arbeka

Когда за это платили, я говорил “спасибо ”.

Поэт Борис Слуцкий в своих мемуарах так вспоминает о встречах
с Бриками в предвоенные годы:

Первая настоящая книга стихов, которую я прочел по-настоящему, то
есть выучил наизусть, была красноватый кирпичик Маяковского. Первым
в моей жизни настоящим писателем был О. М. Брик.
Однако все это требует пояснений...
Мы изучали основательно: сначала стихи Маяковского; потом его
остроты — по Кассилю119; потом рассказы о нем — по Катаняну120; потом
мемуарные книги Шкловского121 и устные сказания...
Осенью 1937 года я поступил в МЮИ — Московский юридический
институт...
В нем был литературный кружок. Им руководил О. М. Брик. Я пробыл
в кружке без малого два года. Не помню, как часто мы собирались, однако
несколько десятков раз я слушал О. М., и несколько раз он слушал меня...
Многие преподаватели — целыми кафедрами — и многие студенты —
исчезли. Исчезли и целые науки, целые права, например хозяйственное
право... Науки исчезали вместе со всей людской обслугой. Незапланирован
ный смех в большом зале (имени Вышинского) вгонял лектора в холодный
пот. Он означал оговорку. Оговорка не означала ничего хорошего.
По пятницам в большом зале (имени Вышинского!) собирались ком
сомольские собрания и мы исключали детей врагов народа — сына Эйс-
монта122, племянницу Карахана123, племянника Мартова124. Исключаемого
заслушивали. Изредка он защищался. Тогда в зале имени Вышинского
становилось жарко — молодые почитатели Вышинского (это был Суво
ров института, пример для подражания) выходили на трибуну упражнять
красноречие, показывать свежеприобретенные знания.
В таком-то институте О. М. пришлось вести литературный кружок.
Кому кружок был нужен?
Многим.
Тем, кто тренировал ораторские способности на собраниях.
Тем, кто попал в институт случайно, как в самый легкий из гуманитар
ных — потому что не давалась математика, потому что тайно пописывал
и явно почитывал стишки.
Но кружок был нужен и мне
На лекциях было скучно. На кружке было интересно. Ходило человек
15-20.
В 1938 году О. М. было, наверно, около пятидесяти. Я не помню, как
он входил в кабинет, где обычно собирался кружок. Помню его сидящим.
Сверху вниз: лысина, проторенная среди тщательно постриженных волос,
просторный лоб, очки, за ними серьезные глаза, плотные плечи, хороший
костюм, свежая рубашка, тщательный галстук. Он, работавший с самыми
буйными и талантливыми головушками русской поэзии, сохранил осанку,
повадки, педагогику и в кружке, сплошь состоявшем из посредственностей.
Однако на этот раз резец обтачивал воздух.
Обычно бывало так: молодое дарование читало стихи (прозу писали
один или два человека). Потом высказывались — кто умышленно, в порядке
тренировки красноречия, кто неумышленно, искренне...
Потом Брик резюмировал: вежливо, серьезно, но окончательно.
Он не выделял среди нас никого. Ни на кого из нас не возлагал надежд,
со всеми был ровен и внимателен.
Зачем он ходил на кружок, почему не бросил его? Не знаю. Может
быть, нужны были деньги, небольшое почасовое вознаграждение. Впрочем,
Лиля Юрьевна напомнила мне записанный когда-то Бриком афоризм:
«Всю жизнь я делал то, что мне хотелось. Когда за это платили, я говорил
“спасибо ”».