не умел и не мог

[arbeka]

иначе писать не умел и не мог

((А потому, его "блог" был обречен на малую посещаемость.))
............
"Но герои Добычина могли бы расположиться в произведе
ниях Зощенко, как в собственном доме.
3
Его прямодушие меня поражало.

Он был не способен солгать.
Прочитав мой роман «Художник неизвестен», он пришел надув
шийся, расстроенный, долго молчал, а потом сквозь зубы про
бормотал, что ему понравилась только одна фраза: «Он пил чай
с деревянной важностью крестьян».
Молчаливость его подчас была причиной забавных проис
шествий
................
Мы переписывались, и у меня сохранились его короткие, пара
доксальные письма. Однажды он прислал мне три свои перепи
санные от руки миниатюры — это был подарок. «Город Эн» он
прислал мне с приклеенной на фронтисписе студенческой фото
графией. Он был человек легкоранимый, опасавшийся любых
оценок и считавший их — не без оснований — бесполезными, по
тому что все равно иначе писать не умел и не мог. Инженер-техно
лог по образованию, он работал в Брянске, но, занявшись литера
турой, часто и подолгу живал в Ленинграде. Он был прямодушен.
Благородство его было режущее, непримиримое, саркастическое,
неуютное. Он не «вписывался» психологически в литературный
круг Ленинграда и был дружен, пожалуй, с одним только Н. ^Чу
ковским, что не мешало ему называть его «Мосье Коля». Душев
ное богатство его было прочно, болезненно, навечно спрятано под
семью печатями иронии, иногда прорывавшейся необычайно
метким прозвищем, шуткой, карикатурой. Впрочем, он никого
обижать не хотел. Он был зло, безнадежно, безысходно добр.

Comments

Он существовал

[belkafoto.livejournal.com]

Почему в литературе тех лет его место — пусть небольшое —
считалось особенным, отдельным? Потому что у него не было ни
соседей, ни учителей, ни учеников. Он никого не напоминал. Он
был сам по себе. Он существовал в литературе — да и не только
в литературе, — ничего не требуя, ни на что не рассчитывая,
не оглядываясь по сторонам и не боясь оступиться.

стран ное в те годы для еврея лихое гусарство

[belkafoto.livejournal.com]

Из рядовых обличителей всем запомнился Наум Берков
ский — этому, как утверждают литераторы, знавшие его в пятиде
сятые-шестидесятые годы, трудно поверить. Судя по некроло
гам, он стал первоклассным (и прогрессивным) исследователем
западноевропейской литературы. Когда я рассказывал им об
этом собрании, они ахали и недоверчиво пожимали плечами.
В его речи были отвратительны не только позерство, не толь
ко снисходительность, небрежность, не только какое-то стран
ное в те годы для еврея лихое гусарство, но то обстоятельство,
что никто не заставлял его выступать.
Он по доброй воле старался убить Добычина и проделывал
это умело — не то что Добин.
— Добычин — это наш, ленинградский, грех, — кокетливо
сказал он.

[belkafoto.livejournal.com]

После прений слово было предоставлено Добычину. Он про
шел через зал, невысокий, в своем лучшем костюме, сосредото
ченный, но ничуть не испуганный. На кафедре он сперва помол
чал, а потом, ломая скрещенные пальцы, произнес тихим, глу
хим голосом:
— К сожалению, с тем, что здесь было сказано, я не могу со
гласиться.
И, спустившись по ступенькам, снова прошел через зал и исчез

[belkafoto.livejournal.com]

На следующий день Николай Чуковский позвонил мне,
взволнованный, расстроенный, и прочитал мне письмо Добычи
на. Леонид Иванович просил вернуть долги своим друзьям из тех
денег, которые (как он ошибочно предполагал) причитались ему
из «Красной нови» за предложенный рассказ, и прощался,
но как-то загадочно прощался. «А меня не ищите, я отправляюсь
в далекие края» — этими словами кончалось письмо.
— Как вы думаете, что это значит?
— Может быть, он решил вернуться домой, в Брянск?
— Да нет же! Я ездил к нему на Мойку. Пустая комната.
Ни белья в гардеробе, ни книг. В ящике стола — паспорт.
214
Через две недели Чуковские получили письмо из Брянска от
матери Леонида Ивановича. Она писала, что он прислал ей,
без единого слова объяснения, свои носильные вещи. «Умоляю
вас, сообщите мне о судьбе моего несчастного сына».

[belkafoto.livejournal.com]

На втором собрании центральной фигурой был А.Н.Тол
стой — его привезли из Москвы с целью утихомирить взволно
ванное общественное мнение. Он не выдвигал идеологических
обвинений — речь была построена тонко. Он не воспользовался,
как это сделал Берковский, близорукостью подростка, героя «Го
рода Эн», чтобы обвинить сорокалетнего инженера-экономиста
и писателя в политической близорукости. Он держался снисходи
тельно, доброжелательно и даже пожалел Добычина как челове
ка старого, отжившего, мертвого мира.
— В лице Добычина озлобленный, беспомощный завистник
жадными, но пустыми глазами следит за расцветающей жизнью,
за полетом молодости, и эта слепая зависть мстит ему, убивает
его, — говорил он (или что-то в этом роде).
Но «завистник» был одновременно безобидным мечтателем,
которого преследовали призраки несбывшегося счастья, — вот
здесь мельком было сказано о его загадочном исчезновении. И —
уже не мельком — о том, что ничего не произошло: к критике на
до относиться терпимо.
Знал ли Толстой, что его роль гастролера — позорна? Без со
мнения. Но он шагал и не через такое.
Федина не было на собрании. Он тогда уже переехал в Моск
ву. Но была его жена, Дора Сергеевна. В перерыве я подошел
и поздоровался с ней.
— Каков подлец! — громко сказала она о Толстом, не обращая
внимания на присутствующих.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне кажется, что Добычин покончил с собой с целью само
утверждения. Он был высокого мнения о себе. «Город Эн» он
считал произведением европейского значения — и однажды
в разговоре со мной даже признался в этом, что было совсем на
него не похоже.