Про действительных

[arbeka]

Про действительных членов

((С одной стороны, мысль очевидная. "Не заменимы, не заменимы!" (Это Евтушенко или Вознесенский?).

С другой, а почему мы говорим только про людей?
Ведь наше животное происхождение не оспаривается.
Так давайте поминать всех мушек, динозавров и прочих орангутанов.

Моя мама рассказывала про козочку Маечку. Которая, в годы настоящей войны, давала молоко.))
.............
"Американский социолог Чарльз Кули как-то задался вопросом: явля-
ются ли те люди, которые уже умерли, членами общества? И оказывается,
по его выводам, что являются — и не только умершие, но и вовсе никогда
не существовавшие — да-да! Они такие же члены общества, как и мы, пото-
му что они оказывают воздействие на ныне существующих людей, а тем са-
мым и на общество в целом, в определенной степени формируя его. Пока
не изгладилась всякая память о них.

Comments

[nebotticelli-xl.livejournal.com]

Роберт Рождественский
https://ti-poet.ru/stih_klasik.php?b=451

Роберт Рождественский

[gama (from livejournal.com)]

Этих трех я постоянно путаю. Хотя Есенина от Маяковского отличаю слету... (смайл).

[gama (from livejournal.com)]

Мама повела себя более практично и мягко. С самого начала она не ста-

ла «поднимать шума» (хотя могла пойти жаловаться «по начальству», тог-

да была такая практика, которая часто себя оправдывала). И потом на бра-

коразводном процессе, когда ее спросили: «Как вы считаете, кто виноват

в распаде семьи?», — она ответила: «Война», чем сразу вызвала к себе сим-

патию всех членов суда и в зале (в зале было нас всего человек 5–6, вклю-

чая папу). Отец, как я поняла, пытался оправдываться сексуальной холод-

ностью мамы, что было, конечно, подловато. Но мама оказалась на высоте.

Они договорились между собой, и он обещал помогать нам деньгами, пока

я буду учиться. И помогал. Честно и регулярно высылал по 300 руб. в месяц

(это был конец 40-х — середина 50-х гг.). Я настояла, чтобы он высылал эти

деньги маме. Я не хотела иметь с ним отдельных, сепаратных каких-то отно-

шений. Писала я ему все реже. А мама писала регулярно, подтверждая полу-

чение денег и держа его в курсе наших материальных обстоятельств, иногда

советуясь с ним (она всегда ценила его ум).

Если бы это потребовалось, я сочла бы своей обязанностью помогать

ему денежно, ибо он мне помогал. Но и только. Где он есть и что с ним про-

исходит, я никогда не узнавала. Его судьба не касалась меня.

[gama (from livejournal.com)]

Заболела я в 9-м классе в возрасте 17 лет (1951 г.). Ауры были года за два

до наступления настоящих припадков. Я это хорошо помню, потому что пы-

талась объяснить маме: «Вот кажется почему-то, что когда-то все уже это

было и именно так: я говорила те же слова (а я знаю, что никогда раньше их

не говорила!), и ты сидела точно так же, и такой же был солнечный день…

И от этого так скучно-скучно вдруг… Почему это?» На что мама мне отве-

чала: «Выдумываешь ты пустяки какие-то». Мама-то знала, что я — вели-

кая мастерица выдумывать. Мне самой тоже все это казалось пустяками,

только интересными, любопытными пустяками. Меня интриговало — отче-

го это? И бывает ли так у других? И значения мы этому никакого не прида-

вали. Пока однажды, когда я сидела безмятежно и бренчала что-то на гита-

ре, наклонив голову к самым струнам, пришло это ощущение того, «что все

уже именно так и происходило когда-то», но не исчезло, а странно усили-

лось. Во рту вдруг стало тягуче, и мир исчез за какими-то плывущими ог-

ненными пятнами.

Когда я пришла в себя, я лежала на сундуке (на котором всегда спала,

это была моя кровать) и была в самом добродушном расположении духа,

как при обычном пробуждении. Если бы мама не рассказала мне, что был

припадок, я не подозревала бы ничего. Она была ужасно расстроена и ис-

пугана. На меня это, кажется, произвело не особенно сильное впечатление.

Ведь я не видела ничего. И до сих пор плохо представляю себе, как проте-

кает эпилептический припадок. Никогда с ним не сталкиваюсь, по крайней

мере, до сих пор не сталкивалась в своей жизни. Как в известном изречении

о смерти: когда он приходит, меня уже нет. Я теряю сознание за несколько

минут до его наступления. Хотя уже после этого, по свидетельству окружа-

ющих, совершаю еще какие-то вполне осмысленные действия. Например,

в университете раз припадок начался у меня в коридоре. Я хорошо помню,

когда потеряла сознание, — это было именно в коридоре, ничего подумать

я не успела, но, оказывается, я успела вбежать в какую-то аудиторию и упа-

ла уже там, а не в коридоре. В другой раз я успела выбежать из аудитории,

хотя совершенно не помню, чтобы я это делала или намеревалась делать.

После припадка, если он сразу не переходит в сон, бывает такое ощуще-

ние, что случилось что-то непоправимое, что все потеряно и ничего нельзя

поправить. Это когда я прихожу в себя — и рядом никого нет. Тогда бреду

куда-то в надежде найти кого-то, кто бы утешил меня. При этом нахожусь

еще почти в полном затмении и ничего не соображаю.

[gama (from livejournal.com)]

Однажды припадок случился со мной по дороге в школу. Я пришла пос-

ле него домой. И начисто не помнила, каким образом. Мама рассказала мне,

что я пришла, встала на пороге, сказала: «Мама, со мной опять “это” слу-

чилось», — и заплакала. Она мне помогла раздеться и лечь. Когда я при-

шла в себя, то ничего этого в моей памяти не было. Мама стала спрашивать,

как и что случилось. Я вспомнила отчетливо все, до момента потери созна-

ния, и после некоторых усилий еще, что мои валенки ступали по нетрону-

тому снегу, что снег был рассыпчатый, твердый, кристаллический, с жест-

кой стеклянной корочкой сверху. Мои валенки проламывали в этой корке

овальные следы — отверстия. Это я вспомнила визуально. А больше ниче-

го. Должно быть, я шла по тропке домой, и там, где тропка делала изгиб,

[gama (from livejournal.com)]

И еще одно явление не понятно для меня. Когда мама пыталась один раз

дознаться: как же это происходит? Что я чувствую перед и после? Я стала

объяснять и попыталась представить себе отчетливо это ощущение, чтобы

о нем рассказать, то возникла аура и припадок повторился. Мы с мамой тог-

да решили, что я вызвала его воспоминанием о нем. И с тех пор я запрещаю

себе вспоминать все, что связано как-то с этими ощущениями. Более того,

когда возникает аура, я изо всех сил пытаюсь отвлечься, переключить вни-

мание вовне. Я либо бегу куда-то и стараюсь что-то делать, либо начинаю

размеренно считать. Лучше всего говорить с кем-то о чем-нибудь посторон-

нем, но активно, так чтобы не допускать себя внутрь.

Врачи говорили мне, что все это — пустое. Предотвратить припадок не-

возможно. Если он не случается и аура благополучно проходит, то вовсе

не потому, что я с ним «борюсь», а так уж с самого начала было предназна-

чено. Так это или нет, я не знаю, но бороться с аурами продолжаю. А что мне

еще остается делать? Все-таки надежда.

Мама всегда замечала приближение моих припадков.

эротического отношения?

[gama (from livejournal.com)]

Но мама не отступилась и здесь. В этом смысле она была очень хоро-

шей матерью. Я знаю массу женщин, которые обожают тискать и целовать

своих детишек, без конца завывать над ними: «У, ти, моя сладенькая! У-тю-

тю, у-лю-лю», — и прочее, столь восхищавшее Корнея Чуковского. А когда

ребенок заболеет, они будут рвать на себе волосы, худеть и ходить запла-

канными, но не притащат к нему лишний раз врача, не подумают внима-

тельно, что же с ним происходит и как ему помочь. Не ласками, не слеза-

ми, а реально, делом. Моя мама была как раз противоположного склада.

У нее, по-моему, не было к детям такого эротического отношения. Она ни-

когда над ними не сюсюкала, не подстраивалась под их язык, а с самыми

маленькими говорила, как обычно. Как говорят мужчины, будто с равны-

ми. Я думаю, и со мной она вела себя так же. Но, когда надо было что-то

предпринять, она была тут как тут. И добивалась цели упорно, систематич-

но, целенаправленно.

[gama (from livejournal.com)]

И так

во всем. Анатолий был просто идеал.

А Тонька была — «фронтовая жена». И потом при случае вдруг выяс-

нилось, что Тонька иногда ругается матом. Для тети Тани это было потря-

сение. Ведь тетя Таня никогда даже не употребляла слово «черт». Она го-

ворила в соответствующих оборотах: «Ах, лихо тебя возьми!», «Нечистая

сила!» И это были самые страшные ругательства в ее лексиконе. Короче,

тетя Таня Тоньку невзлюбила, и Тонька чувствовала себя плохо и одино-

ко в этой семье (а жили они все вместе, в одном доме). Я помню, она иногда

приходила посидеть в нашу хатку. Наверное, она ощущала другое отноше-

ние к себе со стороны моей мамы, может, были даже какие-то акты поддерж-

ки, я не знаю. Но она приходила и иногда долго беседовала со мною, под-

ростком, о том и о сем. И я чувствовала, что там ее обижают, что ей плохо.

И я была на ее стороне. А к Анатолию, наоборот, я относилась отрицатель-

но, потому что как раз в этот период он стал сильно напиваться. Позднее это

перешло в пьянство.

[gama (from livejournal.com)]

Мне назначили курс лечения так называемыми кармановскими таблет-

ками (комната пошла кругом перед моими глазами, когда я приняла пер-

вую). Там был сложнейший график: сначала доведения нормы приема

до трех таблеток в день, потом такого же постепенного уменьшения вплоть

до нуля. Ходить нужно было в диспансер каждый день, для контроля. Мама

сняла для меня угол у каких-то чужих людей. Любопытно, что я совершен-

но не помню этих людей. Ни лиц, ни фамилии. Не помню даже, на какой

улице стоял дом. И дорогу в диспансер я бы сейчас не нашла. Весь год про-

шел для меня как в густом тумане. Я реагировала только на то, что оказы-

валось в непосредственной близости от меня, весь остальной мир как бы

не существовал. Хозяева — простые люди — с удивлением отмечали и об-

суждали со знакомыми тот факт, что человек может спать по 18 часов в сут-

ки и больше. Я-то думаю, что я вообще как-то не просыпалась и спала даже

тогда, когда ходила.

По нынешним временам ни один более-менее разумный человек не со-

гласился бы на лечение, не взвесив, чем ему это грозит. Он бы обязатель-

но потребовал информации о различных возможных побочных результа-

тах, стал бы читать специальную литературу. Мы с мамой ничего этого даже

не спрашивали. Мы были счастливы, что вообще кто-то взялся меня лечить.

Вероятно, силы воздействия лекарственных средств такого типа мы просто

не представляли себе и относились к ним, как, например, к кальцексу или

валерьянке. И вообще, мы верили в медицинскую науку, как в великое бла-

го. И, в общем, она меня вылечила, эта наука. Циклы распались. По оконча-

нии курса припадки стали реже, потом совсем редко. Потом раз в несколько

лет, потом остались только ауры. Врачи и до сих пор говорят мне, что лече-

ние прошло очень удачно. Удачнее даже, чем можно было ожидать.

Но были и последствия. Я считаю, что это лечение на несколько лет

буквально выключило меня из эмоциональной жизни. Оно оглушительно

подействовало на мою и так не шибко богатую сферу эмоций. И в течение

[gama (from livejournal.com)]

7–8 лет уже после окончания курса я продолжала жить как во сне. Сти-

мулы из окружающей среды доходили до меня с сильным запаздыванием

и как бы преломленные (как изображение через слой воды). Я всегда была

замедленная. Но в те годы это было что-то невозможное. Реакция моя на-

столько отрывалась от породившего ее события, что становилась совсем

неадекватной.

Я не знаю, отразилось ли это все на моей памяти. На нее в настоящее

время я не жалуюсь. Она вроде бы нормальная (по сравнению с другими).

Но, может быть, она могла бы быть лучше. Этого сейчас уже невозмож-

но проверить.

[gama (from livejournal.com)]

Я устроилась в Москве, и моя

поликлиника направила меня в диспансер на Мосфильмовской. В этом

диспансере была специальный врач для эпилептиков. Когда я добралась

до нее и рассказала все перипетии своей истории болезни, она как-то стран-

но и внимательно поглядела на меня и переспросила: «Вы говорите, вас

кармановскими таблетками лечили?» — «Да, — ответствовала я, — вторым

номером…» — «О, Господи! — воскликнула она, — как же вы морфинист-

кой-то не сделались?» Я обалдела и глядела на нее непонимающими глаза-

ми. Тогда она объяснила мне, что это были морфинные таблетки, и 80 или

90 % (сейчас точно не помню цифру) лечившихся ими стали морфиниста-

ми. «Вы знаете, — пояснила мне врач, — вы вытащили счастливый билет:

у вас, по-видимому, от природы есть способность не попадать в зависимость

от морфия…»

Вот так протекали мои отношения с этой несуразной болезнью и со спо-

собами ее лечения. Видимо, истинная правда, что Бог дает вместе с испыта-

нием и избавление от него.

[gama (from livejournal.com)]

Почему именно история? А не филология, например, хотя я очень лю-

била читать и анализировать прочитанное, почему не русский язык, хотя

я всегда ощущала очень острый интерес к слову, его смыслам и к измене-

нию этих смыслов? Думаю, здесь правильно сработала интуиция. Потому

что при выборе в такой неясной ситуации, в которой оказывается каждый

десятиклассник, не располагающий о выбираемом предмете и о предметах,

из которых приходится выбирать, самым даже минимумом необходимой

информации, большое значение имеет интуиция.

[gama (from livejournal.com)]

Я знакомилась с попутчиками легко. Рассказывала о себе очень охот-

но всю правду. Выслушивала их многословные рассказы. Тогда они еще

не производили на меня впечатления бесконечного повторения. Днем в ва-

гоне была необычайная жара. Вечером становилось холодно. Болели и пла-

кали дети. Женщины сразу же выменяли на самые вкусные лакомства ме-

шочек сухарей, который дала мне в дорогу мама. Мы помогали друг другу,

и между нами складывались дружеские отношения. Поезд шел долго. Мы

фактически наладили в своем купе временную общину. Я помню, что мне

жаль было с ними расставаться в Москве. А потом еще была пересадка. А по-

том до Ленинграда еще были сутки езды. Это было настоящее путешествие.

[gama (from livejournal.com)]

В дороге у меня испортилась микстура, которой нужно было запивать

таблетки (а курс лечения еще не совсем закончился), и я нарушила график.

Первоначально это ни на чем не отразилось. А у меня было много хлопот

и без этого. Я продолжала нарушать. С огромным любопытством я осма-

тривалась в Ленинграде. Делала первые очень робкие попытки его иссле-

довать, постоянно «терялась» в улицах и не могла найти обратной дороги.

Он был слишком велик для меня, такими масштабами я еще не привыкла

видеть. И ленинградцы с постоянной терпеливой своей благожелательно-

стью к приезжим и всяческим недотепам «выпутывали» меня, выводили,

объясняли, усаживали в троллейбусы и автобусы, предупредив кондукто-

ра: вот этой девушке нужно выйти там-то, объявите остановку, напомните

ей — она совсем не знает города. Меня доставляли к месту, как заказное от-

правление. На другой день я опять терялась. Экзамены в общем шли у меня

гладко. Но между третьим и четвертым у меня вдруг случилось три присту-

па в один день. И после этого я долго не могла прийти в себя.

Может быть, я с перепугу приняла после этого много лекарства или про-

сто не успела «очухаться», только на экзамене по немецкому я оказалась не-

трудоспособной: я вяло смотрела в текст, соображала с невероятным тру-

дом и не смогла перевести какого-то выражения из актива в пассив. Мне

поставили тройку, и я не прошла по конкурсу.

[gama (from livejournal.com)]

О Леньке нужно сказать побольше, мы учились с ним вместе во втором

классе нашей четырехклассной школы на Выселках. Он был очень слабо

подготовлен (был из очень простой семьи) и в третьем классе отстал. Где

он учился после четвертого класса, не знаю. И сколько классов удалось ему

кончить, также не знаю. Мы потеряли друг друга из вида, хотя жили в од-

ном поселке и даже не очень далеко друг от друга.

И вот летом 1952 г. мы с ним встретились. Мой двоюродный брат Вик-

тор женился на Ленькиной сестре, Нюське Колчиной. Он с помощью отца

и братьев построил себе избу на последней улице, которая выходила сво-

ими огородами прямо на выгон для скота. И вот на «влазинах» в эту но-

вую Витькину квартиру мы и встретились с Ленькой снова. И трудно было

не встретиться, потому что на этом событии были все Соболевские и все

Колчины. Тут я впервые в жизни напилась. Была очень вкусная сладкая

брага, пьешь ее, как компот, и никакого ощущения крепости! Потом толь-

ко она начинает проявлять свои свойства. Помню, как, стоя в пустой избе,

я с интересом наблюдала, как вокруг меня качаются стены. Тут и нашел

меня Ленька, поболтал сперва, а потом проводил домой. И, как потом выяс-

нилось, «положил на меня глаз».

Парень он был очень славный: мягкий, добрый, даже чувствительный,

всем готовый услужить, но не из корысти или лести, а просто по доброте

сердца. Конечно, вызывал симпатию. И мы с ним подружились.

Ухаживал он солидно, с полной ответственностью и уважением ко мне

(уважение проявлялось в том, что нельзя к девушке слишком быстро и ак-

тивно «лезть», надо походить вокруг да около достаточно долго. Сама про-

должительность этого «кружения» уже показывает меру уважения).

[gama (from livejournal.com)]

А между тем на курсе я осмотрелась и обнаружила, что я не одна, а нас та-

ких 7 человек. Мне объяснили, что мы называемся «кандидатами» и строго

запрещены. Но что преподаватели не будут нас выгонять. И даже что нужно

сделать самодельную зачетку и в нее ставить отметки и просить преподавате-

лей расписываться. Мы очень старались. Мы учились вовсю. Надо же было

нам себя зарекомендовать. Все-таки я была в самом трудном положении, так

как все другие были ленинградцами и жили с родителями. Они мне всячески

сочувствовали и помогали, чем могли. Скоро и вся группа втянулась в мое

«дело». Треугольник ходил в деканат просить, чтобы меня зачислили. Кажет-

ся, кто-то просил за меня из крупных светил — отец или дядя одной из моих

новых подруг. Я подозреваю, что мама моя тоже писала какие-нибудь жа-

лобные письма. «Я — женщина одинокая, дочка у меня одна, она так меч-

тала… уж вы ее примите, пожалуйста». Бесполезно было нам всем аргумен-

тировать, что есть закон и т. д. Деканат делал какие-то попытки. Сам декан

Кочаков

4

взял, наконец, свою палку и отправился со своей больной ногой

[gama (from livejournal.com)]

Он ходил туда три раза. Проректор отказывал. Ректор был в Гер-

мании. Ректором в то время был Александров

41

. Декан сказал мне, что рек-

тор может и не отказать, но надо идти к нему самому. И что он пойдет. Это он

меня утешал, когда я сидела и плакала в деканате после какой-то неприятно-

сти, которые случались со мной более или менее регулярно. Кажется, после

ссоры с Марией Васильевной. Я плакала и говорила: «Возьмите меня. Посе-

лите куда-нибудь в общежитие. Ну что вам стоит». Или что-то вроде этого.

Они мне объясняли, что не могут никуда поселить, пока я не зачислена, а за-

числить не могут, потому что есть приказ министерства. Мне чрезвычайно

трудно было что-то объяснить, потому что сложной механики формальных

отношений я не знала совсем, в механизмах зачисления и прочего не разби-

ралась совершенно, а просто апеллировала к ним, как ко взрослым, доказы-

вая, что мне плохо, и ожидая, что они что-то сделают. Что — я не понимала.

Я только чувствовала, что они хотят мне помочь. Что они — не бездушные

«рычаги» вероломного мира, с которым я поссорилась, что они не хотят вы-

полнять этой роли. И я прилагала все силы, чтобы расположить их к себе,

склонить, разжалобить, настроить в свою пользу. И сам Кочаков пытался

меня утешать. Утешать, потому что он понимал, что имеет дело с ребенком,

неразумным и беспомощным, надеющимся на какую-то абстрактную спра-

ведливость. Он был вовсе не добряк. И вообще фигура загадочная и несколь-

ко даже мрачная. Про него говорили (это дошло до меня уже много позже),

что он сажал людей. И говорили также, что он спасал людей. Вообще, он пе-

режил культ. А все, кто пережил культ не в нашей деревенской глуши, не-

сли на себе какие-то его отпечатки. Во всяком случае, он не был беспомощ-

ным поплавком. Он кое-что знал об этом мире, с которым я была в ссоре. Он

знал какие-то средства и каналы, которыми можно оказывать на него воздей-

ствие. В данном случае он воспользовался этим знанием для того, чтобы по-

мочь мне. Он добрался-таки до ректора. И ректор принял меня на свою ответ-

ственность. Он издал специальный приказ о зачислении меня в университет.

Я к тому времени уже совершенно адаптировалась на курсе. Я делала

успехи, получала только хорошие оценки, сдала сессию в свою самодель-

ную зачетку на четыре пятерки. У меня появились уже чисто учебные про-

блемы: продолжать ли учиться на искусствоведческом отделении, на ко-

торое я поступила сначала под влиянием того сильнейшего впечатления,

которое произвел на меня Эрмитаж, или перейти на историю СССР.

И на бытовом уровне я тоже как-то приспособилась. Здесь первый год

моей жизни в Ленинграде вспоминается мне бесконечным стоянием в оче-

41

Александров, Александр Данилович (1912–1999) — советский и российский

математик, физик. Ректор Ленинградского государственного университета (1952–

[gama (from livejournal.com)]

Иначе мы

не могли бы быть опорой друг для друга в духовном мире. И эта духовная

связь моя с мамой держалась очень долго. Она надломилась только с отъ-

ездом моим в Ленинград. Тут уж ничего нельзя было поделать: поддержа-

ние консенсуса требует постоянного и тесного общения, частого и развер-

нутого обмена мнениями. Одними письмами поддерживать это единство

невозможно.

[gama (from livejournal.com)]

Когда кто-то из учителей

меня спросил: «Нравится Вам здесь у нас?», — я искренне ответила: «Очень

интересно!» «А если бы Вам сказали, что Вы останетесь здесь на всю

жизнь?» — спросила далее моя собеседница. Я так же искренно ответила:

«Я бы повесилась!»

Через два года я уехала обратно в Ленинград поступать в аспирантуру.

И поступила. А по окончании ее меня направили уже в качестве преподава-

теля высшего учебного заведения во Владивосток. Но и там я не удержалась.

Сбежала через год. Связи, завязанные в Ленинграде, помогли мне устроить-

ся в Новосибирске, в Академгородке. Там я нашла себе среду. Осмотрелась

и решила: вот это то, что мне нужно. Здесь я и буду жить. Жить для меня

значило — работать. И работалось мне там хорошо… какое-то время. Позна-

комилась с москвичами (в новосибирском Академгородке в то время рабо-

тало много москвичей), и вот однажды, кажется, будучи в отпуске (а может

быть, в командировке), я жила на квартире у одного москвича. Был позд-

ний вечер, я стояла у окна где-то на 7-м или 8-м этаже. Город сиял россыпью

огней. Я долго смотрела на них, и какое-то чувство бродило во мне, пока

не оформилось вдруг в четкую фразу, и я совершенно определенно призна-

лась себе: я хочу здесь жить!

Сестра Т. И. Заславской

[gama (from livejournal.com)]

Буду-

чи историком по образованию, я интенсивно обучалась социологии, а сре-

ди моих знакомых наиболее интересными для меня были наряду с соци-

ологами также лингвисты, и среди них в первую очередь Майя Ивановна

Черемисина

2

, доктор наук, москвичка, человек необычайно смелых и нео-

жиданных (для меня) идей. Она несла в себе огромный запас культуры, ка-

ковым я в ту пору, конечно, не обладала (да и сейчас, пожалуй, в таком объ-

еме не обладаю, где уж мне! Я же не в Москве воспитывалась, в Сибири,

в маленьком рабочем поселке). Но мне хотелось «попользоваться» от это-

го запаса, и я довольно нахально «присосалась» к Майе Ивановне: я ходила

за ней хвостом, без конца пропадала у нее в гостях и все время вызывала ее

1

Аганбегян, Абел Гезевич (р. 1932) — советский и российский экономист, спе-

циалист в области организации промышленного производства, проблем производи-

тельности труда, заработной платы, макроэкономики, эконометрики, менеджмента.

Доктор экономических наук (1963), академик АН СССР/РАН. В 1966–1984 гг. —

директор Института экономики и организации промышленного производства Си-

бирского отделения Академии наук.

2

Черемисина, Майя Ивановна (1924–2013) — советский и российский лин-

гвист, доктор филологических наук, профессор Новосибирского государственного

университета, главный научный сотрудник Института филологии СО РАН, глава

[gama (from livejournal.com)]

Работу А. А. Потебни

4

«Язык и мысль»

5

я прочитала спустя лет 5 или 7.

Согласно концепции А. А. Потебни существует несколько разных набо-

ров смыслов у каждого слова, входящего в общенациональный язык. У не-

которых слов этих смыслов и оттенков больше, у других меньше. Соответ-

ственно, и понятия, обозначаемые этими словами, будут более богатыми

или более бедными. Но самое интересное заключается в том, что каждое

слово обладает не просто одним набором смыслов, а по меньшей мере тре-

мя уровнями, в которых эти наборы упорядочены. Один уровень — самый

простой и общепризнанный — это уровень общенационального языка: есть

4

Потебня, Александр Афанасьевич (1835–1891) — российский языковед, ли-

тературовед, философ. Член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской

академии наук, первый крупный теоретик лингвистики в царской России.

5

Потебня А. А. Мысль и язык. Книга впервые издана в 1862 г.

[gama (from livejournal.com)]

какие-то смыслы (или один смысл), который все люди, говорящие на дан-

ном языке, понимают одинаково и к которому все отсылаются, когда воз-

никают недоумения, — и именно этот смысл наиболее непререкаемый. Ему

противостоит субъективный набор смыслов, свойственный данному инди-

виду, где очень силен элемент эмоционального отношения к данному слову,

связанный с историей данного человека: где, в каких обстоятельствах, от ка-

кого человека он это слово впервые услышал, какие с ним связались у него

ассоциации и т. д. и т. п. Естественно, субъективный набор — самый богатый

и наименее поддающийся расшифровке в процессе объективного лингви-

стического анализа. Но есть еще промежуточная ступень — это язык дан-

ной группы людей, обязательно связанных между собой прямыми или кос-

венными социальными отношениями; язык обществ в старом смысле этого

слова, например, аристократов, купеческого общества данного города или

района, конечно — профессиональных сообществ, здесь это очевидно, по-

скольку даже терминологии возникают специальные и обязательные для

людей данной профессии; и более узкие группы обладают своим словоупо-

треблением, например люди, учившиеся в одном учебном заведении; в жар-

гонах и сленгах это явление выражено, мне кажется, слабее, потому что

здесь не столько добавляются и смещаются значения, сколько заменяются

сами слова или полностью заменяются смыслы общеизвестных слов. Такая

замена смыслов превращает жаргон или сленг во внешний признак принад-

лежности данного человека к данной группе, но поведение его управляется

не этими смыслами, а совсем другими факторами.

[gama (from livejournal.com)]

Но когда она что-то говорила, иногда отвечая на вопрос, иног-

да комментируя, я вдруг чувствовала, что она мыслит достаточно глубоко

и не банально. И что в ней идет такая же, как и во мне, работа, хотя, может

быть, и независимо от того, о чем мы с ней говорим. С ней можно было хо-

рошо говорить и обсуждать все эти сложные для нас проблемы.

Впрочем, и с нею весьма скоро разлучила меня жизнь. Она попала под

свои, китайские, репрессии. Причем и навет, и расследование, и наказание —

все происходило тут же в Ленинграде, среди китайцев, учившихся на нашем

факультете. В один прекрасный день они пришли в нашу комнату в ее отсут-

ствие, вытащили из-под кровати ее чемодан, раскидали все ее вещи, что-то

изъяли. И через какое-то недолгое время выслали Цин-ци в Китай. Провожа-

ли мы ее всем курсом (кроме китайцев, естественно) — в знак протеста. Эта

выходка произвела на всех очень тяжелое впечатление и подорвала во мно-

гих (и во мне в том числе) прежнее весьма благожелательное отношение к ки-

тайцам. Какое-то время мы с ней переписывались, потом письма перестали

от нее приходить. Последние письма были из какого-то района, куда ее на-

правили, по ее словам, «для воспитания». До чего дошло это воспитание,

не знаю. А хотелось бы узнать, что с ней теперь, если она жива еще, получить

весточку, может быть, встретиться, хотя это уж совсем, наверно, нереально.

Валк, Сигизмунд Натанович

[gama (from livejournal.com)]

Я очень внимательно прислушивалась к тому, что же от меня хочет Валк,

но он как будто ничего не хотел. Наконец, я поняла, что он всех нас студен-

тов (в основном студенток), занимавшихся у него, делит на людей своего

Валк, Сигизмунд Натанович (1887–1975) — советский историк, археограф.

Доктор исторических наук, профессор. Специалист по истории феодализма, рево-

люционного движения в России и другим темам

круга и «прочих». С первыми у него было тонкое взаимопонимание, он при-

глашал их к себе в гости и непринужденно беседовал с ними. Не только

о науке. Вторые-прочие же его просто не интересовали. Я попала в «про-

чие», поскольку по воспитанию своему была явно не из тех кругов. И не мо-

гла рассчитывать ни на какое внимание с его стороны. Он как бы заранее

посчитал, что из меня ничего не может выйти. Нет, он не собирался меня

«топить»: за довольно пустую курсовую работу на четвертом курсе он по-

ставил мне четверку, даже, по-моему, не прочитав ее до конца. Когда я это

поняла, я посмотрела на него с удивлением, он немного смутился, потом

с раздражением сказал, что невозможно же читать так мелко написанный

текст (я действительно писала очень густо и мелко, в каждую клеточку, —

привычка экономить бумагу, образовавшаяся еще во время войны, когда

каждая тетрадка была на вес золота). Я молча взяла свою работу, вежли-

во попрощалась и ушла. Я чувствовала даже не унижение, а гнев, в том чи-

сле и на себя, что я так долго не понимала всей безнадежности ситуации

и попросту потеряла много времени. Зачем мне были нужны его четверки?

У меня уже сформировался вкус к науке, я хотела работать по-настояще-

му. И знала, что свои четверки я и без него всегда заслужу, причем по делу,

а не так… неизвестно за что.

[gama (from livejournal.com)]

Приходишь в комнату, сидит небольшая компания, что-то обсуждают.

«Садись, — говорят тебе, — не слыхала новость? Одного мужика судили» —

«Ну да?» — «Да-да, по радио только что передавали. Дали ему десять лет.

Очень он возмущался, кричал: за что мне десять лет? Что я такого сделал?

Ну, назвал я Хрущева дураком… За оскорбление личности мне полагается

год!» Ему и говорят: «Правильно, тебе и дали год на оскорбление личности,

а девять лет — это за разглашение государственной тайны…» Что тут бу-

дешь возражать? Анекдот и есть анекдот.

[gama (from livejournal.com)]

и, вернувшись домой, ска-

зала маме: «Может, мне устроиться в свою школу работать?» Мама с го-

товностью повернулась ко мне, и глаза у нее были такие голубые-голубые,

просто светились голубизной. «Доченька, — сказала она просительно, — вот

было бы хорошо! Может быть, правда, хватит тебе учиться…» И она на дру-

гой же день (а может быть, в тот же самый) поговорила с Александрой Пет-

ровной. Да, та же самая Александра Петровна, которая учила еще меня в пер-

вых классах, все еще была директорам этой школы. Она сказала: «Пусть

возьмет свободный диплом, и я устрою ее на работу к себе». Но я подумала

и отказалась. Правда, мамина фраза: «Доченька… может, хватит тебе учить-

ся?» еще долго сидела во мне и горько укоряла меня. Она, если говорить

честно, и до сих пор меня укоряет, хотя мамы давно уже нет в живых, хотя

я сама уже теперь по возрасту старше, чем она была в то время, когда ей так

хотелось тихо жить в своем домике с любимой дочкой рядом. А могла бы

я составить ей эту радость последних лет ее жизни (оставалось их всего 6).

Но я оказалась на эту жертву совершенно неспособной.

Проведя июль месяц в своем поселке в неге и мечтательности, я уехала

в свою Архангельскую область с твердым намерением поступать через два

года в аспирантуру.

[gama (from livejournal.com)]

Местная женщина, с которой я успела познакомиться на пароходе, при-

гласила меня к себе переночевать. За ужином, которым меня гостеприим-

но угостили, я вдруг поняла, что с трудом понимаю местный говор. Фраза

произносилась слегка нараспев с выраженной певучей интонацией в кон-

це, но слова проговаривались так быстро, что звуки сливались, оставалось

вот это пение. Кроме того, были и какие-то свои слова. Ударения иногда

ставились в неожиданных местах. Впрочем, с этим говором иметь дела мне

не пришлось, так как и школьники, и учителя все говорили совершенно

нормальным среднерусским языком, правда, сильно окая (а учителя даже

и не окали, так как почти все были нездешние).