Достаточная княжна

[arbeka]

"М ы, конечно, жили в достатке, но не были богаты, особенно по
сравнению с другими семьями нашего круга.

Тысяча десятин пахотных
земель, из которых половина сдавалась в аренду крестьянам по низкой
цене, — такие владения, по русским стандартам, крупными не счита
лись. Было двести лошадей для полевых работ — тракторов тогда не
существовало; двести коров. Молочные продукты и прежде всего мо
локо ежедневно поставлялись на большой молочный завод Чичкина в
Москву. П о воспоминаниям матери, общий доход от молочного завода
составлял около 2 0 000 рублей в год, но, учитывая расходы на содер
жание фермы и на заготовку корма — свеклы, кукурузы и т. д.,
чистой прибыли было немного. Кроме того, некоторый доход приносили
фруктовые сады.
Я пишу слово «сад» — и перед глазами встают яблони моего де
тства.
....................
Княжна Зинаида Алексеевна Шаховская (франц. Zinaïda Schakovskoy, Zinaïda Chakhovskaia) (в замужестве Малевская-Малевич; 30 августа (12 сентября) 1906, Москва — 11 июня 2001, Сент-Женевьев-де-Буа, Франция) — русская и французская писательница, переводчица, поэтесса, военный корреспондент, мемуаристка, редактор из княжеского рода Шаховских. Печаталась также под псевдонимами Жак Круазе (франц. Jacques Croisé) и Зинаида Сарана (франц. Zinaïda Sarana). Сестра архиепископа Иоанна (Шаховского)[1].
.........
Родилась 12 сентября (30 августа) 1906 года в Москве в семье венёвского помещика князя А. Н. Шаховского (внук генерала И. Л. Шаховского) и его жены Анны Леонидовны, урожд. Книнен (правнучка Карло Росси). Среди предков отца — граф А. И. Мусин-Пушкин, открывший «Слово о полку Игореве», и князь Б. А. Четвертинский, любимец Александра I.

В 1920 году вместе с матерью и сестрами выехала из Новороссийска в Константинополь. Училась в американском колледже в Константинополе, в католическом монастыре в Брюсселе (1923), в Протестантской школе социального обеспечения в Париже.

В Париже короткое время представляла литературный журнал «Благонамеренный», основанный её братом Дмитрием. Выйдя замуж за художника С. С. Малевского-Малевича (ум. в 1973), надолго переселилась в Бельгию[2].

Во время Второй мировой войны участвовала во французском Сопротивлении. С 1941 года работала редактором Французского информационного агентства в Лондоне. В 1945—1948 годах была военным корреспондентом в Германии, Австрии, Греции, Италии. С 1949 года — в Париже.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

В белом платье, с белыми бантами, ненадолго укротившими мои не

покорные волосы, надев на шею ожерелье из «брелоков» в виде мини

атюрных яичек, в том числе и от Ф аберж е (эта цепочка год от года

должна была удлиняться), с крашеным яйцом в руке, я шла обменяться

троекратным поцелуем с родителями и слугами. «Христос воскресе! В о

истину воскресе!»

Три дня дома не готовили, чтобы слуги могли отдохнуть, и в эти

три дня ничего горячего, кроме чая, кофе и бульона, на столе не появ

лялось. Белые пирамиды пасох, высокие цилиндры куличей, целые око

рока, молочный поросенок, ростбифы и телячье жаркое, горы сваренных

вкрутую крашеных яиц, шеренги бутылок с вином, графины с водкой и

ликерами ожидали гостей. В первый день праздника визиты наносили

только мужчины. Отец, всегда воздержанный, возвращался вечером из

утомительного турне, перепробовав все, чем его угощали, будучи не в

силах отказаться, и клялся, что в другой раз ни за что не соблазнится.

Корзины белой сирени, розовых гиацинтов, пунцовых тюльпанов ясно

говорили, что зима далеко позади. И когда рабочие приходили свора

чивать ковры и закрывать чехлами мебель, а из чемоданов, куда убирали

зимнюю одежду, пахло нафталином, — я уже знала, что скоро опять

увижу Матово.

[gama (from livejournal.com)]

Мне исполнилось восемь лет, когда родители расстались. Тогда со

бытие это прошло мимо моего сознания, и лишь гораздо позже я поняла,

какие страдания причинила эта разлука отцу и сколь тяжелым оказалось

для матери принятое ею решение.

Ей было сорок два года. Как я уже говорила, она была больше

матерью, чем женой, и ее все сильнее заботило наше будущее — не

обходимость думать о нашем воспитании, о нашем устройстве, о карьере

моего брата. Х отя она была замужем, ей приходилось принимать реше

ния самостоятельно, а она не чувствовала в себе готовности нести такую

ответственность.

Отец упорно отказывался предпринять какие-либо шаги для полу

чения важного поста, хотя с его именем, связями и репутацией добиться

этого было бы нетрудно, — и мать сделала попытку навязать ему дол-

58

жность: не предупредив отца, на аудиенции у императрицы Александры

она выразила пожелание, чтобы ее мужу доверили какой-либо пост в

Санкт-П етербурге. О на полагала, что он не сможет отказаться от такой

милости императора. О тец удивился своему назначению, но он ничего не

знал об инициативе жены и, даже не посоветовавшись с ней, отклонил

столь любезно предложенное ему место, что, естественно, вы звало не

удовольствие Государыни и поставило мою мать в неприятное положе

ние.

Тогда-то она решилась на развод и согласилась выйти замуж з а И в а

на Александровича Бернарда, петербургского адвоката, чье имение

Проня находилось в двадцати верстах от М атова.

[gama (from livejournal.com)]

Потомок французских эмигрантов, И ван Бернард де Грав был пол

ной противоположностью моему отцу. Энергичный и предприимчивый,

он был чужд русской привычки полагаться на то, что все устроится само

собой, и, окончив учиться, постарался сделать себе состояние. Н евы со

кого роста, с живыми глазами и быстрой речью, крайне правый по сво

им убеждениям, человек этот, ставший очень ненадолго нашим отчимом,

казался именно тем, в ком моя мать могла наконец найти опору на все

случаи жизни.

Выпускник Императорского лицея, блестящий и в то же время серь

езный, дядя Ваня (так мы его называли) не имел ничего общего со сво

им тезкой из пьесы Чехова. Купив в Тульской губернии имение Проня,

он не удовлетворился ненадежными доходами от сельского хозяйства и

занялся сперва разведением чистокровных лошадей на собственном кон

ном заводе, а затем, недовольный результатами, построил крупный ви

нокуренный завод. П роекты роились в его голове: он думал о том, как

использовать на благо общества многочисленные природные богатства

Прони. Старый холостяк лет пятидесяти, он, по всей видимости, не

страшился, женившись на нашей матери, принять всю полноту ответст

венности, так долго лежавшей н$ ней.

Православная церковь допускает развод, но такому искреннему хри

стианину, как отец, терпимость эта не могла принести ничего, кроме тер

заний. Однако он дал согласие, взяв всю вину на себя, жертвуя собой р а

ди того, что могло, как он думал, составить счастье моей матери.

[gama (from livejournal.com)]

Ах! Удивительный день, когда со всей нашей семьей я выехала на

гатчинский аэродром и с замиранием сердца села рядом с Борисом в

самолет неимоверно легкомысленного вида, к счастью, неподвижно сто

явший в ангаре, — готовая улететь с моим возлюбленным даже навстре

чу гибели!

Ч ерез несколько недель, завершая тренировочный полет, Борис раз

бил самолет при посадке и получил серьезную травму. Как только стала

известна эта новость, я записала в дневнике, не испытывая ни малейших

угрызений совести: «Бог услышал мою молитву, и эта свадьба не со

стоится».

Ни в коем случае не следует доверяться бумаге. Старшая сестра

давно уже забавлялась чтением моего дневника, после чего возвращала

его в тайник, и я предпочла бы забыть, какого позора и каких унижений

стоила мне эта запись.

[gama (from livejournal.com)]

Большая

карта в кабинете дяди Вани ощетинилась флагами союзнических и

воюющих стран. Единственный брат моей матери, женатый на М аргари

те Пилсудской — племяннице маршала и будущего президента П оль

ской республики, погиб. М ой дядя Николай Анатольевич Чириков по

пал в плен при первом вражеском ударе, нанесенном по дивизии генерала

Самсонова. М оя тетя М ария Ш аховская умерла, заразивш ись тифом в

военном госпитале, где она была сестрой милосердия. О дна близкая зн а

комая нашей семьи сгорела в санитарном поезде. К моей матери прихо

дили с визитами дамы в траурных креповых вуалях.

[gama (from livejournal.com)]

Ещ е меня охватывал иногда непонятный страх — непонятный, по

тому что он возникал беспричинно, где угодно, в любой момент, но

только если я была одна. Этот страх нападал на меня, когда я была

занята игрой или погружена в книгу, лежала в лесу или сидела в своей

71

комнате. Вначале я ощущала неясное беспокойство; разрастаясь само со

бой, оно достигало кульминации. Я знала по опыту: стоит мне побежать на

поиски Наташи или позвать няню, и подступающее беспокойство рассеет

ся, но я ничего не предпринимала. Как зачарованная, ждала я прихода

этого страха. Он овладевал мною постепенно, расходясь, как круги по во

де, когда в пруд бросают камень; леденя сердце, он растекался до кончи

ков пальцев и ушей и сковывал меня. Все продолжалось какие-то секунды

или минуты, но я застывала, не двигаясь и не дыша, отдавшись во власть

этого необъятного и беспредметного ужаса, который не был ни страхом

боли или смерти, ни страхом перед призраками... А потом он отпускал ме

ня, я освобождалась и, встряхнувшись, становилась самой собой.

Возможно, я ничего не рассказывала матери, потому что не умела

объяснить происходящее. Н о воспоминания об этом настолько ярки, что

и теперь я иногда заново переживаю один момент: я лежала у кромки ле

са в придорожной канаве (стоило только перейти дорогу, я бы наткну

лась в саду на своих тетушек, чьи голоса были мне слышны) и созерца

ла облака.

[gama (from livejournal.com)]

ядю Ваню, человека в высшей степени уравновешенного, со дня при

езда в Проню летом 1916 года стали тревожить мрачные предчувствия.

Смутные и ни на чем не основанные, они не давали ему покоя. Однажды

по пути в Епифань — ехал он, по счастью, в коляске с поднятым верхом,

укрываясь от солнца, — его едва не убило шлагбаумом: сторож, поспешив,

опустил его раньше времени, когда экипаж въезжал на железнодорожный

переезд. Поднятый верх коляски смягчил удар, но это происшествие уси

лило страхи дяди Вани. В другой раз, снова собираясь по делам в Епи

фань, он накануне признался матери, что предчувствует какую-то

опасность, и она убедила его отложить поездку.

[gama (from livejournal.com)]

Был вечер середины лета. Дом уже погрузился в сон. После позд

него ужина все разошлись по своим комнатам. В столовой, дверь которой

ведет на веранду, выходящую в парк, мать и отчим, задержавшись за

убранным столом, продолжают разговор. Горничная М аш а убирает се

ребро. Внезапно застекленная дверь распахивается, и на пороге появля

ются двое в рабочих картузах. Один из них совсем молод, другой

средних лет, в белом пыльнике. У того, что постарше, в руках ружье.

Отчим и мать встают навстречу вошедшим. Вероятно, эти люди явились

просить помощи или сообщить о каком-то происшествии. «Ч то случи

лось? Ч то случилось?» — спрашивает мать.

Н е отвечая, младший из незваных гостей указывает старшему на

дядю Ваню: «В от он!» Т от вскидывает ружье. Дядя Ваня бросается на

него, и ему удается схватиться за ствол, уже наставленный на него в

упор. Завязывается борьба. М ать понимает наконец драматизм положе

ния. В ящике ее ночного столика лежит револьвер. Она устремляется

за ним, а ошеломленная М аш а роняет столовое серебро. Ближайшая

дверь спальни оказывается запертой — по одной из тех случайностей,

что всегда сопутствуют трагедиям, — и матери приходится бежать к

другой двери, выходящей в коридор. Не успевает она ее открыть, как

раздается выстрел.

[gama (from livejournal.com)]

— Н о почему вы убили моего мужа? — спросила мать.

— Чтобы пример подать. Н адо же с кого-то начать, к тому же

известно было, что он из крайне правых.

Тягостное свидание наконец окончилось; пришел конец и тому на

пряжению, в котором мы жили последние недели. Мне не известен ход

дела в суде, но память сохранила фамилию убийцы. Его звали Акулин.

Расследование, вероятно, тянулось долго. Возможно, вылавливали всю

сеть террористической организации, а правосудие в те времена было

нерасторопным. Убийц не повесили. Кажется, я припоминаю, что один

из них был убит накануне революции при попытке побега; другого, вер

но, освободили во время революции. Н е знаю также, способствовал ли

факт убийства моего отчима революционной карьере оставшегося в жи

вых убийцы. Никогда больше мы не встречали его на нашем пути —

ни на землях, занятых красными, ни в краях, взятых белыми

[gama (from livejournal.com)]

Все надежды матери устроить свою и нашу судьбу рухнули. Т а

поддержка, которой искала она у дяди Вани, очень скоро была у нее

отнята, — и тем самым словно бы получила оправдание принципиальная

непредусмотрительность, исповедуемая моим отцом. Второе замужество,

обернувшись для нее трагедией, ни к чему не привело, и хотя дядя Ваня

сдержал слово и успел завещать детям жены довольно значительное

состояние, оставив за ней право пользоваться им до нашего совершен

нолетия, — как оказалось позднее, оно не смогло обеспечить наше бу

дущее. С точки зрения общества, второй брак, конечно, повредил моей

матери, но лишь тот, кто плохо знал сердце Шаховских, мог подумать,

что семья первого мужа, да и он сам оставят ее. Едва распространилась

весть о смерти дяди Вани, мать стала получать письма от бывших свой

ственников. М оя бабушка желала только одного: вновь принять ее в

качестве своей дочери, а отец, не перестав любить ее, написал, что

когда-нибудь она, возможно, согласится воссоединить разлученную

семью.

Испытание было жестоким, и жестоким был урок. М оей матери

снова предстояло одной справляться с множеством проблем.

[gama (from livejournal.com)]

у режиму.

Тогда же тетя Катя, приехав к нам со своим младшим сыном, по

просьбе матери привезла с собой из Петрограда молодую портниху Л и

дию — очень красивую девушку с правильными чертами лица, темно

волосую, с коралловым ожерельем вокруг грациозной шеи. Замкнутая и

никогда не улыбавшаяся, Лидия не вступала в общение с домашними,

она усердно работала и ничего о себе не рассказывала. Тетя наняла ее

без какой-либо рекомендации, положившись на ее приятную внешность,

но однажды все же потребовались ее документы, для того чтобы от

править их в город и сделать отметку о новом месте жительства.

П о случайности, и з-за тесноты нашего жилища, я присутствовала

при разговоре между матерью и теткой. Обе выглядели расстроенными.

— Н о все-таки, ты представляешь себе? — говорила моя мать. —

«Желтый билет»!

П о тону, каким она произнесла слова «желтый билет», я поняла, что

речь идет о чем-то ужасном. Н а самом деле этот билет был ничем

иным, как удостоверением проститутки.

Лидию позвали в комнату моей матери, откуда она вышла с крас

ными глазами и еще более нелюдимым видом, чем обычно. Мало того,

что наша портниха оказалась в прошлом зарегистрированной проститут

кой: она вынуждена была оставить это ремесло, получив своего рода

«производственную травму» — заболев сифилисом. Ч то бы сделала на

месте моей матери нормальная хозяйка? М ать оставила Лидию в доме.

Наверное, молодым людям, всегда многочисленным в нашем доме, она

открыла правду о несчастной Лидии. С о мной же она ограничилась

объяснением, что у нашей портнихи туберкулез, очень опасный для де

тей, и потому мне нельзя ее целовать и всегда следует помнить об

осторожности, чтобы не воспользоваться по ошибке стаканом, из кото

рого она пила. Впрочем, зная о своей болезни, Лидия тщательно следила

за тем, чтобы не заразить других.

Добрые дела чаще всего забываются, но на этот раз доброта матери

не пропала даром, и в предстоящие нам трудные дни ей доведется оце

нить признательность Лидии.

[gama (from livejournal.com)]

Когда, уже в Париже, я прочитала книгу князя Ю супова об убий

стве Распутина, мне в голову пришла парадоксальная мысль. Благород

ное негодование, подвигнувшее князя Феликса, Великого князя Дмитрия

и Пуришкевича на освобождение России от этой роковой фигуры, по

влекло за собой на самом деле цепную реакцию событий, приведших в

конце концов Российскую империю к гибели. Представим себе на мгно

вение, что Распутина послушались, последовали его советам и заключили

еще до 1917 года сепаратный мир с Германией. Можно с большой

91

вероятностью предположить, что в таком случае Ленину со товарищи не

пришлось бы пересекать Германию в пломбированном вагоне, дабы р а з

жечь в России гражданскую войну. Тогда удовлетворенные заключен

ным миром солдаты демобилизовались бы, не чиня никаких беспоряд

ков, и стране удалось бы обойтись без продовольственных лишений.

М ы избежали бы революции, Великий князь и Ф ели кс Ю супов оста

лись бы каждый в своем дворце, а мое семейство — в М атове. П рихо

дится признать, что благородство и чувство чести способны привести

к катастрофам в жизни не только отдельных людей, но и целых народов.

Я вовсе не стремлюсь проповедовать пренебрежение к своему долгу. Я

просто утверждаю тот факт, что в политике излишняя щепетильность

губительна. И з - з а своей верности союзникам и погибла Российская им

перия.

[gama (from livejournal.com)]

ийственной войны.

Ш турмовать Екатерининский институт никто и не собирался. М ы

провели там еще несколько дней среди такой же неразберихи. Лишь

третьего марта (по новому стилю шестнадцатого) все мы, даже самые

младшие из нас, поняли, что окончилась целая эпоха. Накануне Импе

ратор отрекся от престола. Ученица первого, самого старшего, класса,

которой поручено было читать утренние молитвы, не решилась опустить

обычную молитву о Государе Императоре и его семье, запнулась, не

смогла заменить имя царя словами «Временное правительство» и разры

далась. Классные дамы поднесли к глазам платочки. Плакали старшие

ученицы, и мы заплакали тоже. Н е вполне понимая, что крылось за

этим изменением формулировки, мы ощущали тем не менее всю значи

тельность момента.

[gama (from livejournal.com)]

П од прикрытием революции начали сводить и личные счеты. Многим

людям приходилось ночевать каждый день на новом месте: обыски и

аресты чаще всего производились под утро. Так, однажды у нас поя

вилась, совершенно растрепанная, родственница нашей матери. М уж а ее,

полковника, только что арестовали.

— Если придут, — попросила она, — скажите, что я сестра мило

сердия.

Н аш друг Григорьев, полицмейстер, отправил семью в безопасное

место и был дома один, когда в дверь позвонили солдаты. Быстро

облачившись в белый фартук и колпак своего повара, с таким же

брюшком и такого же дородного, как и он сам, хозяин дома стал

водить незваных гостей по всем комнатам, по всем закоулкам своего

дома в поисках себя самого. Как только солдаты удалились, он «по

дался в бега».

Какому-то генералу удалось пропихнуть свой револьвер за окно, на

внешнюю часть подоконника, и таким образом доказать, что он безору

жен

[gama (from livejournal.com)]

сь в свете дальнейших событий простой ловушкой.

Когда князь Львов принял мою мать, она сразу заговорила с ним

о Ленине.

95

— Полноте, — ответил князь, — он не опасен. М ы его арестуем,

когда и где захотим, если сочтем это необходимым.

Перейдя затем к своим личным заботам, моя мать попросила у него

совета. У нее оставалось еще достаточно денег, чтобы уехать с нами в

Финляндию и там переждать.

— Д а нет, зачем же! Все скоро уляжется, восстановится порядок.

А долг сейчас у помещиков один: вернуться на свои земли и помогать

народу в осуществлении его новых задач. Люди доброй воли нам нужны,

и чем больше их будет, тем лучше.

Так же думал и мой отец, для которого жизнь вне России вообще

не имела смысла. Он приезжал в Петроград повидаться с нами, но тут

же воротился в деревню. В Матове все было спокойно, и отношения

отца с крестьянами оставались прекрасными. «Все образуется», — лю

бил он повторять. И в конце концов все решила телеграмма из Прони.

Управляющий сообщил моей матери, что крестьяне вот-вот все подожгут

и что он предпочитает уехать, так как больше не может нести возло

женную на него ответственность.

[gama (from livejournal.com)]

Д о своего отъезда

она успела получить предложение от Полякова, очень видного финан

систа, желавшего приобрести (риск в делах необходим) уральское име

ние, унаследованное нами от дяди Вани. Поляков предлагал миллион.

М оя мать как опекунша хотела получить за него несколько больше.

Сделка так и не состоялась, но, повернись дело иначе, мы ничего бы

не выиграли. Жребий был брошен. Рубль падал с каждый днем; экс

портировать капитал не представлялось возможным. Как большая часть

состоятельных русских людей, мои родители в начале войны отозвали в

Россию все свои деньги, о чем просил Государь.

[gama (from livejournal.com)]

Много родственников было у нас в Москве. С большинством из них

я виделась тогда в последний раз. Зеленоглазая красавица Варя, моя

кузина, сойдет с ума; старший ее брат будет убит. Младший, шестнад-

9 6

цатилетний защитник М анежа, куда во время октябрьских событий засели

юноши, сражающиеся против коммунистов, будет позже сослан, лишен

гражданских прав, проведет долгие годы в сибирских лагерях. После раз

облачения культа личности Сталина ему наконец разрешат вернуться в

Москву; отсутствие его длилось тридцать восемь лет. Я надеялась с ним

встретиться, но не пришлось: в самую ночь своего возвращения он скон

чался от инфаркта в нескольких метрах от дома, где я тогда жила.

[gama (from livejournal.com)]

Н о пока в древней русской столице ничего трагического не проис

ходило. Няня моя Клеопатра, пользуясь случаем, решила немного по

развлечься и тайком водила меня с собой. Память у меня превосходная,

и я помню до сих пор, как развлекались москвичи в памятном «Божьей

немилостью» 1917 году.

Я видела забавную евреиновскую «Вампуку» — оперу-пародию, где

влюбленная пара, нежно обнявшись, долго пела, не двигаясь с места и

с непоколебимой серьезностью: «М ы бежим, бежим, бежим...». «Э ф и

опы» воинственно бегали и распевали: «М ы э... мы э... мы эфиопы,

М ы про... мы про... противники Европы!» — а это уже было почти

пророчеством. В театре «Кривое Зеркало» я посмотрела и некий фарс

под названием «Судьба человека» — сатирическое представление о толь

ко что провозглашенном равноправии женщин. Двое мужчин, в кружев

ных пижамах, в локонах, натирали до блеска ногти (лака тогда еще не

изобрели), сидя в розовом будуаре, и болтали о пустяках в ожидании

своих супруг — мужеподобных, коротко стриженных, одетых в строгие

темные костюмы. Они возвращались домой к обеду, каждая из своего

министерства, неся под мышкой набитый бумагами портфель.

[gama (from livejournal.com)]

Я была все же достаточно взрослой, чтобы заметить, какая гнетущая

обстановка встретила нас в Проне. Управляющий сбежал. Слуги же,

австрийцы, Никита и Лидия дожидались нашего возвращения и распо

ряжений моей матери. О т них мы узнали, что, как только до деревни

дошла весть о революции, дудкинские крестьяне поспешили отпраздно

вать это событие на свой лад. Они сорвали печати, наложенные прави

тельством на спиртохранилище, и, торопясь напиться, не стали тратить

времени на то, чтобы разбавить спирт. Двое из них свалились в огром

ный чан, найдя там надлежащую смерть, однако остальные продолжали

пьянствовать, вытащив трупы из спирта. Пили, по словам некоторых,

даже пока трупы еще плавали в чане.

Возможно, чрезмерность этих возлияний на время парализовала их

действия, но вскоре они снова взялись за свое.

[gama (from livejournal.com)]

В начале осени к отцу пришла делегация из деревни Матово. Ходили

слухи о конфискации рощицы, посаженной отцом в дни его молодости.

Т ак не лучше ли было бы дать воспользоваться этим добром нашим

друзьям и ближайшим соседям? Матовский Совет решил начать вырубку

как можно скорее, так как зима была на пороге, но хотел сначала з а

ручиться нашим согласием. Н о тут отец разразился громоподобным гне

вом — такое с ним случалось. Ничто его так не возмущало, как

разорение того, что могло стать со временем источником богатства, даже

если богатство это должно было достаться не ему.

— Дураки! — кричал он. — Какой вам прок от молодых деревьев?

Дров от них вам хватит с трудом на одну зиму, а лет через тридцать

был бы у вас строевой лес, единственный во всей округе! Н ет, согласия

моего вы не получите. Никогда! Рубите, если хотите, но будете потом

локти кусать. Тем хуже для вас!

[gama (from livejournal.com)]

У моих родителей всюду были друзья и преданные им люди. О тец,

тот решил просто игнорировать новый режим, в то время как мать, тоже

совсем не вмешиваясь в политику, прилагала все силы, чтобы защитить

наше право оставаться в М атове. Е е смелость, умение говорить, автори

тет, которым она пользовалась у окружающих, делали ее врагом номер

один для местных властей. Вместе с тем узы, связывающие помещиков

и крестьян, казались еще очень прочными.

В эмиграции мне не раз приходилось слышать рассказы, подтвержда

ющие, что мои родители не являлись исключением; нельзя не признать,

что в те времена крестьяне вели себя не одинаково по отношению к по

томственным помещикам и к тем, кто приобрел свои имения сравнитель

но недавно. В той же Тульской губернии родители князя Оболенского*

(он возглавляет сегодня журнал «Возрож дение») были, как и мы, взяты

под защиту крестьянами, в то время как отец писателя Я . Горбова, кото

рый там же купил себе имение незадолго до войны 1914 года, был изгнан

из него крестьянами сразу после начала революции.

Так или иначе, новый режим, устав ж дать от крестьян желательных

ему действий, решил ускорить события и послал опытных пропаган

дистов.

К ак только в окрестностях появлялись эти «городские», мои родите

ли тотчас же узнавали об этом от дружески расположенных к ним людей.

Так, однажды нам дали знать, что в Холтобине происходит митинг.

П о своему обыкновению, моя мать тотчас же отправилась туда верхом в

сопровождении наших молодых людей. О на появилась в самый разгар

пламенной проповеди. Взгромоздившись на бочку, двое незнакомцев

наперебой призывали крестьян свернуть шею всем помещикам и покон

чить раз и навсегда со всеми угнетателями народа.

— Убейте их, и вы очистите от них страну и добудете себе побольше

земли. Помните, что новая власть объявила: «Зем ля — крестьянам!»

[gama (from livejournal.com)]

Тем временем мы потеряли значительную часть нашего «наличного

состава». Советская власть заключила Б реет -Литовский мир, и по при

нятым соглашениям австрийцы должны были возвратиться на родину.

Несмотря на горячее желание увидеть поскорее свою страну и родных,

некоторые из них, с Федором во главе, предложили моей матери ос

таться еще на некоторое время у нас, даже без жалования. Н о она не

сочла возможным на это согласиться. Т ак наши пленные — почти со

всем и не пленные — собрались в путь; все были взволнованы; мы

пожелали им счастья. М оя мать подарила каждому по увесистому зо

лотому перстню, так как русская валюта с каждым днем падала и за

границей служить не могла. Кухарка Настя, как и многочисленные ее

соперницы, плакала, не стыдясь своих слез. И Анюта ожидала австрий

ского ребенка, моего будущего крестника. Один лишь сапожник Карл

отказался возвращаться в Австрию; на свою беду он сошелся с Лидией

и остался в России из любви к ней и также и з-за заботы о своих

близких, ибо знал, что заразился от Лидии.

[gama (from livejournal.com)]

И мои родители услышали странный диалог:

— Чего в городе хотят от князей? — спросил представитель дерев

ни Матово.

— Во-первых, — ответил один из приезжих, — князей больше нет.

— Н у тогда чего хотят от товарищей из имения?

— Нам поручено их арестовать за контрреволюционные происки.

Р азве вы, товарищи, не понимаете, что время их кончилось? Достаточно

они вашей кровушки попили! Они вас эксплуатировали. Н о теперь вы

свободны — так выкиньте их вон. М ы и приехали, чтобы вам в этом

помочь. А они — паразиты, и все тут.

— Н у что ж, раз мы свободны, раз земля наша, так мы у себя

сами и управимся. Если мы хотим, чтобы они здесь оставались, нам

указания не нужны. Товарищи из имения нам не мешают. Когда они

нам помешают, мы сами их выгоним. Нечего посторонним в наши дела

влезать. Хороший вам совет: убирайтесь-ка отсюда, да поживей!

Тон, которым это было сказано, ничего хорошего не предвещал,

равно как и тот факт, что к этим четырем десяткам мужиков, явно

настроенным весьма решительно, скоро присоединятся еще три или че

тыре сотни гремячевских. Венёвские это поняли; все трое поспешили

смотать удочки и уехали ни с чем.

Этот новый вызов добавился к предыдущим обидам. Для властей

«товарищи из имения» оставались бельмом на глазу; долго так продол

жаться не могло.

[gama (from livejournal.com)]

Птицы еще не успели своим прилетом возвестить весну, как советская

власть опять напомнила нам о себе — на этот раз в облике молодого

человека в кителе, приятной наружности, коему было предписано начать

следствие по поводу контрреволюционных деяний «матовских вредителей».

Лейтенант Виктор Модлинский, молодой юрист из Харькова, происходил

из прогрессивной буржуазной среды; демобилизованный во время рево

люции, он после Октября назначен был следователем в неведомую ему

нашу губернию. И это было не случайно: такова была политика прави

тельства. Опасаясь, что между земляками могут возникнуть симпатии,

действующие в пользу тех, кого собиралась «ликвидировать» новая власть,

она посылала своих следователей, пропагандистов и карателей туда, где

они прежде никогда не бывали и где никого не знали.

117

Вежливый, но с ледяным лицом, Модлинский прибыл в крестьян

ской повозке в сопровождении двух товарищей; он не сомневался в том,

что увидит на месте «злостных врагов народа». Н о не успел он предъя

вить свой ордер на реквизицию одной из наших комнат (он собирался

вести на месте тщательное следствие), как ему сказали, что никакая рек

визиция не нужна; его примут как гостя. Это его успокоило: видимо, он

приготовился к иному приему. Ш ироким жестом он отправил обратно в

Тулу двух своих телохранителей.

Вечером его пригласили разделить наш семейный ужин — и дейст

вительно, какие могли быть в М атове преступные тайны, что нам было

от него скры вать? З а столом Виктор встретил офицеров одного с ним

возраста, с тем же опытом фронтовой жизни, явно озабоченных лишь

одним: как бы им и дальше продолжать жить в деревне, на земле. Ч ерез

неделю или дней через десять он уже подружился с теми, кому приехал

угрожать. Он говорил с отцом о сельском хозяйстве, с матерью о музы

ке и быстро убедился в том, что «враги народа» далеко не чудовища, ко

торых рисовало ему его воображение. Его малороссийский говор и неко

торые непривычные для нас обороты речи часто вызывали у нас улыбку,

но он не обижался. К тому же очень скоро несчастный Виктор, уже по

коренный общей атмосферой матовского дома, был окончательно «нока

утирован» тем, что всегда угрожает молодым. Он подпал под чары Ц ир

цеи — моей сестры Вали, которая разбила уже не одно сердце, в том

числе и двоюродного брата Александра.

Виктор был человеком честным. Сочтя, что при подобных обстоя

тельствах он не может продолжать порученное ему дело, он отправил р а

порт об отставке и остался у нас, как новый член М атовской коммуны.

[gama (from livejournal.com)]

Перевод моей матери из Венёва в М оскву, чудом спасший ее от вер

ной смерти, был устроен Валей и Дмитрием. Странное дело, но своим

спасением моя мать была обязана грозному Дзержинскому, главе Чека,

135

который, как и многие палачи, славился тем, что был добр к детям. М ой

брат как-то добрался до него. Он сказал ему, что крестьяне направили в

Венёвский С овет ходатайство с несколькими сотнями подписей, требуя

освобождения моей матери. Очень характерна первая реакция Д зерж ин

ского:

— Так это ж контрреволюция! Всех крестьян, поставивших свои

подписи, надо арестовать!

— М ож ет быть, проще было бы перевести мою мать в М оскву, —

заметил мой брат. — Волнение уляжется, а вам будет удобнее устано

вить, совершила ли она преступление или нет.

— Ч то ж, хорошо, я пошлю телеграмму в Венёв.

Тогда-то, поняв, что жертва от него ускользает, Венёвский С овет и

устроил описанное выше представление.

[gama (from livejournal.com)]

Невыразитель

ным голосом он рассказывал о побоище, учиненном восставшими

137

матросами Черноморского Ф л ота над офицерами. Гвоздем его повест

вования был следующий эпизод: в скафандре он спустился посмотреть,

как выглядели убитые офицеры на морском дне. « К ногам им привязали

гири, чтобы они не всплыли. Они лежали на дне; я их увидел, вспухших,

от лиц отделялись куски мяса, может быть, их жрали рыбы, но руки у

них поднимались вверх, будто трупы плясали. Они двигали руками,

смотрите, вот так. Блеск!»