесбийской субкультуры» в России, и без того неуловимые и хрупкие в первые три десятилетия XX века, были подорваны этими переменами, о чем мы поговорим во второй части этой книги.

[belkafoto.livejournal.com]

Одним из способов скрыть прибежище однополых отношений внутри домашнего быта была гетеросексуальная семья. В целом привычная русская семья не была враждебна к гендерному нонконформизму и однополым отношениям внутри нее. Семьи стремились, часто весьма гибко, сдерживать или контролировать этот феномен или же приспосабливаться к нему. Истории психиатрических болезней царского и раннесоветского периодов свидетельствуют, что родители спокойно воспринимали интерес детей женского пола к одежде и играм мальчиков. В детском возрасте к мальчишеству и неумению девочек вести хозяйство относились терпимо, но от тех же девочек к 16 годам ожидали адаптации и согласия на брак[243]. Некоторые семьи даже предпринимали особенные усилия, чтобы создать условия, при которых сексуально-гендерное диссидентство их детей имело все возможности для выражения. Мать Островлевой говорила, что уже с 12 лет «не имела [на нее] никакого влияния»; тем не менее эта вдовствующая глава семейства, как и вся семья, исключительно с уважением относилась к «трудолюбию» дочери и «ее энергии», которую та выказывала в выбранной необычной профессии – «промыс[ле] легкого извоза». Островлева-младшая, которая уже имела в своем распоряжении годовое пособие в «три или четыре тысячи» рублей, вела счета по своему доходу отдельно от семейных счетов, которые вела мать. Мать и дочь были экономически независимы друг от друга. Анализируя социальное становление молодой женщины, психиатр Чиж пришел к выводу, что «при большей дисциплине в воспитании и жизни дело не пошло бы так далеко»[244]. Возможно, он намекал, что отсутствие в семье твердой отцовской руки привело к появлению у Островлевой «многих странностей».

[belkafoto.livejournal.com]

Семьи обычно приспосабливались к личностным особенностям гендерных диссидентов в своем лоне, и, вопреки вере Чижа в фигуру отца, последние тоже могли быть снисходительны, когда это касалось отказов дочерей от социализации в фемининные роли[245]. В первой декаде XX века Евгения Федоровна М. («женщина с мужским пассом» во взрослой жизни) была исключена из школы за отказ носить юбку. Отец смирился с ее бунтом и перевел дочь на домашнее обучение, а позднее устроил так, что она экстерном сдала экзамены по курсу гимназии[246]. В 1919 году учительница Ольга Ивановна Щ. проживала с братом Борисом и младшей сестрой в селе Озеры, близ Москвы. В том году Ольга предложила шестнадцатилетней Валентине П., с которой имела сексуальные отношения более года, поселиться у нее – после того как Валентина осиротела. Спали они в одной постели, и их любовная связь длилась с перерывами до июня 1922 года, пока ссоры о вступлении Валентины в комсомол не подорвали их отношения. Все это время родня Ольги мирилась с ее лесбийскими отношениями под семейной крышей, иронично говоря о Валентине: «Ольга, твой муж идет», – и отмечая, что «супруги» целуются, «но не так, как <…> женщины, а по-другому». Однако ввиду того, что девушка все чаще лгала семье и в гневе могла и ударить, Борис положил конец семейному эксперименту по адаптации. Он запретил Ольге поддерживать связь с ее возлюбленной и даже вынудил ее уволиться с места учительницы в школе при фабрике в Саратове (куда за ней поехала Валентина). По-видимому, он убеждал Ольгу рассмотреть предложения о замужестве от местных мужчин[247]. Выступая в роли отсутствующего главы семейства, Борис продемонстрировал маскулинный авторитет в своей семье и попытался навязать сестре гетеросексуальные нормы поведения.