на репетиции

[arbeka]

https://www.youtube.com/watch?v=5FcNqbN1cFk

Владимир Васильев и Екатерина Максимова на репетиции (1973)

Comments

[gama (from livejournal.com)]

@КЕА-р8й

hace 2 semanas

К балету равнодушен вообще, даже не люьлю....., но какие же они классные и настоящие, красивейшие люди, чистые и высокие. Сейчас таких не делают. Печаль печальная.

[gama (from livejournal.com)]

Екатери́на Серге́евна Макси́мова (1 февраля 1939, Москва, СССР, ныне Россия — 28 апреля 2009, там же) ― советская и российская артистка балета,

Влади́мир Ви́кторович Васи́льев (род. 18 апреля 1940, Москва, СССР) — русский артист балета, балетмейстер, хореограф, театральный и ТВ режиссёр,

[gama (from livejournal.com)]

Последний раз выступила на балетной сцене в 1999 году[10].

Написала автобиографическую книгу «Мадам нет» (Москва, 2003).

Екатерина Максимова скоропостижно скончалась 28 апреля 2009 года на 71-м году жизни в Москве во сне в собственной квартире[11].

[jlm-taurus.livejournal.com]

Максимова - внучка Густава Шпета
В ночь с 14 на 15 марта 1935 года был арестован. После окончания следствия (следователь Терехин) был осуждён по статьям 58-10 и 58-11 УК РСФСР, приговорен к 5 годам ссылки и отправлен в Енисейск, затем по его просьбе переведён в Томск, куда прибыл 24 декабря 1935 года. Жил в Колпашевском переулке, д. 9. Поддерживал знакомство с профессорами Н. И. Карташовым и С. В. Мясоедовым, также высланным в Томск Н. Эрдманом. Занимался переводами (переписка Шиллера с Гёте, «Три разговора…» Беркли и др.) Последняя работа Шпета: перевод «Феноменологии духа» Георга Гегеля (изд. 1959).

27 октября 1937 года арестован вторично, обвинён в участии в антисоветской организации и 16 ноября расстрелян. В 1956 году был посмертно реабилитирован.
22 февраля 2016 года в Москве на фасаде дома 17 по Брюсову переулку был установлен мемориальный знак «Последний адрес» Густава Густавовича Шпета
Вторая жена — Наталья Константиновна Гучкова, дочь К. И. Гучкова

Дочь — Максимова Татьяна Густавовна (3 сентября 1914 — 30 сентября 2011)[18] — журналист. Муж — Сергей Александрович Максимов (1912—1961), инженер[19]
Максимова, Екатерина Сергеевна — балерина. Муж — Васильев, Владимир Викторович.
***
Пока работали над «Галатеей», а потом и над «Старым тан­го», я поменяла, кажется, все гостиницы Ленинграда: жила и в «Евро­пейской», и в «Астории», и в «Англетере», и в «Октябрьской», и в «Мо­скве», и еще в каких-то гостиницах — и отовсюду сбегала. Дело в том, что наши съемки проходили по ночам (в другое время павильоны на студии не давали), я возвращалась поздно, голодная, а поесть негде. Идти в гостиничный ресторан — значит сидеть и ждать часа три. Ни­каких ночных магазинов тогда и в помине не было, а включать в номере электроплитку или кипятильник (чтобы хоть чаю согреть) не разре­шалось.

Повидаться ни с кем из друзей я в своем номере не могла — после одиннадцати часов вечера в гостиницу посторонние не допуска­лись. Ладно, гостям приходить нельзя, но и массаж сделать невозможно, массажиста в гостиницу вечером тоже не пускают. А мне действитель­но после целого дня репетиций и съемок необходимо массаж сделать! И вот тогда я в Кировском театре как-то столкнулась с городским начальством и попросила: «Помогите! Мне нужен массажист, а по гос­тиничным законам ему вечером приходить нельзя...» Из обкома пар­тии позвонили в гостиницу и указали: «Надо пойти навстречу народ­ной артистке!»

После чего каждый день повторялась одна и та же история. В гостиничном коридоре у дежурной по этажу на столе под стеклом лежала бумажка, заверяющая что «Максимовой разрешается иметь в номере мужчину после 23 часов». Но дежурная каждый раз останавливала Володю (театрального массажиста, который согласился мне помочь), подозрительно его оглядывала и спрашивала: «Молодой человек, а вы знаете, что после одиннадцати вечера в номере находить­ся нельзя?» И только после моего напоминания: «Посмотрите, у вас лежит бумажка», — эта «ключница» говорила: «Ах да, вы Максимова, вам разрешили мужчину» — и пропускала его. Тут, конечно, открыва­лись двери всех соседних номеров, все выглядывали и смотрели, как «к Максимовой шел мужчина» История с массажистом стала послед­ней каплей, и я взмолилась: «Поселите меня на улице Зодчего Росси! Дайте хоть какую-нибудь комнату в театральном общежитии!»

Так что во время съемок «Старого танго» я перебралась в об­щежитие Кировского театра, где многие проблемы сразу решились: и массажист мог спокойно приходить, и какая-то еда всегда находи­лась (я, со своим больным желудком, ведь еще и не всякую пищу есть могла: какие-нибудь магазинные пельмени на скорую руку никак не годились). Но у нас отличная компания собралась, где все друг о друге заботились. Причем в театральном общежитии я с тех пор останавливалась еще не раз, приезжая в Ленинград на другие съемки или на спектакли, и в разное время там проживали разные артисты, но атмосфера настоящего общего жития царила всегда.

Жили «об­щим столом», кто что имел — выкладывал, кто что умел готовить — тот и стряпал на всех, у кого находилось время — тот и стирал, и по­рядок наводил. Дирижер Женя Колобов, например, на всех щи варил — десятилитровую кастрюлю. Его жена, хормейстер Наташа Попович, котлетки домашние крутила...

Максимовой разрешается иметь в номере мужчину

[gama (from livejournal.com)]

Прэлэстно! Не возражаете, если прямо щас подвешу, с сылкой на Вас?

[jlm-taurus.livejournal.com]

...Выступая в провинции, ощущаешь совершенно другую атмосферу: мне есть с чем сравнивать, я очень много ездила и на зарубежные гастроли. И точно знаю, что могу отказаться от любой поездки в Швейцарию, в Италию, во Францию, скажу: «Простите, у меня здесь работа, я занята». Но вот от Перми не откажусь никогда в жизни! Допускаю, что для кого-то в Париже увидеть меня — событие: но приеду я в Париж, не приеду — от этого у них в жизни не переменится ничего! Потому что здесь, в нашей глубинке, выступления столичных артистов случаются один-два раза в жизни. Я не могла не поехать в Челябинск, я здесь все бросала: «Как хотите управляйтесь в своем Большом театре, в «Кремлевском балете»...» — и летела.

Потому что там видела «голодные глаза» людей, которые мечтали о встрече с искусством. А для артистов мой приезд разрешал еще и многие насущные проблемы, потому что на наши спектакли приходило все местное начальство, и я могла в тот момент добиться от них помощи для театра, для людей, которые там работают за нищенскую зарплату, в жутких условиях — но работают! Дать им буквально воздуха глоток — и я знаю, что могу это сделать. Помню, приехали мы в Горький, «Жизель» танцевали. В театре пол на сцене почти весь сгнил; люк, из которого появляется Жизель, развалился. Меня артисты просят: «Вы уж там скажите начальству» мы сами ничего добиться не можем.-» После спектакля городские власти банкет устроили: «Большое спасибо! Такой праздник! Приезжайте еще!» Я говорю: «Обязательно приеду, но вы сделайте все-таки нормальную сцену».

Возвращаюсь примерно через год — ко мне в театре все подходят, благодарят: «Спасибо большое, у нас теперь и сцена, и люк в порядке!».

Сильнейшее впечатление произвел на меня случай, который произошел в Пензе. Мы с Валерием Анисимовым приехали на юбилей местного драматического театра в составе делегации от СТД. Театра балетного в Пензе никогда не было, и балет в своем городе они в жизни не видели. Сцена, на которой предстояло выступать, показалась нам размером со среднюю московскую кухню, а на ней еще расставили стулья, чтобы рассадить всю труппу (как это принято на юбилеях). Программа праздничного вечера включала выступления Аллы Демидовой, Армена Джигарханяна, многих других артистов, а мы с Валерой собирались исполнить адажио из «Анюты».

И вот выхожу я на репетиции сцену посмотреть, и у меня какая-то тряпочка под ногами ездит туда-сюда Полотно, на котором мы обычно танцуем на балетной сцене, очень сильно натягивают, прибивают гвоздями, но здесь-то театр драматический, здесь это не предусмотрено. Пытаюсь встать на пальцы — и у меня одна нога до половины проваливается в какую-то дырку. Я в ужасе кричу: «Валера!!!» Ну невозможно здесь танцевать! Оглядываюсь на кулисы — там стоят работники театра, и у них глаза такие... За кулисами нас окружают и обреченно, без всякой надежды, спрашивают: «Вы, конечно, танцевать не будете?.. Может, вы просто выйдете на сцену — два слова сказать, поприветствовать?..» Мы с Анисимовым посмотрели друг на друга, и я сказала: «Танцевать мы будем, только нельзя ли пол канифолью натереть?» — «Да, да, конечно! Сделаем!» Уходим, Валера меня успокаивает: «Ничего, ничего, как-нибудь...» Когда мы вернулись в театр к концерту, опять заглянули в зал — как там сцена?

И увидели: какие-то люди ходят по сцене, что-то трут в ладонях. Спрашиваю в недоумении: «А что вы делаете?» — «Так вы же просили проканифолить». Поясню: канифоль надо раздолбить и потом из специальных леек распылять как пудру, чтобы балетные туфли не скользили, чтобы улучшить сцепление с полом... У них в театре, конечно, ничего соответствующего нет. И они как муравьишки — в руках держат по две глыбы канифоли — идут, и трут ее, и трут! Когда я это увидела — у меня просто сердце оборвалось! Поняла — как угодно, но мы будем здесь танцевать!.. И станцевали. Причем, когда все артисты театра расположились на сцене, пространства для танца осталось метров десять в лучшем случае. Валера меня только с места на место переставлял и вообще все время на руках держал, чтобы я на пол не становилась, в дырку не попала!.. Когда мы станцевали адажио, все артисты на сцене встали и весь зал встал. Такого отношения я не встречу ни в Пари-же, ни в Нью-Йорке, ни в Милане! Там тоже хорошо, там тоже прекрасно принимают, но там не будут тереть вручную канифоль...

[jlm-taurus.livejournal.com]

увольняют маму «как идеолога формализма» и вообще ненадежного человека. Дело в том, что издательство выпускало серию маленьких книжечек, брошюрочек (как библиотечка «Огонька»), посвященную лауреатам Сталинской премии — музыкантам. Среди других входили в нее и книжечки о Шостаковиче, Прокофьеве, Хачатуряне. Серию редактировала мама, и на всех книжках на обратной стороне указа­но — редактор Т. Г. Максимова. Теперь, когда начались гонения на этих выдающихся композиторов, маме предъявили претензии: «Как вы могли выпускать подобные книги?! И писать о том, что у Хачатуряна (или Шостаковича) — народная музыка?! Как вы могли это все про­пустить?!» Как будто именно мама присуждала им Сталинские пре­мии! Итак, ее поставили перед выбором: «Или мы увольняем вас по статье, или можем пойти вам навстречу — разрешить подать за­явление об уходе «по собственному желанию». Но в то время наше материальное положение оказалось просто катастрофическим: зар­плата мизерная, да еще я лежала в больнице со скарлатиной. Уходя «по собственному желанию», мама лишалась денег.

При увольне­нии же по статье администрация была обязана выплатить ей вы­ходное пособие: и мама решилась «продать им свою должность». Так мама опять осталась без работы, даже без всяких перспектив на работу — кто же возьмет в сотрудники человека, уволенного с та­кой формулировкой?! Одно время ей приходилось трудиться даже «нелегально»: мамина приятельница из издательства Академии наук заключала договор, брала работу на дом, а выполняли эту рабо­ту они вдвоем, и таким образом мама зарабатывала деньги. Позднее маму взяли уже в штат издательства, но фактически знаменитое ста­линское изречение — «Сын за отца не ответчик» — оправдалось только после его смерти; мамины злоключения окончились, и она работала в Академии наук в издательстве «Восточная литература» до самой пенсии.

"Мы тогда никакой «кремлевки» не знали, и нам объяснили, что ме­ня туда устроят, если будет официальное письмо от Большого теат­ра с просьбой сделать временное прикрепление. Но в дирекции те­атра возмутились: «Как это мы вам будем делать прикрепление, когда у нас масса других народных артистов, и даже дирекция еще не пользуется «кремлевской» больницей?!» И все тянули, все гово­рили, что такие вещи надо делать «в порядке общей очереди», в со­ответствии с «табелью о рангах»...

Володя пытался любым способом добиться прикрепления: куда только не ходил, кого только не про­сил! От нас ведь требовалась чистая формальность — письмо, бу­мажка от Большого театра. Ну и дали наконец от театра такую бумагу: просим прикрепить... и список человек на тридцать! Когда в «кремлевке» увидели этот список, за голову схватились: «Они там что, с ума сошли?! Это же целое дело — тридцать человек рассмат­ривать, согласовывать!» И все опять застряло на мертвой точке... А у меня случился очередной приступ, очередные дикие боли, оче­редная неотложка — я от боли уже просто лезла на потолок!

В то время в Кремле устраивался какой-то прием, куда пригласили и нас с Васильевым. Естественно, я никуда пойти не могла, а Володя, ко­торый в отчаянии просто не знал, что и делать, влетел по этому при­глашению на прием (где, конечно, собралось начальство всякое — секретарь ЦК ВЛКСМ Тяжельников, министр культуры Демичев, другие большие чиновники), ворвался туда буквально с криком: «Вы здесь пьете-гуляете, а там человек умирает, и никто помочь не хочет!» На таком нерве все выдал — это был уже просто крик души... Тут же последовал «звонок сверху», и, минуя дирекцию Большого театра, по указанию из Министерства культуры меня положили в «кремлевку».

[jlm-taurus.livejournal.com]

...года через два нам с Володей дали комнату в общежитии Большого за театральными мастерскими на улице Москвина. Это было такое счастье!

Общежитие состояло из четырех комнат: кроме нас там еще проживали два бывших артиста балета. Жили необычайно дружно, за нами все ухаживали, вечно нам чем-то помогали. Когда мы там по молодости устраивали разные сборища, то делали обычно так: у Марии Васильевны накрывали стол, у нас — танцевали, у дяди Левы — еще что-нибудь затевали, и все хо­дили-гуляли из комнаты в комнату.

Я, конечно, готовила, но так, понемножечку: в основном мама помогала. Мы же весь день проводили в театре. А маме тогда хлопот хватало! С утра она бежала к себе на работу в из­дательство «Восточная литература». В обед — по магазинам, потом к нам — приготовить обед, и только поздно вечером — к себе. Посуды вечно не хватало, и, если у нас собирались гости, приходилось тащить тарелки-ложки от мамы к нам. Когда гости приходили к маме — несли все обратно.

В том общежитии Большого театра мы впервые принимали иностранных журналистов. Французский журнал «Пари матч» считал­ся настроенным откровенно антисоветски, и вдруг корреспонденты именно этого издания выразили желание сделать с нами интервью. Тогда впервые «Пари матч» собирался публиковать материал о совет­ских артистах. Нам позвонили из Министерства культуры и сообщи­ли эту новость. Я сразу задала вопрос: — Вы понимаете, что мы живем в общежитии? И вооб­ще — как мы живем?» — Неважно! Вы сможете их принять? — Принять-то можем, но... — Неважно, примите!

Прибыли французы, заявили: «Неделю мы будем везде сле­довать за вами». И действительно, сопровождали нас на репетиции, на класс, в артистические, в столовую. Все снимали: как мы входим в театр, как выходим, как занимаемся, как день роводим... Наконец, собрались к нам домой. После репетиции прибегаю, предупреждаю наших «общежителей»: «Сегодня придут иностранцы!» — «Не вол­нуйся, все сделаем...» На кухне у нас окно было разбито, так они его закрыли Володиной картиной. Мария Васильевна говорит «Я сейчас фартучек надену и буду изображать вашу горничную». Поспехин подхватывает: «А я как будто портье, двери буду открывать». И дей­ствительно, они все это изображают. А я после репетиции пришла жутко уставшая; спрашиваю французов, очень надеясь на отрица­тельный ответ: «Не хотите ли вы перекусить?» — «Да, — отвеча­ют, — конечно, хотим!»

Делать нечего, иду на кухню, журналисты за мной, Володя им что-то рассказывает, Мария Васильевна в комнате стол сервирует, свечечки ставит, я готовлю яичницу — и в этот мо­мент картина, которая стояла вместо стекла в окне, падает на голову одному из французов! Он и бровью не повел, спокойненько картину поднял, поставил на прежнее место: «Все хорошо, все в порядке!» После яичницы спрашиваю: «Вы что будете — чай или кофе?» — «Чай, чай!» Опять иду на кухню и думаю: «Боже мой, сейчас еще чай заваривать!» — а я уже просто валюсь с ног! Смотрю — в чайнике за­варочном что-то такое черное колыхается. Ура! Можно не завари­вать: подогреваю, несу, разливаю по чашкам. Французы улыбаются: «Большое спасибо!» — пьют и наконец уходят. Тут я, совершенно без сил, надаю на стул и думаю: «Надо хоть самой чайку попить...» И по­сле первого глотка меня просто тошнит! Потому что в этом завароч­ном чайнике оказалось что-то такое, что пить явно нельзя! «Воло­дя! — кричу. — Что это?!» Он только недоуменно пожимает плечами. Бегу к Марии Васильевне, а она спокойно объясняет: «Помнишь, у тебя утром остался кофе, так я его слила в чайник, чтобы даром не пропадал». Выходит, я бедных французов напоила спитым кофе вместо чая!

Потом появилась статья в «Пари матч», где было написано: «Русские звезды балета получают мизерную зарплату, а на кухне вместе с Максимовой готовит еще пятнадцать хозяек» (тут они, прав­да, прибавили), и все в таком же духе. В Министерстве культуры разразился скандал! От нас потребовали объяснений, но мы не при­нимали упреков: — Мы сделали все что могли: даже вместо разбитою стек­ла вставили картину. Кто же виноват, что она упала им на голову?! И вообще — мы вас предупреждали! — А почему они написали, что вы так мало зарабатываете? — Да они написали, что мы получаем больше, чем на самом деле!