Они сошлись

[arbeka]

Они сошлись (А. Пушкин)

"В конце 1920-х в Париже Сергей встречает сына австрийского страхового магната Карла Тиме[нем.] Германа Тиме,

который становится любовью всей его жизни. Пара переезжает в замок Вейсенштайн[нем.], Матрей в Восточном Тироле. В 1930-е годы они много путешествуют по Европе[3]. В начале 1930-х годов отношения с братом Владимиром стабилизируются: Сергей даже знакомит его с Германом[5]. Утверждения, что Владимир Набоков якобы отказывался общаться с братом-гомосексуалом, не соответствуют действительности[9].
Арест и гибель

В 1936 году жена Владимира Вера была уволена с работы в результате усиления антисемитской кампании в Германии. В 1937 году Набоковы уехали во Францию. В мае 1940 года Набоковы бежали из Парижа от наступающих немецких войск и переехали в США последним рейсом пассажирского лайнера «Шамплен». Сергей, не зная об этом, по приезде в Париж застал квартиру пустой. Он решил остаться в стране вместе с возлюбленным. Однако, с учётом уголовного преследования гомосексуальных мужчин, они решили встречаться редко, чтобы не навлекать подозрений. Сергей работал переводчиком в Берлине.

Несмотря на предосторожности, Сергей в 1941 году был арестован Гестапо по подозрению в гомосексуальных контактах (параграф 175 УК Германии). После пяти месяцев заключения за отсутствием доказательств он был отпущен на свободу благодаря хлопотам двоюродной сестры Они[10] (Софии Дмитриевны Фазольд (урождённой Набоковой, 1899—1982), старшей сестры композитора Николая Набокова[11]) и взят под наблюдение. Однако после этого инцидента Сергей в бытовых разговорах начал активно критиковать нацистские власти. Точная причина его второго ареста не известна: Владимир писал, что его брата арестовали как «британского шпиона»[12]; некие соузники Сергея по лагерю утверждали то же самое в слегка изменённой версии: что он пытался спрятать сбитого английского лётчика[13]. 24 ноября 1943 года Сергей Набоков был вновь арестован по обвинению в «высказываниях, враждебных государству» и «англо-саксонских симпатиях[14]» и 15 декабря[15] отправлен в концлагерь Нойенгамме. В лагере ему присвоен номер 28631. Очевидцы сообщали, что в заключении Сергей проявлял незаурядную стойкость, помогал слабым и делился едой и одеждой. 9 января 1945 года за четыре месяца до освобождения концлагеря Сергей Набоков умер от дизентерии и голода[3][4]. Иван Набоков (сын Николая Набокова, двоюродного брата Владимира и Сергея) вспоминал, что после войны им часто звонили, разыскав их по телефонному справочнику, только для того, чтобы с благодарностью рассказать о мужественном поведении Сергея в лагере[16].

Герман Тиме был также арестован, а после направлен на фронт в Африку. По окончании войны он жил в своём замке, ухаживая за сестрой-инвалидом, и умер в 1972 году[4].
.................
In Frankreich war Sergej Nabokov vorübergehend mit dem polnischen Autor und Maler Józef Czapski (1896–1993) liiert. Die beiden wohnten zusammen in Châtillon, wenige Kilometer südwestlich des Pariser Stadtzentrums. Vermutlich ab den späten 1920er Jahren führte Nabokov dann aber eine Lebenspartnerschaft mit dem österreichischen Industriellensohn Hermann Thieme (1890–1971), und sie verbrachten wiederholt gemeinsam längere Zeit auf Schloss Weißenstein bei Innsbruck, das der Familie Thieme gehörte.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Летом в 1937 году я не без опасенья написала мою первую большую статью о Сирине [Привожу целиком русский перевод этой статьи в приложении.], а не просто краткую рецензию, - для бельгийского журнала La Cit? Chr?tienne - органа молодых католиков, многие из которых станут впоследствии известными в Бельгии политическими, общественными и литературными деятелями.

Получив журнал, В. мне пишет: "Я с интересом и волнением прочел твою статью о "Приглашении на казнь" - она, во-первых, прекрасно написана, а во-вторых, очень умна и проницательна". В другом письме, возвращаясь к этой статье и помня, что она была напечатана в католическом журнале, он замечает: "Ох, боюсь, не одобрила бы твоей статьи редакция, знай она все мои грехи".

В письме того же года В., сообщая, что он отправляет в Англию перевод своего романа, пишет: "Но уже новый замысел мелькает, как гора, в моем вагонном окне, то слева, то справа - и скоро высажусь и полезу - слышу уже грохоток осыпей".

Несмотря на все его усилия, на беспрерывную, изнуряющую работу и невероятную энергию, которую он проявит, - все это осложненное беспокойством за будущее, - положение В. все эти годы все так же неустойчиво.

Тут, мне кажется, все же необходимо опровергнуть слухи, исходящие от поздних поклонников Набокова, незнакомых с жизнью первой эмиграции, о том, что будто бы русское зарубежье не приняло и не поняло Набокова. Это не так: его появление было сразу же замечено, с выходом его, еще очень молодой, "Машеньки". Интерес к нему все возрастал, и ни один из писателей его поколения никогда не получал такие восторженные отклики со стороны старших собратьев.

[gama (from livejournal.com)]

прозаиков было меньше, чем поэтов. Но из последней категории только один Сирии был так щедро и безошибочно угадан и поддержан критиками и признан старшими собратьями. Никого так щедро не печатали зарубежные журналы и в Берлине и в Париже. Литературно консервативные, хоть политически и левые для эмиграции "Современные записки" и "Русские записки", не без опасения перед набоковским новаторством и не без раздраженья за его насмешливость по адресу Чернышевского и Белинского, были для него более широко открыты, чем даже для Марины Цветаевой. Маленькие периферийные журналы мечтали о его сотрудничестве, но, кажется, только "Новь" удостоилась его заполучить. На чтения Сирина слушатели приходили с неменьшим энтузиазмом и с большим любопытством, чем на Ремизова.

[gama (from livejournal.com)]

В сущности, оппозиция Сирину шла только из одного источника, откуда шли и словесные гонения, - от "Монпарнасцев" и от "Чисел", короче говоря, от двух Георгиев - Адамовича и Иванова. Я до сих пор не могу себе объяснить, чем было вызвано долгое неприятие Адамовичем Набокова и Цветаевой. Конечно, дело было не в зависти, Набоков конкурентом критику и поэту Г. Адамовичу никак не был. Может быть, была все-таки обида. Адамович, слово которого было так веско в монпарнасских кофейнях, мог быть уязвлен тем, что Сирину его одобрение и поддержка были не нужны. К тому же стоящий на другом полюсе эмигрантской критики Вл. Ходасевич был одним из самых ранних и верных ценителей Набокова. Все книги В. выходили одна за другой без промедления, сперва в толстых журналах, затем в издательствах...

Загадочно то, что писатель Сирин не пошел в западных странах, несмотря на поддержку "Nouvelle Revue Fran?aise", и в частности Жана Полана, игравшего там очень важную роль, несмотря на его знакомство с четою А. Черч и на его личный успех при частных встречах с иностранцами. По письмам В. видно, что он продал Галлимару "Отчаяние", написанное им в 1935 году, только в августе 1937-го, но оно не вышло еще и в 1939 году! В письме от 1939 года В. пишет, что французский перевод "Приглашения на казнь" только что откорректирован, но и этот роман выйдет у Галлимара только после войны...

У меня нет иностранных откликов той эпохи на книги В., но ни одна из них не стала бестселлером. Боюсь, что вряд ли даже окупились во Франции издательские расходы, и В., вероятно, как это бывает в таком случае, получил только задаток при подписании контракта.

О причинах такого скромного успеха В. в Европе можно только догадываться. Вообще говоря, русская современная литература тут мало кого интересовала, а использовать первую эмиграцию в целях антикоммунистической пропаганды в предвоенные годы никто не хотел. Несмотря на самое сталинское время, СССР скорее рассматривали здесь как явление положительное и могущее служить примером другим странам. Кроме Мережковского и Алданова, писатели-эмигранты переводились очень скупо. Из типично русских Шмелев шел лучше других. Ремизова, причислив его к сюрреалистам, поддерживал немного Галлимар. Бунин до получения Нобелевской премии не интересовал. Даже после премии книги его, по сравнению с книгами других Нобелевских лауреатов, расходились плохо.

Но вот, казалось, Сирин, с его западной культурой и его оригинальностью, с его замысловатостью, должен был себе тут найти читателей... Может быть, здесь сыграло роль то, что, если Бунин для западных читателей был слишком русским, Сирин был, или казался им, слишком западным писателем.

И так год за годом, в продолжение восьми лет, почти в каждом из писем В. ко мне - вопиет та же непреодолимая бедность, все те же заботы - от 1933 до 1939 года. В 1936 году мать его "живет впроголодь и больна", в 1939 "положение моей матери действительно страшное".

[gama (from livejournal.com)]

Уже с 1932 года Набоковым хочется покинуть Берлин, Германию, но нет денег, к тому же положение "нансениста" закрывает все границы для разрешения на постоянное жительство в другой стране. Для переезда нормально требуется контракт на работу да еще правительственное разрешение на этот контракт. Туристическую визу достать легче, хотя и не легко, но это не выход. Из Берлина в 1936 году В. пишет, что они серьезно подумывают о том, чтобы перебраться в наши края - в Бельгию, и спрашивает, нельзя ли на первых порах устроиться хотя бы не в столице, а в каком-нибудь курорте, не у моря, на зиму пустующем, когда цены понижены. Речь, конечно, идет о самых дешевых: "35 фр. (бельгийских) нам совсем не по карману". Через несколько недель В. возвращается к этому вопросу: "Может быть, будет дешевле снять 2 комнаты с кухней?"

Мы что-то находим в каком-то "Vieux Manat", из которого В. получает ответ "бисерным почерком", но в Бельгии отдыхать они не будут.

Последняя открытка из Берлина была послана мне 16 января 1937 года, следующие письма приходили уже из Франции, по-видимому, в этом году они и покинули Германию.

Продав Галлимару "Отчаяние" летом, "побывав больше месяца в Богемских лесах", В. и его семья отправились в Канны, где надеялись провести месяц, "если позволит Меркурий, увы, не слишком благосклонный к моим транзакциям". Только что увиденную им в Париже колониальную выставку В. считает "пошлейшей и бессмысленной".

[gama (from livejournal.com)]

Позднее В. в Ментоне. Там ему "замечательно пишется". Оттуда он запросит меня "подсобить" ему, напомнив, кто написал "Пословицы" и "Ад", у него это заскочило - "такие большие полотна, с маленькими неприятными фигурками". Я ответила: "Иеронимус Босх", но так и не узнала, для какой вещи ему понадобилась эта справка. О Босхе не нашла упоминания ни в одной из его книг.

В 1938 году опять письма с юга Франции. Н. живут в Мулине, в примитивных условиях, мечтая переехать в другое место, так как в Мулине военный лагерь, духовая музыка и "пальба за деревней". Там зато "Un bon choix (прекрасный выбор) бабочек". Фотографии двух самцов бабочек, пойманных в Мулине, помещены в "Speak memory".

Осенью того же года пришло к нам в Брюссель письмо с просьбой помочь сестре В. Е., оказавшейся в трагическом положении в Берлине со своим четырехлетним сыном. Виза в Бельгию была ей устроена, но ей удалось попасть, думаю, к ее счастью, в Швецию, оставшуюся нейтральной.

[gama (from livejournal.com)]

В одном из писем с юга В. пишет: "Мы сейчас находимся в русской, очень русской, инвалидной вилле, среди старых грымз на Кап д'Антиб". Дату установить не удалось, но, вероятно, с этой виллой связана слышанная мною в Париже история, за достоверность которой не могу ручаться.

Заведовал этой виллой как будто какой-то генерал, и, прежде чем туда отправиться, В., всегда помня о самолюбии своей жены, написал ему, предупреждая, что жена его еврейка и что он хочет быть уверенным, что никаким оскорблениям она там не подвергнется. Генерал ответил отменно мило, что он человек воспитанный, как и те, кто гостит в его вилле, и что ничего неприятного произойти не может, он за это отвечает. Набоковы поехали туда, и там вскоре их навестил кто-то из парижских литераторов и начал рассказывать столичные новости, но едва он произнес "Жид написал новую книгу", как генерал, близко находящийся и, конечно, об Андре Жиде никогда не слыхавший, побагровев от негодованья, набросился на гостя: "Я не позволю, милостивый государь, здесь браниться!.."

Зато, поскольку слышала это от самого В., могу с большей уверенностью рассказать о встрече В. с каким-то советским писателем, видно, посланным разузнать, можно ли Владимира Сирина уговорить вернуться на родину. Встретились они во "Флоре" на Сен-Жермен и пили там пиво, мирно беседуя. В., как всегда, с любопытством разглядывал всех окружающих и обратил внимание советского собрата на какого-то клиента, с жадностью читающего газету, - "смотрите, как он ее читает". На что его собеседник немедленно заинтересовался, какую, какого направления эта газета, и В. ему объяснил: "Вот отчего я никак не могу вернуться - мне важно, как читают, а вам важно, что читают".

[gama (from livejournal.com)]

В новогоднюю ночь 1938 года был последний в Париже бал русских писателей, и мы приехали в Париж. Не помню, были ли на этом балу Набоковы, но знаю, что собирались. В письме от декабря В. пишет, что они стараются устроить сына на одну ночь, найдя кого-нибудь, кто бы с ним мог посидеть. Там же он говорит, что исполнил мое поручение и попросил Вишняка послать мне октябрьскую и ноябрьскую книжки "Русских записок". Мелочь, показывающая, как В., даже в самых трудных обстоятельствах, исполнял самые ничтожные просьбы друзей. Он подробно объясняет мне, что Вишняк даром "Р. З." дать отказался, но уступил обе за 24 фр., из которых 10 фр. мне причитаются за стихи, а 14 будут авансом за следующие.

Есть у меня еще длинное письмо, никакой датой не помеченное, но в моей папке отнесенное к 38 или 39 году. Оно трагическое: "У нас сейчас особенно отвратительное положение, эта гибель никого не огорчает и даже не волнует". Все же Союз литераторов послал ему 200 франков. Им нужно набрать на билет, чтобы вернуться с юга Франции в Париж. В. пишет, что в такую минуту было ему особенно радостно получить письмо, напоминающее, что в Брюсселе есть еще друзья. Он с раздражением прибавляет: в Париже ходят слухи, что они сидят на юге для своего удовольствия - "эти завистливые идиоты не понимают, что нам просто деваться некуда".

[gama (from livejournal.com)]

Вид у него был в те годы ужасный, он был худ, кашлял из-за непрекращающегося бронхита и трахеита, страдал невралгией. Кочевая его жизнь (из-за выступлений и переговоров с издателями) отражается в его письмах, которые посланы то из Берлина, то из Парижа, то из Англии, да и парижские адреса никогда не бывают постоянными. В гостинице во время своих "турне" он не останавливается: всегда у знакомых, иногда в совсем некомфортабельных условиях, - у нас он жил в мансарде. Может быть, это скитание по чужим квартирам и вызовет после материального успеха странное желание обосноваться в старом паласе, чем-то напоминающем ему гостиницы его детства.

В марте 1939 года В. сообщает, что едет 3 апреля в Лондон, где 5 апреля будет читать у Саблиных, затем у неизвестных мне Чернавиных, и спрашивает меня, считаю ли я "ладной" его мысль приехать в Брюссель и дать русский вечер, или два вечера, один русский, один французский. Он мог бы прочесть по-французски главы из перевода "Приглашения на казнь". Он считает перевод Приеля прекрасным (чего я не нашла). Его планы - опять с семьей отправиться на юг "в загоне", так как "безденежье дикое", но все так же, несмотря на занятость и беспокойство, В. не забывает спросить, когда же он прочтет "интересный роман" Светика, и надеется, что мой "ручеек скоро опять зажурчит".

В апреле этого же года приходит от него из Парижа просьба подтолкнуть визу, чтобы заехать в Брюссель на обратном пути из Лондона. Паспорт у него все тот же нансеновский, но выданный уже во Франции и на удивительно короткий срок - от 21 марта 1939 до 21 июля 1939 года.

[gama (from livejournal.com)]

Так в последний раз побывал В. у нас в Брюсселе. Не помню, что и где он читал по-русски, а по-французски, мне кажется, в доме у Фиренсов - зала мы не нанимали.

То муж, то я приезжали иногда в Париж и, конечно, всегда видали Набокова или в малюсенькой двухкомнатной квартире, где они жили, или у Ходасевича.

С В. Е. были у нас отношения хорошие, но без той теплоты, а главное той простоты, которые существовали между В. и нами. Мне казалось, что В. Е. с ее твердым и повелительным характером свой узкосемейный круг - жена, муж, сын - считала самодовлеющим, замкнутым миром и единственным для В., писателя, необходимым. Другие допускались в него по необходимости и под ее контролем. Участие ее в творчестве В. уже тогда было неоспоримо, и я думаю, во всей истории русской литературы не найдется ему примера. Неизмеримо скромнее была роль, скажем, С. А. Толстой или А. Достоевской.

Недаром, случай редчайший, в переизданиях своих книг В., постфактум, приписал своей жене посвящения, которых не было в первых изданиях.

[gama (from livejournal.com)]

Под каблуком

((Так, конечно, будет неточно.

Однако, в непростых су-пру-жеских отношениях, Вера выгрызла себе место, которая не всякая дама могла бы от-хватить.))

...........

То муж, то я приезжали иногда в Париж и, конечно, всегда видали Набокова или в малюсенькой двухкомнатной квартире, где они жили, или у Ходасевича.

С В. Е. были у нас отношения хорошие, но без той теплоты, а главное той простоты, которые существовали между В. и нами. Мне казалось, что В. Е. с ее твердым и повелительным характером свой узкосемейный круг - жена, муж, сын - считала самодовлеющим, замкнутым миром и единственным для В., писателя, необходимым. Другие допускались в него по необходимости и под ее контролем. Участие ее в творчестве В. уже тогда было неоспоримо, и я думаю, во всей истории русской литературы не найдется ему примера. Неизмеримо скромнее была роль, скажем, С. А. Толстой или А. Достоевской.

Недаром, случай редчайший, в переизданиях своих книг В., постфактум, приписал своей жене посвящения, которых не было в первых изданиях.

[gama (from livejournal.com)]

От 1939 года у меня два письма от В. Одна открытка, написанная по-французски [Ввиду того, что Набоков стал американским писателем, интересно отметить, что в его письмах ко мне зачастую найдется немало французских слов и выражений, но ни одного английского.] - из-за цензуры, подписанная им за него и за жену, очень мила по своей встревоженности. Он просит дать о нас сведения, спрашивает, где моя мать (она успела из Берлина переехать во Францию в Розей ан Бри) и мой брат, он был тогда настоятелем Св. Владимирской церкви на Находштрассе в Берлине и благочинным церквей Западноевропейской Епархии в Германии. Там он и остался до самого входа советской армии в Берлин. Письмо заканчивалось: "Мы тебя целуем и любим". В последнем письме В. пишет о каком-то манускрипте. Прежде чем мне его послать, он хотел бы получить ответ от Когана: "Буду тебе благодарен, если нажмешь на него". О каком манускрипте идет речь, не помню, а Коган был издателем "Петрополиса" в Берлине. Он с 1936 года переехал в Брюссель, бывал у нас, но собирался перед неминуемой опасностью уехать подальше и, кажется, бедняга, выбрал Азию - никто не думал, что война перебросится и туда. С тех пор о Когане я ничего не слыхала

[gama (from livejournal.com)]

В том же письме В. пишет о своих попытках поскорее добраться до США, благодарит меня, что я написала об этом моей сестре Наталье, и сообщает, что пишет ей сам, прося ее также найти ему работу в Америке. "Единственная хорошая новость - это что Александра Львовна Толстая уже достала нам отличный афидевит. Зато денежная сторона ужасна". От Б. К. Зайцева слыхала, как они вместе с Марком Алдановым объезжали богатых евреев, собирая Набоковым деньги на дорогу.

[gama (from livejournal.com)]

Около 20 мая, когда Набоковы подходили ("Конклюзив Эвиденс") в порту Сен-Назара к пароходу, отчаливающему из Европы в Америку, в военном госпитале, где я работала сестрой, выгружали все больше и больше раненых, и в эти же дни муж мой после изнурительной, хотя и краткой, фландрской кампании брел, не признав бельгийской капитуляции, в Данкерк - чтобы пробраться в Англию. В немирном мире, где мы оставались до 1945 года, не было времени ни для литературы, ни для переписки.

"Кроме скуки и отвращения Европа не возбуждала во мне ничего", - пишет в своих воспоминаниях Набоков, хотя последние годы своей жизни он захочет провести как раз в "скучной Европе".

[gama (from livejournal.com)]

В 1944 году в Лондоне мы достали его книгу о Гоголе, в 1945 году - английское издание "The real life of Sebastian Knight" (Подлинная жизнь Себастьяна Найта), читали его и в "New Yorker'e"... И только в 1949 году, обосновавшись наконец в Париже и узнав от сестры адрес В., я написала ему и в ответ получила деловитое и четкое письмо от его жены. В. было уже некогда. Все же он прислал нам с милым автографом "Bend Sinister". Эта книга мне, впрочем, не понравилась. Я нашла в ней мало набоковской иронии и слишком много личной, не переработанной, ненависти к тоталитаризму.

[gama (from livejournal.com)]

"Лолиту" я прочла в первый раз в запрещенном парижском издании Жиродиаса. Была ли я скандализирована? Да, слегка. Мы еще не были приучены к такому жанру, но как прекрасны были описания, как всюду сверкало набоковское мастерство! Да и было в этой истории что-то очень трагическое, искупающее то, что не нравилось.

По удивительному совпадению, моя книга "The privilege was mine" о нашем пребывании в Москве с мужем в 1956 - 1957 годах вышла в том же нью-йоркском издательстве Путнам, что и официальная "Лолита". Я работала тогда на французском радио, писала по-французски исторические работы о России, бывала, хотя и начала отходить от такой потери времени, на литературных приемах и коктейлях. Когда появился французский перевод "Лолиты" у Галлимара, директор La Revue des deux Mondes, где я вела рубрику русской литературы, меня, естественно, попросил написать о Набокове. Поскольку моя статья в Cit? Chr?tienne о нем появилась в 1937 году и к тому же в Бельгии, и помня, что В. нашел ее не только "прекрасно написанной", но и "умной и проницательной", и поскольку мое мнение о нем как о писателе за эти двадцать два года не изменилось, я и взяла эту старую статью в основу новой...

Статья вышла в августе 1959 года (русский перевод этой статьи в приложении).

[gama (from livejournal.com)]

Моя сестра в своем письме от 4 октября 1959 из Нью-Йорка сообщила мне: "29 сентября уехали В. Набоковы в Европу на "Либерте" и в первом классе! В. был огорчен и недоволен твоей статьей в "Revue des deux Mondes". Не могла с ними спорить, так как статьи не читала. Но наша Ильина (тетка старших Набоковых) читала ее, когда была в Париже, откуда только что вернулась, и в восторге от нее. Захлебываясь, говорила, что статья длинная, блестяще написана и что она согласна с каждым словом. Она не знала, что ты "Жак Круазе" (этим псевдонимом, сохранившимся у меня со времени, когда я была военным корреспондентом, я подписывала в то время статьи и французские романы), и долго спорила, что статья написана не тобой, а мужчиной. Я ей не сказала, что В. не рад твоей статье, и она, как только его увидала, стала статью хвалить и превозносить до небес. В. говорит, что they quote (они цитируют) из твоей статьи и это ему вредит".

Не могла себе представить, чтобы что-нибудь могло В. тогда вредить, да и статья была благоприятна, но, может быть, и правда, именно из-за ощущенья, что В. больше не нуждается в дружественной поддержке - к прославленному писателю можно подходить без той мягкой симпатии, которую ощущаешь к еще недооцененному, - я написала более откровенно, что ли.

[gama (from livejournal.com)]

К неудовольствию В. я была, следовательно, подготовлена и, перечтя ее, даже начала подозревать, что именно его могло в ней раздражить. Ему могло не понравиться, например, замечание, что его судьба (за исключением случайного убийства его отца в Берлине) была, в общем, счастливее судеб его современников, молодых эмигрантов. И то, что, никак не сравнивая таланты Набокова и Хемингуэя, я презренное это для него имя привела в контексте, да и то, что, заканчивая статью, я упомянула, что этот год был годом Набокова и годом Пастернака. Даже еще и не зная отношения В. к "Доктору Живаго", я была уверена, что эта, в моих глазах прекрасная книга (и неудавшийся роман), В. понравиться никак не может.

Слухи о новом Набокове, никак не похожем на человека, с которым я была дружна до войны, до меня, конечно, уже дошли. Всегда хорошо знающий себе цену, В. начал чувствовать себя, по-видимому, Олимпийцем и ожидал неограниченного себе поклонения, к которому я не склонна по отношению к кому бы то ни было. В., в моих глазах, по-прежнему оставался замечательным писателем, и мы по-прежнему тепло к нему относились, памятуя прошлое, и собирались с радостью с ним встретиться, едва только получили приглашение Галлимара на прием в его честь.

[gama (from livejournal.com)]

В Галлимаре шел обычный в таких случаях кавардак. Щелкали фотоаппараты, вспыхивали фляши, ноги путались в проводах, бродили журналисты и техники телевидения, писатели, критики, приглашенные и вторгнувшиеся незаконно любители таких событий и дарового буфета. В одном из бюро В. давал интервью, и в тесноте и жаре мы ждали, когда он появится среди нас. Он вошел, и длинной вереницей, толкая друг друга, гости двинулись к нему. Годы ни его, ни меня, конечно, не украсили, но меня поразила, пока я медленно к нему приближалась, какая-то внутренняя - не только физическая - в нем перемена. В. обрюзг, в горечи складки у рта было выражение не так надменности, как брезгливости, было и некое омертвление живого, подвижного, в моей памяти, лица. Настал и мой черед, и я, вдвойне тронутая радостью встречи и чем-то, вопреки логике, похожим на жалость, собиралась его обнять и поздравить - но, когда он увидел меня, что-то в В. закрылось. Еле-еле пожимая мою руку, нарочно не узнавая меня, он сказал мне: "Bonjour, Madame".

Я всякое могла ожидать, но это - это не было похоже на В. Скажи он мне: "Ну, милая моя, и глупости же ты обо мне написала", или "а статья твоя идиотская", я сочла бы это даже нормальным при существующих в прошлом наших отношениях, но такая удивительная выходка человека, которого я помнила воспитанным, показывала в нем что-то для меня новое - и неприемлемое. Не мог же он думать, что я рассчитываю на какую-то там благодарность. Я отошла, позвала моего мужа, еще не успевшего дойти до В., и мы ушли, чтобы никогда больше не встретиться.

[gama (from livejournal.com)]

С ЧУЖИХ СЛОВ

Людей, знавших Набокова еще в Петербурге, за границей оказалось почему-то предельно мало. В Париже до сих пор живет Ирина Г.-К., с которой я давно дружна. Брат ее Саба был однопартником Набокова по Тенишевскому училищу и находился с ним в очень дружеских отношениях. Ирина Г., на несколько лет моложе своего брата, помнит В. как раз в те ранние годы. Раз, вспоминает она, Набоков ее очень обидел. Написанные ею детские стихи Саба показал В., и В. на них написал: "Большие поэты обыкновенно пишут грамотно". И. Г. помнит веселость юноши Набокова, его шарм и его необыкновенную чувствительность. Так, как-то во время футбольного матча В. неудачным ударом ушиб ее брата и страшно волновался, забегал его проведывать, звонил по телефону и никак не мог себе простить невольно причиненную другу боль.

Сразу после революции семья нефтепромышленников К. отправилась на юг, семья Набоковых оставалась еще в Петрограде. Оттуда В. отправил своему другу Сабе шуточное стихотворное послание в Кисловодск. Письмо датировано 25.10.17.

[gama (from livejournal.com)]

Конечно, все посланье написано по старой орфографии. Набоков бросает своему другу, тоже теннисисту, вызов на матч, сообщает, что в мае "я лежал в больнице, был у меня аппендицит" и "что сто рублей за мой автограф любой извозчик уж дает"...

В тридцатых годах семья К. обосновалась в Париже. По своим связям с Нобелями, тогда еще имевшими влияние на выборы Нобелевских лауреатов, отец Ирины и Сабы сыграл очень важную, если не решающую, роль в присуждении Бунину Нобелевской премии по литературе и вообще щедро помогал не только русским писателям и поэтам, но и простым эмигрантам.

[gama (from livejournal.com)]

После 12-летнего перерыва В. Набоков снова встретился, уже в Париже, со своими друзьями. Из Берлина в феврале 1932 года он пишет Сабе, "как хорошо и весело было встретиться опять - в каком-то термосе сохранилось все тепло прошлого", прибавляя, что это правда, "а не писательский рокот". Так как после Парижа в этом году он впервые был у нас в Бельгии, то отмечает и это событие... В. "провел в Бельгии три приятных, но утомительных дня" и хвастается, что с честью вышел из своих путешествий, "расторопно", - впрочем, потерял колодки и портсигар…

Сестре Сабы Ирине Набоков сперва задает загадку: "Мое первое - город в Бельгии, мое второе - последняя в гамме нота, мое третье - красивый француз, а мое целое - спа-си-бо". Ирина послала ему фотографию, он получил ее и считает, что, "скромно выражаясь, я вышел неважно". Рассказывает о перипетиях обратного путешествия. Болван кондуктор не хотел пропустить его чемоданы в купе - они были слишком тяжелы для одного человека, надо было их сдать в багаж, а так как один из них, большой, был без ключа, то он, чемодан, "от волненья и негодованья раскрылся, щелкнув зубами". Пришлось контролера подкупить, "а чемодан все продолжал содрогаться, и кричал галстук: прищемили!" - В. прибавляет: "Как видите, и я умею писать под Сирина".

В 1934 году еще одно письмо Сабе. Набоков, видимо, просил найти его брату Кириллу работу в Париже, но без разрешения на работу эмигрантам не давали визу. В. пишет, что его уговаривают приехать в Париж дать вечер, но он "тяжел на подъем". А ехать ему надо в связи с выходом его книг по-французски.

[gama (from livejournal.com)]

Привожу еще выдержку из письма Е. С. К. ее дочери - оно лишний раз свидетельствует о трагическом положении Набокова за пять месяцев до его отъезда в США.

18.12.1939

В. заходил на днях. Выглядит ужасно. Саба ему аккуратно теперь выдает по 1000 фр. в месяц (до сих пор получил 4000), но, конечно, ему этого не хватает. Теперь он получил три урока по 20 фр. Итого в неделю 60 фр. К нему приходят ученики. В Америке ему обеспечена кафедра и есть вообще перспективы хорошо устроиться, но сейчас он не может ехать, так как ждет квоты".

К. (как и мой муж и я) - сердечно привязаны к Набокову тех лет - тронуты его благодарностью, его щепетильностью - восхищаются его талантом, радуются теплоте своих отношений с ним...

Другая моя приятельница, кн. Нина Александровна Оболенская, знала В. в Берлине в 1922 - 1923 годах. Набоков тогда только что вернулся из Кембриджа, был очень светским молодым человеком, бывая не только в интеллектуальных кругах, но и в чисто светских. Его друзья смотрели на Набокова как на будущего великого писателя, все признавали его талант, ходили на его выступления. "Он читал по-особенному, очень живо и увлекательно". Как раз в то время он стал женихом - свадьба впоследствии расстроилась - Светланы, Светика З. Ей было тогда 16 - 17 лет, "она была высокая, хорошенькая девушка, с большими черными глазами, как-то по-особенному сияющими, с темными волосами и смугло-золотистой кожей. От нее исходили радость и теплота". Я позволяю себе упоминать об этой молодой любви Набокова, во-первых, потому что это было не то, что определяется словом роман, а, во-вторых, потому что Светлана - образ ее - отразился в некоторых женских героинях Набокова и к ней было обращено одно письмо с юга Франции, в 1923 году, копию которого она дала моей матери, по-видимому, желая сохранить память о почти детском своем увлечении. Кстати, из известных мне немногочисленных увлечений Набокова, кажется, только Светлана была брюнеткой.

[gama (from livejournal.com)]

С этой дамой, уже вдовой, я встретилась в Брюсселе почти сразу после войны и как-то невольно подумалось: "А что было бы, если бы"... А письмо ей, в 1923 году посланное Набоковым после разрыва, такое прелестное, живое, теплое, - хотя уже чем-то уж очень набоковское, то есть писательское и просящееся в антологию или, по крайней мере, в биографию. Судя по нему, В. работал тогда дровосеком на юге Франции, собирался поехать в Бискру, в Алжир... чтобы найти место, где "даже тени" Светланы не будет... (В своих интервью Набоков подчеркивал, что физическим трудом никогда не зарабатывал.)

Иным остался Набоков в памяти барона Андрея Витте - который встречал его в тридцатых годах в Лондоне у В. П. Волковой и у Саблеров. А. Витте на 7 лет моложе Набокова, и писатель показался ему порядочным снобом, "неприятно саркастическим" в спорах.

Поэт Анатолий Штейгер, много путешествовавший, собирался в Берлин, и, хотя к Сирину он, поклонник Адамовича, относился с пренебрежением, я посоветовала ему непременно встретиться там с Набоковым.

В длинном письме своем от июля 1935 года А. Штейгер мне написал: "Его (Сирина) можно встречать 10 лет каждый день и ничего не узнать о нем решительно. На меня он произвел впечатление почти трагического "неблагополучия", и я ничему от него не удивлюсь... но после наших встреч мой очень умеренный к нему интерес - необычайно вырос".

В январе 1937 года Фундаминский и Руднев привели Набокова к одной русской даме, живущей с дочерью в Париже. Эта первая встреча произвела на обеих большое впечатление, но почему-то дама эта записала в своем дневнике: "Какой страшный человек!"

[gama (from livejournal.com)]

Как-то по приезде в Париж в 1939 году, когда умерла мать В., зная, как он был к ней привязан, как страдал от невозможности ей помочь, я сказала при встрече с хорошо знавшим его (несколько профессионально) русским парижанином - не писателем: "Бедный Набоков! Вы знаете, у него мать умерла", на что, передернув плечами и удивленно на меня взглянув, мой собеседник заметил: "Ну, этот-то! Ему всё все равно".

Так и был до отъезда в Америку наш Набоков и Набоков других - двуликим Янусом.

Поселившись в Монтрё, Набоков, по-видимому, никого из старых своих друзей не видал. Посещали его там только его родственники и друзья его жены. Но, может быть, иногда и рад был бы он встретить и ранее знакомых ему русских почитателей...

В 1969 году, в поезде, идущем в Лондон, муж и я повстречались с русско-американским профессором "Эмеретюс" и его американской женой. Мы разговорились. Они побывали в Швейцарии. Там, в горах, увидали они знакомого им по фотографии знаменитого писателя, с сачком, охотящегося за бабочками. Преодолевая робость, они к нему приблизились и представились. В. был очень приветлив, улыбался. Охотно начал разговаривать. Но вскоре показалась В. Е. Она его позвала. Набоков заторопился, на ходу с ними попрощался и пошел на зов.

[gama (from livejournal.com)]

Позднее В. встречался с советскими и бывшими советскими писателями, т. е. представителями той самой пролетарской литературы, которую он так презирал. Рассказы об этих встречах я принимала не без скептицизма, но воображать эти аудиенции могла довольно легко. По-видимому, никто из посетителей не видал Набокова наедине, всегда в присутствии его жены. Могу себе представить, с каким чувством рассматривал В. представителей нового для него племени - вне зависимости от их талантов - бесконечно далеких от него людей, книги которых он не читал.

Верю, что он все же был рад в старости, что омертвелая, но все теплящаяся в нем надежда иметь читателей в России оправдалась и "в сущности совсем прозрачный" писатель Набоков стал известным в "стране немого рабства". На "великом просторе" появился читатель и "дикий" не остался "в неведении диком".

Мне труднее понять, чем может понравиться Набоков людям, которые, в сущности, - почти все из них - отрекаются от той России, которая вырастила Набокова, тому читателю, о котором он так зло отозвался в 1951 году как "о новом, о широкоплечем провинциале и рабе".

Один из моих друзей, посетивший Ленинград, спросил у одного молодого поклонника Набокова: "Что вам в нем нравится?" и получил ответ: "У него стиль аристократический", что опять-таки очень бы обрадовало Набокова.

Вижу, воображаю такие аудиенции, В., превосходно игравшего в созданного им для таких случаев Набокова, иногда и "паясничавшего" с рюмкой водки в руках. Один из ценимых мною советских поэтов утверждал, что, когда В. говорил о том, как почитают его в России, и когда он слушал о России, "слезы струились по его лицу". Впрочем, это сейчас же опровергал близкий поэту человек. Не могу себе представить "залитое слезами лицо" В. - вижу в этом благородную проекцию, тонкость души того, кто увидел Набокова таким.

[gama (from livejournal.com)]

Вторично же никто из раз побывавших собратьев не приглашался - контакт установлен не был, да и на чем он бы мог установиться? Даже не на общности языка - общности такой быть не могло.

О несостоявшемся свидании Набокова с Солженицыным ходит много версий, одна из них типично набоковская. Только сам Солженицын может правдиво об этом рассказать. Но все же и Бунин, и Солженицын гораздо более великодушно говорили о Набокове, чем он об этих двух больших писателях.

Не, совсем точно, что я в последний раз видала В. Набокова на приеме у Галлимара в 1959 году. Мне довелось его увидеть еще раз - к моему сожалению - на экране французского телевидения, и мне трудно теперь, как я ни стараюсь, отделаться вот от этого последнего виденного мною облика, еще более от меня заслонившего другой и дорогой мне образ. У молодого Набокова не было ничего нарочитого, и даже "провокационные" его утверждения в прошлом были не подготовлены, а выдуманы в ту же минуту, когда он их говорил.

А в грустную парижскую ночь заранее и тщательно подготовленная пьеса разыгрывалась на малом экране - знакомый мне когда-то Ариэль тяжеловесно дурачил не заслуживающих его презрения зрителей. Ни один жест, ни одно слово, ни одна улыбка не были бесконтрольны. Фишка за фишкой творчество Набокова, казалось, поглощал какой-то компьютер.

Незадолго до этой передачи французские зрители видали на том же экране вдохновенное лицо Солженицына, сосредоточенное, пронизанное волевой и духовной энергией, где не было ни игры, ни подтасовки. Одна правда. Повидав передачу "Апострофы" с Набоковым, один французский критик заметил: "Мы увидали Сальватора Дали, переодетого швейцарским нотариусом!"