это внутреннее чувство

[arbeka]

(("Где лучше? Где нас нет. А где нас нет?" /с/
Припомнился почему-то поэт Бездомный.))
..................
"Бездомность — одна из характернейших особенностей жизни совре-
менного человека.

Причем под «бездомностью», как читатель уже, вероят-
но, понял, я имею в виду вовсе не физическое отсутствие дома, квартиры,
какого-то угла. В моем понимании «бездомность» — это внутреннее чув-
ство какой-то неприкаянности, непривязанности, чуждости себя на всяком
месте. Бывают поразительные случаи, когда человек, не имея жилплоща-
ди (т. е. именно своей жилплощади), имеет тем не менее ощущение дома.
Я помню такую удивительную встречу с одной женщиной в Подмосковном
селе Филимонки.
С одной из этих женщин по оконча-
нии рабочего дня я разговорилась. Она жила «на птичьих правах», снимала
угол в ожидании, когда ей что-то предоставят в строящемся многоквартир-
ном доме. «Откуда вы приехали?» — спросила я, будучи уверена, что имею
дело с лимитчицей. — «Да я здешняя», — ответила она. — «Как? И живе-
те в чужом углу?» — «Да, я уезжала. Вышла замуж и жила с мужем на юге,
в Крыму. А сейчас он вот умер, а я вернулась сюда» — «А там негде разве
было жить?» — «Там у нас своя квартира была, но я хотела вернуться сюда,
домой» — «И оставили квартиру?» — «Оставила, никак нельзя было ее по-
менять» — «Очень хотелось домой?» — «Очень! Вы не представляете, как
я там все эти годы тосковала… Во сне видела свои Филимонки». Она си-
дела передо мной худенькая, в темном халате и косынке, свободно поло-
жив на коленях жесткие рабочие руки, и доверчиво смотрела на меня сво-
ими большими темными глазами. «Вы будете смеяться надо мной, может
быть… Некоторые смеются. Но я чистую правду вам говорю, я очень люб-
лю эти наши места. Я твердо знаю, что в целом мире, — во всем мире! — нет
лучше природы, чем здесь у нас в Филимонках. Вот посмотрите, как здесь
красиво!» Вечер наступал, хотя было еще совсем светло, но уже на лужок
возле фабричного управления и на близлежащий лесок опустилась легкая
дымка, стояла особая вечерняя тишина, в пруду неподалеку самозабвенно
квакали лягушки, и это была как бы песня такая наступающей ночи. Было
действительно очень хорошо, что-то сокровенное и глубокое открывалось
в наступающем вечере, что можно понять и увидеть только в тишине. В ти-
шине и только если смотреть на это и прислушиваться к этому с любовью.
Эта женщина так и смотрела на свои Филимонки. Она была здесь своя,
и это родное ей место согревало ее. А пышная природа Крыма ничего не го-
ворила ее сердцу. Я очень позавидовала ей: у нее был Дом, которого ничто
отнять у человека не может. У нее была родина. Ей было тепло в этом мире.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Ничего трудного в этой жизни не было, если не считать того, что мне ка-

залось тяжело таскать воду из реки сначала вверх по высокому крутому бе-

регу, а потом еще на третий этаж дома. Колоть дрова и печку топить я уме-

ла, в еде была неприхотлива. Еще в Нарьян-Маре, обнаружив на главной

улице «Культтовары», я купила себе маленький динамик. Но слушала его

нечасто, поскольку с детства не была приучена слушать радио целыми дня-

ми. Зато к концу первого моего года работы в Оксино кто-то дал мне «на

прокат» патефон. Я выписывала себе пластинки «Книга — почтой», и они

доходили целенькими! И слушала себе музыку, иногда целыми вечерами.

Такое все классическое, но очень популярное: «Приглашение к танцу» Ве-

бера

33

, что-то из «Пер Гюнта»

34

, арию Кончака

35

в исполнении Рейзена

36

, му-

зыкальные моменты Рахманинова

37

. А кроме того, я выписала себе «Роман-

газету», и, в общем, сделалась вполне самодостаточной в плане личной

жизни.

[gama (from livejournal.com)]

Иногда говорили о детях, иногда о родственниках, живущих где-то в дру-

гих местах, чаще же о засолке рыбы, о мочении ягод. Все это было мне совсем

не интересно, особенно когда женщины начинали рассказывать о перипети-

ях своих беременностей и родов. Мне при этом становилось как-то неудоб-

но. А они любили рассказывать об этом, что и понятно: все-таки это очень

крупное и значимое событие в жизни каждой женщины, но особенно приво-

дили меня в недоумение разговоры о пенсиях. Тщательно вычислялось для

каждого в отдельности, когда это будет да сколько при этом будут получать.

В среднем столько-то, да еще за стаж, да еще с учетом северных добавок…

Они и нам вычисляли, вновь приехавшим молодым девчонкам (нас прие-

хало одновременно в этом году трое: математичка, биологичка и я). Как-то

Мария Михайловна, полная женщина лет 50, сказала с улыбкой: «Как толь-

ко начинаем свой трудовой стаж, сразу же начинаем считать, сколько еще

осталось до пенсии». Я тогда этого начисто не понимала. А теперь вот пони-

маю.

[gama (from livejournal.com)]

Просто их угнета-

ло однообразие жизни. Я тогда не могла понять их просто потому, что еще

не успела осознать этого однообразия вообще, а кроме того, ведь я точно

знала, что через два года я отсюда уеду, и, стало быть, мое изменение обра-

за жизни было совсем близко. А они работали уже по 10–15 и по 20 лет.

И им казалось, что переход на пенсию кардинально все изменит. По край-

ней мере, не надо будет ходить каждый день на уроки и говорить все одно

и то же каждый год и в каждом классе. Я тогда во Владивостоке посту-

пила просто и решительно: я сломала свою только что начавшуюся (и,

как я уже отмечала, удачно, в общем-то, начавшуюся) карьеру, бросила

незащищенную диссертацию и вырвалась из Владивостока. Они не мо-

гли этого сделать. У них были семьи, дети, собственный дом, приусадеб-

ный участок. Подняться с места в неизвестную жизнь при таких услови-

ях было бы безумием. Я даже не знаю, удалось ли бы и мне так поменять

свою жизнь, если бы я не похоронила во Владивостоке свою маму. Долг

перед ней был все-таки очень сильным ограничителем в моих безудерж-

ных стремлениях.

[gama (from livejournal.com)]

С молодыми учительницами

я сошлась тоже не очень сильно. Нет, конечно, у нас было лучшее взаимо-

понимание и общие темы: например, отношения с учениками и установле-

ние дисциплины в классе. Это было у нас большой проблемой. Постоянный

шум в классе никак не удавалось преодолеть. Естественно, мы обращались

за подмогой в первую очередь к завучу. Завуч был человек сильный и жест-

кий, дети его боялись, побывав у нас на нескольких уроках, он собрал нас

всех троих в учительской и сказал: «Дорогие девушки, вы, конечно, понима-

ете, что на каждом вашем уроке я не могу присутствовать. Вам надо как-то

самим научиться наводить порядок. Я вам советую придерживаться такого

правила: если вы в классе — в классе тишина, если же в классе нет тишины,

то и вас нет в классе».

Я применила этот принцип, и он оправдал себя неожиданно быстро

и легко. Дети пугались, когда я уходила из класса, через какое-то время

от них приходил парламентер и говорил: «Валентина Федоровна, не сер-

дитесь, у нас уже все в порядке, мы больше не будем…» или что-то в этом

роде. Я, конечно, понимала, что они не меня боятся, а завуча. Завуча они

боялись очень сильно. Когда он присутствовал на уроке, это чувствова-

лось почти физически: тишина была такая, что шелест бумажки слышал-

ся на весь класс. Мне этот страх был неприятен. Но ничего не оставалось,

как пользоваться им.

Впрочем, скоро я изобрела собственный способ наведения тишины.

У меня всегда была с собой указка. И вот этой указкой, придя в раздраже-

ние, я лупила по столу, что было силы. Звук получался ошеломляющий.

[gama (from livejournal.com)]

Он слушал меня внимательно и вдумчиво. Потом сказал: «Утверждать-

то такие вещи все-таки надо». «Да я давала все эти планы Анатолию Ильи-

чу», — заверила я его. «Он с ними знакомился?» — «Не знаю, наверно, зна-

комился». Директор задумался. Видимо, он соображал, как же это выразить

то, что он мне собирался сообщить. Наконец, он сказал: «Надо бы осторож-

нее обращаться с программой. Должно быть утверждение педсовета, иначе

Вам могут предъявить претензии: зачем? почему?»

«До сих пор мне никто никаких претензий не предъявлял», — завери-

ла я его. И добавила простодушно: «И вообще, ко мне здесь очень хоро-

шо относятся…» Он собрал свои бумажки (мы беседовали с ним в пустом

классе), поднялся и пошел к двери, и тут его вдруг прорвало, и он ска-

зал мне то, что говорить не следовало: повернувшись ко мне вполоборота,

он вдруг сказал: «Да Вы знаете, сколько на Вас лежит уже материала там

в Нарьян-Маре, в окроно?» И быстро вышел, не дав мне времени задать

какой-нибудь вопрос.

Я осталась в полном недоумении.

[gama (from livejournal.com)]

Однако уехать отсюда в таком романтическом и даже сентименталь-

ном настроении мне, конечно, не дали. Директор по-человечески попро-

сил меня: «Если Вы больше не собираетесь к нам возвращаться, то я Вас

очень прошу, скажите в окроно, что едете сдавать в аспирантуру, пусть они

Вас уволят, а потом, если не поступите, обратно оформят на работу». К ди-

ректору я относилась хорошо и вполне могла его понять, у него уходило

из школы сразу трое учителей: Лена-биологичка (она устроилась в какую-

то лабораторию у себя в Архангельске), Ира Ясько и я. И он еще не знал, что

Тамара тоже ведет переговоры о перемещении в Усть-Цильму. Так что все

мы, кто приехал за эти два года, уезжали. И я пошла ему навстречу, сказа-

ла в окроно, что буду поступать в аспирантуру и если не пройду, то вернусь

(покривив при этом душой, так как возвращаться не собиралась ни в каком

случае), попросила, чтобы меня уволили концом августа, так как мне пола-

гался ведь еще отпуск, но они уволили меня концом июля, выплатив за от-

пуск деньгами, и таким образом устроили мне перерыв в стаже. Если бы

они этого не сделали, я бы получала в аспирантуре стипендию в размере

рабочего оклада (а рабочий оклад у меня был 120 руб., поскольку к обыч-

ной учительской зарплате добавлялись здесь «северные»), теперь же, с пе-

рерывом в стаже, я могла претендовать только на общую стипендию, кото-

рая составляла в то время 95 руб. Таким образом, мне устроили подлянку.

Это страшно меня оскорбило. Я бы могла им ничего не говорить, просто

прислала бы справку о зачислении меня в аспирантуру. Но я хотела вести

себя по-человечески с ними. Я взяла свои документы, молча вышла, не по-

прощавшись, постояла у запыленного окна в конце коридора, вытирая сле-

зы, но в конце концов успокоилась и сказала себе: «Все. С этим покончено.

Не пропаду я и с такой стипендией. А впредь мне наука. С учреждения-

ми — никаких сантиментов и никаких джентльменских соглашений, толь-

ко в контексте прав и обязанностей…» Потом я успокоилась и, в общем-

то, не могла не признать, что, конечно, они могли и учесть мои интересы,

но ведь и у них были свои интересы, чисто учрежденческие.

[gama (from livejournal.com)]

Я попала в комнату с философом Элей Черкасовой и экономистом Ма-

рией. Эля была, кажется, лишь немного старше меня, а Мария старше нас

обеих лет на пять. Обе они были гораздо опытнее меня в жизни. Эля была

уже замужем и развелась и хотела, как я понимаю, выйти опять. Она не-

сколько раз приводила к нам в комнату в качестве гостей мужчин. И мы

вежливо с ними беседовали, хотя это было не очень приятно, так как уровня

они были крайне примитивного, что, впрочем, признавала и сама Эля, бы-

стро дававшая им отставку. Мы с Марией таких попыток не делали. У Ма-

рии был физический недостаток — сухая рука, последствие перенесенного

в детстве полиомиелита, а я как-то уже сложилась по характеру как старая

дева и такой предполагала быть. Правда, в значительной степени бессозна-

тельно, так как вовсе об этом своем будущем не задумывалась.

[gama (from livejournal.com)]

Еще я сходила на «Горе от ума». Вроде бы известная пьеса. Со времен

школы остались в моей памяти какие-то «образы» и «разоблачения общес-

тва». Что нового можно было из всего этого сделать? И вот поднялся тя-

желый театральный занавес, а за ним белый прозрачный, и на нем начер-

тано: «Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом. Пушкин».

Зал тихо ахнул и умолк, отпал.

[gama (from livejournal.com)]

Тут же к нам приходил Захар, Ритин однокурсник. Он был, кажется,

якут или из других малых народов Севера. Он тоже устроил у них на фило-

софском такой шорох, как говорится. На каком-то семинаре (а может быть,

и прямо на экзамене) он выразил свое несогласие с Марксом по каким-

то аспектам. Выразил и твердо этого держался, хотя с ним пытались вся-

чески «работать». В конечном счете его отправили обратно в эту его Яку-

тию, а там его направили на перевоспитание на какое-то производственное

предприятие. Я помню, как Рита пыталась с ним беседовать, пыталась до-

казать ему, что он неправ. Не потому что хотела избавить его от высылки

и от прекращения учебы, а потому что сама она была уверена, что у Маркса

все правильно и что Захар ошибается, по недомыслию это говорит. Стыдно

признаться, я сама точно так же думала. Маркс был еще для нас вне крити-

ки, а этот представитель малого народа, умница, оказался гораздо проница-

тельнее нас. Потом-то мы и сами до этого дошли, но позднее, а он вот рань-

ше нас. Наверное, действительно был талантлив, во всяком случае, мыслил

[gama (from livejournal.com)]

Да, было у наших преподавателей в то время хлопот с нами. То вот такие

завихрения, то просьба о предоставлении убежища, то (что было гораздо

чаще) где-то в общежитии негров побили: очень нагло себя вели с девуш-

ками. Академик Александров позже говорил, что за время своего ректорст-

ва успел заработать шесть выговоров по партийной части. Однако при этом

философски добавлял: «Ну что ж, выговор не язва, с ним жить можно».